Что если… (гет)

Автор: Zonga

— Я провожу вас за столик, — сказал метрдотель, затянутый в идеально подогнанный бархатный костюм бордового цвета. Подкрутив тонкий ус, он указал рукой в белоснежной перчатке в сторону сцены. — Самое лучше место для прекрасной дамы.

Эмили кокетливо улыбнулась и последовала за мужчиной. Поправляя сползающую с плеч меховую накидку, она осторожно ступала на высоких каблуках по лакированному паркету, огибая столики с посетителями, пожирающими её глазами. А как иначе? Это платье, состоящее из сотни тысяч алых бисеринок, сверкало в мягком свете ресторана, будто самый красивый рубин с огранкой за миллион долларов, и привлекало внимание каждого.

Сигарный дым и аромат духов плотно окутывали весь зал, заменяя людям воздух. В хрустальных бокалах плескался виски, бликуя на свету, а десятки голосов обсуждали загадочный иностранный коллектив, ради которого здесь сегодня все и собрались.

«Только настоящий ритм»Only original rhythm уже настраивали на сцене инструменты: продували саксофон, устанавливали контрабас и проверяли рояль. С места, куда проводили Эмили, она видела музыкантов, как на ладони. В тёмно-синих бархатных костюмах, с уложенными гелем волосами, они выглядели потрясающе, будто только сошли с киноэкрана.

Но не хватало самого главного.

Такахиро Мориучи появился на сцене, когда свет в зале уже приглушили, а софиты направили на музыкантов. Его алый пиджак моментально привлёк внимание всех слушателей, заставляя их замолчать и направить свои взгляды на лучший голос Японии.

У Эмили перехватило дыхание. Афиши, явно нарисованные на скорую руку, не передали и сотой части того обаяния и красоты певца, которыми он ослепил зал. Его раскосые тёмные глаза моментально пленили её, и она пропала. Как завороженная, она следила за тем, как он вышел в центр сцены и, обхватив микрофонную стойку обеими руками, поздоровался с залом.

Голос, не похожий ни на что из того, что она слышала ранее, коснулся её души, отчего невольно она прижала ладони к груди. Сердце гулко билось под пальцами в ожидании выступления, ради которого Эмили едва вырвалась со съёмочной площадки из цепких лап продюсеров. Сегодня вечером никто и ничто не встанет между ней и очаровательным исполнителем, в которого она заочно влюбилась уже тогда, когда впервые о нём услышала.

Гулкие удары клавиш рояля разрезали тишину, задавая ритм. Пальцы Томои Канки летали над чёрно-белыми полосами так быстро и так виртуозно, что у Эмили перехватило дыхание. Мелодия лилась, будто бурный речной поток, а когда в неё добавилось размеренное гудение саксофона, зрители одобрительно зашептались.

Рёта Кохама выдувал из своего инструмента такие звуки, которые, казалось бы, невозможно было извлечь из саксофона, но он делал именно это. Ловко перебирая кнопки, он играючи добавлял объём звучанию рояля. Когда же к ним присоединился контрабас, в исполнении Тору Ямасита, зрители взорвались аплодисментами. В этот миг Эмили поняла, что сплетники и афиши не врали — такой музыки она ещё никогда в своей жизни не слышала.

Свет софита упал на Такахиро, и в общий музыкальный поток влился чарующий голос исполнителя. Будто самый крепкий виски, он ударил в голову, опьяняя и заставляя раствориться в каждом звуке. Эмили не разбирала ни слов, ни смыслов, она тонула в потоке энергии, который дарила музыка этого заморского коллектива.

На столике у неё стоял бокал вина и фрукты, но она никак не могла к ним притронуться, зачарованная выступлением. Всё её внимание было направленно только на сцену, отчего все тревоги и дурные мысли забылись и потеряли значение. В этом мире не осталось ничего важнее разливающегося по телу безграничного счастья. Даже игра в кино не вызывала у Эмили столько удовольствия.

Она и понять не успела, как музыка затихла, а свет в зале стал ярче. Музыканты кланялись, а люди им аплодировали так громко, что в голове стоял гул. Эмили закрутила головой, не веря ни своим ушам, ни глазам, но реальность оказалась суровой — выступление, и правда, закончилось.

Эмили растерянно глядела на сцену, когда Такахиро посмотрел ей прямо в глаза. Сердце её зашлось в лихорадочном ритме. Он широко ей улыбнулся и подмигнул, после чего вместе с коллективом скрылся за тяжёлыми шторами. Душа рассыпалась на миллион осколков, которые, казалось, было уже не собрать воедино.

Осушив бокал вина, она горько подумала, что зря не взяла с собой цветов. Так у неё хотя бы был повод заговорить с ним. Но совсем скоро судьба дала ей второй шанс, ведь музыкант сам подошёл к её столику и, коротко кивнув, присел на стул рядом с ней.

— Меня зовут Такахиро, — с лёгким акцентом представился он, хоть его имя и знал каждый в этом зале. — Могу я услышать ваше имя, прекрасная незнакомка?

— Эмили, — ответила она и обворожительно улыбнулась. — Очень рада нашему знакомству.

И она сказала чистую правду, ведь ещё утром даже и мечтать не могла, что лично познакомится с Такахиро Мориучи — золотым голосом Японии, в которую она с самого детства хотела попасть. Кажется, в этот вечер её мечты, наконец, начали сбываться. И флиртующий с ней очаровательный мужчина был тому подтверждением.

Автор: MellowBee

— Only One Reality, вы чего, спите? Ваш выход! — Распорядитель, цыкнув, отпустил ручку двери, и из-за нее раздались его удаляющиеся шаги.

Рёта приподнял голову с диванчика и осоловело огляделся:

— А? Что, нам уже играть, что ли?

— Бинго. — Така улыбнулся ему через силу.

«Я, что, единственный, кого снедает волнение?» — пронеслась у вокалиста в голове привычная мысль. Ответ был почти очевиден.

В комнате отдыха, под светом хромированных ламп — прямиком из пятидесятых — все было расставлено, словно фигуры на видавшей виды доске: клеточки потертого линолеума заполняли кадки с растением «тещин язык», диван-линкор разделял помещение на две неравные части, будто бы кто-то пытался превратить шахматы в «морской бой». Томоя уединился в уютном углу под сенью монстер — глядя прямо перед собой, он беззвучно шевелил губами, а его руки двигались, репетируя невидимый ритм. Така кивнул самому себе и сделал пометку — приготовить ударнику поощрительную порцию карри после выступления…

…Которое не могло начаться, пока не придет Тору. «Что он там, в пробке застрял, или более расслабленного вокалиста сталкерит?» — Дыхание у Таки перехватило от переживаний. Сам он находился в клубе с самого утра, а инструменты заставил привезти еще прошлым вечером. Все должно было быть по высшему разряду, ведь только так удавалось дарить слушателям по-настоящему сюрреалистический опыт!

Дверь снова приоткрылась.

— Всем привет! Вот и я! — То, что Тору не ворвался, топоча на весь коридор, а беззвучно, словно на коньках, заскользнул в комнату, говорило о самом главном.

«Расслабься, — посоветовал бы гитарист и по совместительству лидер группы. — Представь, что перематываешь кассету. Лучше начинать осторожно и плавно. Ленте нужно быть натянутой только при прохождении через проигрыватель…» Така несколько сомневался в этой метафоре чисто с технической стороны — но надо было отдать товарищу должное: его собственный подход к музыке это описывало идеально.

Поправив плетеный ремень от гитары, Тору протянул ладони Таке и Рёте. Встав в круг, музыканты на мгновение прикрыли глаза, стремясь проникнуться нужным вайбом, а затем вскинули сжатые руки.

— Only One Reality!

— Окей, гоу, — рассмеялся Томоя.

И они, похватав инструменты, потрусили на сцену.

* * *

Та была маленькая, метра три на пять — или около того. В прошлом году, кажется, OOR уже выступали в похожем клубе: между ними и зрителями была всего лишь одна невысокая, приглашающая стереть все границы, ступенька. Как только все заняли свои места, сцену залил мягкий, прозрачно-лунный свет, и лично Таке она стала напоминать аквариум. Решетчатые фермы по углам создавали иллюзию стыков стекла; мягкий ковер из противопожарной синтетики поскрипывал, как песок под сандалиями. Открывающее гитарное соло от Тору взметнулось стайкой пузырьков.

Давно размятые и приведенные в полную готовность связки Таки напряглись в ожидании первой ноты — но, пока было время инструментала, вокалист окинул взглядом небольшую толпу. Знакомые лица: девушки разных возрастов с короткими стрижками, в штанах-оверсайз с высоченной талией, из-за которых они напоминали русалок. Несколько парней с фигурной щетиной в расстегнутых шерстяных пальто. Мужчины и женщины постарше, даже парочка седых голов — большинство с шейными платками и идеальной серебряной стрижкой; узнал он и одного завсегдатая с густой белой бородой, в бордовом, как вино, бомбере с мерцающими золотом нашивками. Присутствовало и несколько новичков — они держались поодаль, некоторые прятались за колоннами, очевидно, впервые выбравшись на подобное мероприятие. На такое могли решиться только по зову сердца, и душу Таки окатило тропическим теплом. Аудитория была совсем рядом, она внимала переливам инструментов с одухотворенным молчанием, и их лица, их взгляды плавали вокруг в свете прожекторов — такие близкие, что можно было разглядеть, как разглаживаются морщинки в уголках глаз, как разжимаются челюсти: эффект двух гитар и медленной, ритмичной барабанной установки.

Таке все это рисовало свою собственную метафору: если сцена — аквариум, то зрители так ему близки потому, что как волшебная рыба из-за стекла видит лицо человека вокруг себя… так и он жил и дышал своей аудиторией. Сейчас, когда их разделяла лишь микрофонная стойка, они были всей его вселенной, его причиной для жизни, источником всего самого ценного. Он видел, как в их глазах появляется расслабленный блеск, как напряженные плечи опускаются, а потребность переминаться с ноги на ногу отпадает. Они пришли, потому что хотели избавиться от тревожности или открыть что-то для себя. Кому-то их песни нужны были, как топливо для раздумий, кому-то как напоминание, ключ к неуловимым, ускользающим размышлениям; для кого-то это была возможность пережить прошлое в такой полноте, о которой в обычных условиях сложно даже подумать; другие же, несомненно, стремились в будущее, побуждаемые мысленными картинами ровного, уверенного движения, которое им рисовали композиции OOR.

Здесь не было никого, кто бы пришел поглазеть на них, как на экзотичных созданий из другой широты. Така смотрел на их руки, ладони в беспалых перчатках, запястья с фенечками, и понимал, что ни один из них не вскинет палец в грубом указующем жесте — мол, о, смотри-ка! Никто не постучит по невидимому стеклу. В зале собрались не профессиональные аквариумисты и не праздные посетители зоопарков. Скорее, дети. Честные, искренние, полные жизни дети, во все глаза смотрящие сквозь невидимую грань на другой мир. Мир, где незыблемые законы физики, казалось, пошатывались, где было место ярким, но при этом мягко-приглушенным цветам, плавной легкости и умиротворяющей, обволакивающей тишине, полной своих особенных звуков. Самым чудным было то, что этот мир, он… несомненно… был частью все той же, единственной, единой реальности.

Така прождал достаточно. Слившись с музыкой так же, как аудитория с музыкантами своими помыслами, эмоциями, и, не боясь этого слова, духом, вокалист, совершенно не думая, нашел нужный момент и вступил с пением. Это всегда было фишкой OOR — долгие, задумчивые партии, играющие на ожиданиях слушателей и погружающие их в транс лишь затем, чтобы воздеть на гребне волны чистого голоса.

Он пел спокойно. Ком волнения, скручивавшийся у него в груди перед выступлением, исчез когда-то давно, в прошлом тысячелетии, и об этом было даже как-то неловко вспоминать. Така пел, чувствуя, как груз соскальзывает с плеч и падает камнем в песок ковра, вздымая песочный вихрь — такими искристыми, кремниевыми фракталами представлялись ему сейчас сбивки Томо. У певца словно выросли крылья, и, почувствовав невесомость воды, он привстал на цыпочки.

Он пел о дороге. О том, как каждый поворот, каждый открывающийся пейзаж возникают перед тобой в важном ритме; о том, как все перипетии пути предопределены и оправданы назначением. И, что придя к цели, ты будешь оглядываться на прежние трудности и видеть в них ясные, законченные победы.

Така пел о спокойствии. О том, что на самом деле важно лишь твое отношение к вещам; что радость и горе — вопрос выбора, а ты на самом деле неуязвим в пузыре тихой, спокойной радости. Что волнения и страхи проходят, оставляя после себя лишь воспоминания, которые существуют, только когда ты решаешь к ним обратиться. Он пел о вере в лучшее будущее и о короне, которую каждый из нас волен водрузить на свою голову и стать королем себя, подобным молнии и совершенно свободным.

Он пел и о демонах; о демонах, которые не имеют над тобою силы, потому что сила эта принадлежит тебе. Певец рассказывал своим слушателям и о цветах в темноте, которые будут гореть тем ярче, чем глубже вокруг них мрак — и что, когда стоишь на краю, тебе надо укрепиться и засиять алмазной статуей, проставляющий жизнь.

Затем он взял паузу. Прямо посреди куплета, в котором осталось допеть одну строчку, Така замолчал, плавно сведя ноту на нет — и оглядел своих слушателей. Музыка тоже смолкла, сияние прожекторов померкло, но не до конца. Зал превратился в пещеру Аладдина, полную загадочных синих теней, а глаза всех присутствующих сверкали, как драгоценные камни. Така дал им подумать, принять — или пока отвергнуть — все, о чем пел сегодня. Позволил своим молчанием направить мысль, куда они пожелают. Быть может, кто-нибудь подумал о боли и волнениях, которые неизбежно сопровождают подобные взрывы эмоций. Об исцелении и мечтах. О том, что в будущем все обязательно будет в порядке. Все будет хорошо.

Така увидел, как новички, не бывавшие ранее на их выступлениях, недоуменно оглядываются. Кто-то, быть может, занервничал из-за затянувшейся паузы. Кто-то испытал неловкость, сомнение, страх — но лишь для того, чтобы подняться над ними, над социальными ограничениями и условностями. Над ожиданиями и предрассудками.

Никто не нарушил опустившейся на зал тишины. Ни единого шороха, шепота. Лишь торжественное, задумчивое молчание.

И — наконец — музыка. И новая нота. Самая длинная, громкая, яркая, которую мог взять Така. Чистая эмоция, воплощенная в голосе. Прожекторы медленно налились светом в полную силу, обнажая все мысли, все заблуждения и иллюзии, которые обнаружили в своих душах зрители. Голос Таки протуберанцем подхватил их, волны звука раздробили на атомы, и в зале вновь все стало прозрачным, словно слеза.

* * *

После концерта они вновь собрались в комнате отдыха. Томоя с помощью Рёты передвинул кадку с монстерой, чтобы в его музыкальный уголок лилось больше света. Тору настраивал увлажнитель воздуха, пузатой белой пешкой стоявший на одной из шахматных клеток.

Така же опустился на спинку дивана затылком и выдохнул. Его мускулы превращались в желе после выступления. Призрак прежнего волнения сдуло куда-то в сторону первым «пшиком» из ультразвуковой машинки.

— Вот видишь? Не стоило переживаний, — заверил его Тору.

— Ты должен был прийти раньше. Я волновался лишь потому, что хотел, чтобы все было идеально — для них, понимаешь?

Гитарист присел рядом, опершись локтем на валик.

— Да, ты прав. Это зависело от меня, а я слишком расслабился. Я лишь только хотел сказать, что тебе…

— Инь и ян, знаю. — Така покосился в сторону Томои и Рёты, подозрительно копошившимся около коробок со скотчем, которым он обматывал микрофон перед выступлениями.

— Я также хотел сказать, что нашел нам новый клуб для выступления.

— Супер! — отозвался Така, и его лицо засияло искренней улыбкой.