Белая кошка (джен)

Мегуми не было и года. Температура поднялась резко, ещё вечером, и теперь, в третьем часу ночи, он всё не затихал. Жар спал, но плач не унимался. Он был сухой, надсадный и уже лишённый слёз. Голос его сорвался, и из люльки доносилось только сиплое, прерывистое попискивание, как у котёнка, который потерял мать и зовёт её, выдавливая из себя звук. Хотя так оно и было.

Тоджи сидел на табуретке, сгорбившись, и монотонно покачивал люльку, глядя в пол. Вперёд-назад, вперёд-назад. Деревянные полозья тихо скрипели на стыках линолеума. Он уже не знал, что делать. Брал сына на руки, но становилось только хуже: малыш выгибался, заходился криком громче прежнего. Тогда, уже затемно, Тоджи, кое-как прижимая его к груди, добежал до круглосуточной аптеки в двух кварталах. Адрес дала соседка снизу, с которой он столкнулся на лестнице. Жаропонижающее купил. С горем пополам удалось влить густую сладковатую жидкость в пересохший рот; половину Мегуми выплюнул, остальное всё же проглотил. Через полчаса лекарство наконец сработало, лоб перестал пылать, и ребёнок перестал биться в истерике. До этого в комнате стоял такой непрерывный, стеклянный визг, что у Тоджи начинало звенеть в ушах и пульсировать в висках.

За ночь соседи стучали трижды. Сперва предупредительно в стену, потом уже кулаком в дверь. Стены здесь, в новом съёмном жилье, картонные: слышен каждый шаг, не то что плач. В первый стук в дверь он даже не шелохнулся. На второй, когда удары стали настойчивее, всё же поднялся. На пороге стоял мужчина в наспех накинутой домашней куртке. Тоджи, не вслушиваясь в возмущённые слова, выдавил сквозь зубы короткое «извините» и прикрыл дверь, не дожидаясь ответа. Вернулся к люльке. Выслушивать чужие претензии сейчас он точно не собирался.

Как мне тебя не хватает…

Перед глазами всплыло её улыбающееся лицо. Тоджи с силой провёл ладонью по лицу, растирая воспалённые веки. Кажется, он не спал уже больше суток. Детский плач теперь не злил, от него просто мутило, в желудке собиралась вязкая тошнота, и слабость растекалась по ногам. Он продолжал качать люльку, не разгибаясь, и смотрел в одну точку на обшарпанном плинтусе.

В комнате стало душно. Нагретый воздух стоял плотно, пахло лекарством и детской присыпкой. Может, станет легче, если проветрить? Половицы скрипнули под босыми ступнями; Тоджи, не разгибая до конца затёкшую спину, прошёл к балконной двери. Ручка поддалась с неохотой. Стоило приоткрыть створку, как в лицо плеснуло летней ночью. Тёплый, но подвижный ветер пах мокрой листвой и нагретым за день асфальтом. Он оставил дверь полуоткрытой и вышел на балкон.

Город приглушённо гудел: где-то шуршали шины по трассе, лаяла собака, далеко и неразборчиво играла музыка. Все эти звуки наслаивались друг на друга, гасили детский плач, превращая его в терпимый, размытый фон. Тоджи облокотился на перила и подставил лицо ветру, закрыв глаза. Бетонный пол холодил ноги, а веки всё ещё горели.

Прости меня… Я же говорил, из меня выйдет плохой отец.

На самом деле ей он этого не говорил. При ней всё казалось возможным: эта квартира, этот ребёнок, семейная жизнь — одним словом. Она смеялась, когда он, насупившись, держал новорождённого первый раз, и вставляла свои тонкие пальцы между его ладонями, поправляя хватку. «Вот так, — говорила она, — не бойся. Ты не причинишь ему вреда». У неё получалось всё: укачать, умыть, улыбнуться так, что даже он на пару минут забывал, кто он такой и какой груз прошлого носит за спиной. Теперь, когда Мегуми заходился в крике, Тоджи не мог вспомнить ни одной её интонации. Только общее ощущение, что при ней тишина наступала сама собой. Она ушла слишком быстро. Слишком быстро для них обоих, а для Мегуми — раньше, чем он мог бы её запомнить.

Он не знал, сколько так простоял, но в какой-то момент за спиной что-то изменилось. Наступила тишина. Он повернул голову к приоткрытой двери, прислушался. Мегуми больше не плакал. Вместо уже привычного плача он услышал короткий механический перезвон: брякнула музыкальная карусель над люлькой. Брякнула раз, другой, и смолкла.

Тоджи прищурился, вглядываясь в полумрак комнаты, но заходить пока не решался. На секунду мелькнуло что-то белое, и тут же пропало за деревянным бортиком люльки.

Он протёр глаза краем футболки и медленно перешагнул порог обратно. В комнате стояла та особенная тишина, в которой слышно только дыхание. Ребёнок и вправду молчал. Тоджи крался к люльке, прислушиваясь к новому, едва уловимому звуку. Сперва он не понял. Оттуда шла низкая и ровная вибрация. Мурчание.

Заглянув внутрь, он замер. Белоснежная пушистая кошка пробралась к его сыну. Тоджи невольно выглянул в коридор: неужели он забыл закрыть входную дверь? И вправду, дверь темнела приоткрытой щелью. Кошка, не переставая урчать, скосила на него спокойные золотистые глаза и снова отвернулась, устраиваясь поудобнее. Мегуми же боролся с собой: веки тяжелели, но любопытство ещё теплилось. Его пухлые пальцы сжимали и разжимали длинную шерсть, цеплялись за неё, как за живое одеяло. Кошка наконец легла, подоткнувшись под бочок младенцу, и ткнулась мокрым носом в щёку, успокаивая. Ребёнок глубоко вздохнул и затих окончательно.

Тоджи стоял над люлькой, не двигаясь, боясь спугнуть и эту тишину, и эту случайную гостью.

Он всё ещё не верил своим глазам. Осторожно протянул ладонь и, едва дыша, коснулся тёплой шерсти. Кошка подняла голову, повела ушами и потёрлась о его руку. Только тогда Тоджи выдохнул.

Усталость, которую он гнал от себя последние сутки, навалилась разом. Он отступил от люльки, опустился на расстеленный рядом футон и рухнул на бок, проваливаясь в сон быстрее, чем коснулся подушки. Где-то на грани забытья он ещё чувствовал ровное мурчание совсем рядом и как влажный нос утыкается ему в ладонь, но открыть глаза уже не мог.