На языке галантности (гет)

Ах, этот странный, властный аромат

В цветке таком воздушном и непрочном!..

О лилии! О чем они молчат?

Таинственность их кажется порочной.

Эдмон Ростан «Принцесса Грёза»

— Ну ладно, паонская мода, всё ж мы союзники, — возмущался Хосс, — но носить вазу на себе, да ещё и с цветами!..

— Это бутоньерка, — Бермессер с удовольствием рассматривал отражающееся в шести поставленных друг к другу под небольшим углом зеркалах совершенство: себя, готового к небольшому приятному и весьма опасному свиданию. — Между прочим, Оллария тоже подхватила эту моду, не все, разумеется, только те, кому это по средствам и по утончённости вкуса подходит.

— И ты туда живые цветы засунешь?! — с любопытством спросил его друг.

— Непременно, — новое, белое с тонким вплетённым серебром кружево особенно шло Вернеру.

— Жёлтые, в цвет камня на этой бутоньерке? — Хосс искренне любовался нарядным другом. Бутоньерка действительно отлично дополняла придворный костюм.

— О, нет, — наконец-то Вернер счёл, что он абсолютно идеален, и отошёл от зеркал, — возле тебя в узком сосуде маленький бутон голубой дикой розы… «завоевать невозможное», только для этого дня и события. Язык галантности и иносказаний, я почти влюблён в это явление!

— Ну… — капитан «Верной Звезды» хмыкнул. — Мило, конечно. А Марго поймёт?

— Для неё и предназначено, — Бермессер досадливо взглянул на друга. — Это же ещё в прошлом сезоне в Эйнрехте началось, а изначально пришло из Багряных Земель. Талиг стал первым сходить с ума по букетам со скрытым смыслом. Мы только подхватили. Зато с бутоньерками мы опередили всех, кроме Гайифы. Паона вечно моду диктует Золотым Землям, тут ничего не поделать. Пока что.

— Создатель Всеблагий, — сморщил нос капитан, — ну, у букета смысл может быть только один. Последствия разные, конечно, случаются, это да.

— Видел я твои букеты, — поджал губы Бермессер, — выбираешь куст роз попышнее, выдираешь его с корнями, стряхиваешь пчёл, садовника или кота, по ситуации, потом саблей обрубаешь корни и всё, букет капитана Хосса готов.

— Если рядом нет цветочницы, то да, — Хосс пожал плечами, — а так я всегда беру розовые лилии или любые другие, если есть. Пахнут приятно.

— У всех, кроме тебя, от этого запаха мигрень начинается через четыре минуты, — отрезал Вернер, — а сейчас лилии не в моде, сейчас, например…

Он повел рукой в сторону столика с тремя букетами в разных вазах.

— Обрати внимание на эту многозначительную красоту, Говард.

— Уже обратил, — Хосс равнодушно взглянул на небольшие, модного размера букетики, ткнул пальцем, — вот те, жёлтые мелкие цветы растут не только в оранжерее и годятся в пищу, а эти и эти заваривают от кашля и от хворого желудка.

С минуту Бермессер негодующе рассматривал друга.

— Это камелии в окружении повойника, — изящным жестом указал он на самый богато выглядящий букет, — намёк на бесконечную страсть и восхищение. А звёздчатку из букета не надо заваривать, здесь это предложение очередной встречи. Меня ею тоже когда-то лекарь пичкал, невероятная дрянь, горькая на вкус. Зато сколько смысла!

— Для Марго? — ухмыльнулся Хосс.

— Для неё, — кивнул Вернер. — Этот букет, левее, из белых фиалок и розового ландыша — предложение быть счастливыми вместе и признание особой прелести девицы.

— Для Девы Дриксен? — с удовольствием угадал капитан «Верной Звезды».

— Да, — лаконично ответил Бермессер, рассчитывающий на многое от этого вечера.

— А кому тогда это? Кесарю? — ткнув в оставшийся букет, Хосс засмеялся. — «Рога Вашего Величества бесконечно царственны»?

— А это у нас жертве, — вздохнул Вернер, пропуская мимо ушей подколку друга. Хосс гордился и графом Бермессером, и тем, как он выбирал себе любовниц и обращался с ними. Собственно, Говард боготворил Вернера и одобрял всё, что было Бермессеру угодно. — Мои дамы стали как-то слишком подозрительны. Белый гиацинт в сочетании с цветами садового льна: «я молюсь о тебе, мой добрый ангел».

— Да ты циник, — капитан весело взглянул на друга, — если Маргарита и Гудрун возьмутся за бедняжку каждая по-своему, о ней, действительно, останется только помолиться. У твоих дам хватка быкодёра.

— Вот тебе книга, — переводя в иное русло такой волнительный, но опасный разговор, Вернер вручил Хоссу маленький томик, — изволь выучить какой цветок что означает, мало ли, пригодится.

— Да где мне это может пригодиться? — отбивался капитан. — Я женат! Все мои намёки и намерения супруга знает! Ну не Альмейде же дарить цветы при встрече! С намёком!

— А могло бы получиться забавно, — вдруг улыбнулся Бермессер, что-то прикидывая, — если собрать розовый гиацинт, колокольчики в качестве символа покорности, пион и ветвь оливы, получится что-то вроде просьбы о прощении и мире. Альмейда южанин, должен оценить, у них там мужчины даже в волосах носят цветы со значением.

— Да уж, — Хосс попытался представить себе выражение лица Альмейды, разглядывающего сперва букет, а потом и преподнесших его дриксенцев, — ему как по мне, букет незабудок подойдёт больше всего. И мы его никогда не забудем, ну и, если подарим букет, он нас тоже навсегда запомнит.

— А ведь существует ещё и рута, которая означает просьбу о прощении, — сообщил Бермессер.

— Не интересуюсь, — пожал плечами Хосс.

— А пижма, как выражение враждебности? — поднял брови Вернер. — Бегония, как тёмные мысли дарителя в адрес получателя, олеандр, как предостережение об опасности, и, к примеру, розовый шиповник, как предложение наслаждения через боль?

— Зашёл с козырей, — признал Хосс, забирая книгу, — изучу, отчитаюсь.

— Вечером бал и холтийские огни, — Бермессер коснулся кончиками пальцев нежных гиацинтов, — супругу возьмёшь?

— Непременно, — Хосс, сдерживая улыбку, взглянул на друга. — Мне казалось, в прошлый раз она весьма удачно отвлекала Её Высочество, пока ты был занят Её Величеством.

— Ты ей рассказал? — Бермессера скорее беспокоило неведение Хохвенде, а вернее, вероятность того, что Амадеус всё же узнает. Осторожный друг детства, генерал Хохвенде за проявление безрассудства способен и крови кувшин выпить у ближнего своего, и плешь ему проклевать, по выражению Хосса.

— Зачем же? — Хосс наклонился, понюхал ближайший букет и отстранился, невпечатлённый. — Она женщина умная, знает, о чём можно поговорить, а о чём не стоит. Но ты прав, что прекратил свидания под сенью рогов Готфрида. Ну что, едем?

Граф Бермессер поднял из вазы букет, в котором господствовали чувственные камелии, обернутые фигурно вырезанной по краю тафтой, оттеняющей красоту живых цветов, перевязанной шёлковой лентой в тон композиции.

— Да, поспешим. Маргарита на удивление пунктуальна, — Вернер подмигнул другу, — но любит видеть, что её ждали.

* * *

Кесариня была ещё и весьма осторожна. Снег на улицах Эйнрехта в эту зиму уже давно лёг, но сегодня вечером столица Дриксен готовилась к чествованию Первого снега, несмотря на то, что кареты у эйнрехтцев давно уже были санными.

Проследив за тем, как вице-адмирал скользнул в карету без вензелей и других опознавательных знаков, с окошками, наглухо завешанными темной тканью, Хосс подавил усмешку. Неизвестная ему фрейлина кесарини сейчас тоже где-то мёрзнет, Маргарита её с собой на свидания никогда не брала, хотя всегда покидала дворец в сопровождении неизменной дамы из свиты.

Пустынная, самая неудачная во всём городе, улица, единственная неуютная в Эйнрехте, словно специально созданная для тайных встреч и преступлений, продуваемая всеми ветрами, где никогда никто не останавливался, и на которую выходили только два маленьких, под самыми крышами, окна со всей улицы, ни магазинов, ни харчевен, ничего здесь не привлекало пройтись хоть праздно, хоть по делу. Хосс любил это место: несмотря на то, что для дуэлей здесь не было площадки, в отдельных случаях, безлюдность и неуют могли весьма выручить.

Кучер, привёзший кесариню на место свидания, сидел с каменным лицом. Этот человек вырос на берегу Эйны, в тени замка Бермессера. На свою должность весьма давно он был рекомендован Вернером Бермессером и остался навсегда верным своему господину. Форейтором при четвёрке лошадей этой кареты был старший сын кучера. Парень встретился взглядом с Хоссом и обошёл карету, заняв наблюдательный пост с другой стороны.

Им, Бермессеру и Хоссу, пришлось постараться учесть множество мелочей, ещё до того, как прекрасная кесариня осмелилась подтвердить свою склонность к графу Бермессеру, тогда как Вернер уже обратил внимание на хрупкую нежную красавицу.

Испытывая удовлетворение удачливой свахи, Хосс бросил короткий взгляд по сторонам и раскрыл прихваченную с собой книжицу про тайный язык цветов, который оставался модной темой для беседы во всех лучших домах столицы. Читал капитан бегло, зная, что запомнит прочитанное сейчас, а вникнуть сможет потом, обдумав на досуге, и не забывал смотреть по сторонам.

Он успел наскоро пробежать глазами текст и раскрашенные рисунки с цветами, автор, хвала Создателю, несмотря на благодатную тему, был немногословен. Убрав томик, Хосс приласкал коней у коновязи, своего, довольно ехидную, по мнению всех конюхов, тварь, и добрейшего серебристого линарца графа Бермессера, дивно красивое и ласковое животное.

Капитан обернулся как раз, чтоб увидеть, как Вернер покидает карету, как целует взметнувшуюся ему на прощание тонкую руку с зажатой в пальцах голубой розой.

Очень довольный Бермессер подошёл к заулыбавшемуся другу.

— Теперь можно и на бал, — он проследил взглядом карету, увозящую кесариню, — конечно, день Первого Снега не выдающееся торжество, но пока царит мир, принято радоваться любым праздникам.

— Супруга должна была уже собраться, — Хосс посмотрел на сгущающиеся сумерки, — если не проспала. Всё время такая сонная, невозможно равнодушно смотреть.

— Скоро она, бедняжка, начнёт молиться о ранней весне, — с насмешливым упрёком заметил Бермессер, усаживаясь на своего линарца, — с того дня, как мы вернулись, тебя из дому не вытащить. Ты с неё встаёшь хоть?

Хосс усмехнулся, его гнедой попытался игриво толкнуть линарца мордой, но был осажен хозяином.

— По твоему зову только, да по крайней природной надобности. Всё же мне столько времени сдерживаться приходилось, а дома — жена.

— Это когда ты сдерживался? — с весёлым негодованием поинтересовался Бермессер.

— Да постоянно же, — без тени иронии пожал плечами Хосс, разглядывая улицу, на которой фонарщики уже зажигали фонари. — Смотри, ещё одна цветочная лавка. Зайти не хочешь?

Лавка оказалась неплоха, но пробыли в ней эти покупатели недолго. Задумчивый вице-адмирал улыбался своим мыслям, и воспоминания о сегодняшней встрече вызывали на его губах немного высокомерную горделивую улыбку желанного многими мужчины.

Уже у эйнрехтского дома Бермессера Хосс поинтересовался, какая судьба постигла голубую розу из бутоньерки.

— Марго сама её взяла, — улыбнулся воспоминанию Вернер, осаживая коня перед миловидной смешливой женщиной с целым выводком шумных озорных детей и унылой, нагруженной корзинкой, служанкой. Молодой весёлой матери, заглядевшейся на графа, Бермессер чуть кивнул, она вспыхнула и, подгоняя свою ораву, поспешила освободить путь красивому любезному господину. — Какие у Марго были в это мгновение глаза, Создатель, какая женщина… Она всё поняла с полуслова, прижала цветок к губам. Так прелестна была в эти минуты.

— Я рад за тебя, — от души сказал Хосс. — А какой цветок ты вложишь в бутоньерку для услаждения взора аквамариновых очей Гудрун?

— Да вот ещё не решил, — омрачился Бермессер. — Надо бы по смыслу ландыш, но он всё же слишком легкомысленный и невинный цветок, к тому же так прямолинейно и резко пахнет, даже сорт с розовой каймой, оранжерейный…

— Тогда это тебе, — в руки Вернера Хосс вложил небольшой букет белого вереска, который, как Вернер понял, он вёз от самой цветочной лавки за пазухой.

С глубокой симпатией относившийся к белому цвету и особенно к знакам внимания в свой адрес, Бермессер с удовольствием рассматривал букет.

— Надо же, какой редкий цвет для вереска, — он когда-то слышал, что такие можно найти только высоко в горах, там, где уже и дышать могут не все люди, — слушай, а ведь идеально для бутоньерки и моего сегодняшнего костюма. Да и вообще, веточки вереска очень прилично будут смотреться на мужчине, не то что те же ландыши.

— Возвращаю, кстати твою книгу, — Хосс протянул другу томик, — прочёл, вник, принял к сведению, перескажу, хоть ночью разбуди.

— О, — Бермессеру нравилось и приказывать, и то, что его воля выполнялась всегда с возможно большей скоростью, он принял томик и вдруг улыбнулся, — что в таком случае означает белый вереск?

— Сбывшаяся мечта, — без улыбки сказал Хосс, любуясь другом. — Ты не для всех смертельно опасный олеандр, дорогой мой. Хотя то, что принято называть любовью, в чём-то тот ещё яд.

Даже в свете уличных в оплётке факельных фонарей было видно, как Вернеру приятны эти слова и эти цветы, румянец на его щеках теперь цвёл не только от мороза.

* * *

Он негромко прочёл изумительно изящный сонет Гудрун и мог торжествовать: всегда предпочитавшая Его Высочество Фридриха, обычно рассудочно-умная девушка стала склоняться к не менее надменному и опасному, чем Неистовый, графу Бермессеру.

Единственная дочка кесаря, тот самый шанс при больном Ольгерде и, как с гадкой улыбкой выразился Хосс, славящемся «неустойчивым и хрупким как психическим, так и физическим здоровьем» Фридрихе сменить династию почти бескровно, став во главе Дриксен. Это был слишком лакомый кусочек, достойный того, чтоб Вернер приложил все усилия для завоевания сердца юной Зильбершванфлоссе.

И уже второй бал как Гудрун не ищет глазами Фридриха, а смотрит — с ведома и одобрения отца! — только на наследника рода Бермессеров. Наверное, Готфрид желал бы иного жениха дочери, но ни слова против Вернера Бермессера пока что не сказал. Вернеру было понятно, чем такая снисходительность отчасти вызвана: от Ольгерда толку скорее всего не будет, детей у Маргариты больше нет, и если Вернер будет достаточно осторожен, и не предвидится, а обручить единственную дочь с ярким представителем «партии войны» это считай примирить две вечно враждующие стороны — хотя бы на время. Руперт Фельсенбург для Её Высочества неинтересен, да и Готфрид не позволит сестрице взять верх над остальными, аппетиты Элизы были достойны её происхождения.

Так что остальное зависело только лично от Вернера, вот он и старался. Нежно пожал всунутую ему в ладонь пухлую руку Гудрун в полутьме, когда они, разгорячённые балом, стоя рядом, уже ждали холтийских огней. Кесариня Маргарита что-то увлечённо говорила почтительно стоявшим рядом с ней женщинам. Вернер не видел тех женщин, которые подошли к кесарине и её фрейлинам, но выхватил взглядом одиноко стоявшего Хосса. Друг улыбнулся и почти сразу отвернулся, обводя взглядом круг придворных. Ощущая защищённость, Вернер сжал руку замершей от волнения Гудрун уже чуть сильнее, а когда громыхнув, понеслись в небо золотые огни холтийской забавы, Бермессер осмелился поцеловать девушку. И его пронзило ликованием от жаркого ответного поцелуя Гудрун.

Торжествуя победу, он вернул себе контроль над происходящим, вложил в поцелуй и трепет влюблённого, и властность мужчины, лаской требуя покориться и в поцелуе тоже. И дочка кесаря поддалась, подставила губы, позволила целовать себя так, как Вернеру хотелось.

Потом, чуть задохнувшаяся, она стояла рядом, и Бермессер пытался не улыбаться — Гудрун, растеряв всю величавость, держалась обеими руками за его ладонь, словно девочка.

Да, ему понравится такая супруга.

Он встретил её немного потерянный взгляд, покровительственно улыбнулся девушке.

Пальцы Гудрун осторожно тронули вереск в изящной бутоньерке на камзоле Вернера.

— «Сбывшееся желание», — она не сразу совладала с голосом, Бермессеру пришло на ум, что, наверное, и в ночи любви в голоске Гудрун проскользнут эти чувственные хрипловатые нотки, — вы исполнили наше желание этим вечером, граф.

— Ваше Высочество исполнит моё, если будет называть меня по имени, — он не отвёл глаз, если бы это прозвучало с подобной интонацией в иной день, Гудрун бы могла рассердиться. Но она опустила глаза, пряча их под длинными пушистыми ресницами.

— Вы подарите нам эти цветы… — колебание было кратким, — Вернер?

— Они принадлежат Вашему Высочеству, — Бермессер поцеловал руку Гудрун, задержав её у своих губ дольше, чем позволял этикет. Впрочем, губы девушки после его поцелуя припухли так, что всякий догадается. Нежная же кожа у этих Зильбершванфлоссе, но, думая об этом, Вернер не досадовал, а восхищался.

Гудрун с особым чувством держала в ладони те несколько веточек, которыми он украсил бутоньерку, пролепетав что-то традиционное для всех юных сентиментальных женщин, о том, что она засушит их, чтобы всегда помнить об этом дне.

Вернер Бермессер скрывая усмешку, подумал о том, что если он найдёт эти веточки, уже став кесарем, ему тоже будет о чём вспомнить.

На тающем под огнями снегу уже схватывался ледок, ночь обещала стать особо морозной. Нарядные придворные возвращались в яркую тёплую залу, кто-то смеялся, кто-то прощался, кто-то назначал свидания.

Светская жизнь Эйнрехта шла своим чередом.