Лючи и Харги (джен)

Сухо потрескивали дрова в костре. Тихо насвистывал свою извечную песню дочерна закопчённый чайник. На тёмном, изрезанном глубокими морщинами лице Лангары плясали отблески пламени. Старуха посасывала трубку и сквозь узкие щёлочки глаз поглядывала на детей, тихо сидевших у огня.

— Лангара, расскажи сказку! — попросила маленькая девочка.

— Сказку? — задумчиво переспросила старуха, попыхивая трубкой и выпуская в темнеющее небо облачка сизого дыма. — Я уж их и позабыла все, стара стала...

— Расскажи, Лангара! — поддержали девчонку другие дети.

— Хорошо, раз просите, расскажу вам сказку. Правда, это не совсем сказка. Всё, о чём говорить буду, случилось на самом деле. Слушайте. Когда твой, Аннушка, старший брат Битык был такой же маленький, как ты сейчас, — обратилась Лангара к девчонке, — пришли в нашу тайгу лючи...

— Зачем пришли? — встрял один из мальчишек.

— Ты не перебивай, Сонголик! Ты слушай, — строго сказала Лангара, но всё же пояснила: — Лючи пришли сопки мерить.

— Зачем их мерить? — удивился Сонголик.

— Чтобы всю землю на бумаге нарисовать. «Карта» называется. На ней и тайга, и реки, и болота нарисованы. Эвенки тайгу и так знают, всегда дорогу найдут. А лючи без карты ходить нельзя, пропадут вовсе.

— А чего они просто у эвенков дорогу не спросят?

— Глупый ты. Большой уже, а ума совсем нет! — фыркнула Лангара. — Лючи много, эвенков мало. Где для каждого лючи проводника взять?

Кто-то засмеялся, кто-то отвесил Сонголику подзатыльник. Тот, конечно, в долгу тоже не остался. Возле костра началась возня.

Старуха снова запыхтела трубкой, дожидаясь, пока дети угомонятся и будут готовы слушать дальше. Когда вновь установилась тишина, так что стало слышно далёкое уханье совы и позвякивание бубенцов на шеях пасшихся возле ручья оленей, Лангара продолжила свой рассказ.

— Пошли лючи голец Ямбуй мерить и пропадать стали. Сначала один пропал, потом другой, третий... И эвенки в тех местах тоже пропадали. Догадались мы, что бродит вокруг Ямбуя сам Харги, хозяин нижнего мира. Он людей и губит. Стали голец стороной обходить.

Притихшие дети навострили уши, ловя каждое слово.

— Потом пришёл ещё один лючи. Шибко смелый. Сказал, пойдёт на Ямбуй пропавших людей искать...

— Он разве Харги не испугался? — робко пропищала Аннушка.

— А чего ему? Он начальник, коммунист — думал, Харги сам его бояться должен. И пёс был чудесный у лючи — Загря. Тоже никого не боится, всякий след и на земле, и под землёй, и в воздухе чует. Вот и пошёл начальник на Ямбуй. Звал с собой старого Карарбаха, однако тот идти не хотел. Добрый охотник наш Карарбах. Тайгу лучше всех знает, ни пурги не боится, ни тумана, на амакана с одним ножом ходил. Но злого Харги Карарбах шибко боялся.

Лангара умолкла, неторопливо выколотила о голенище сапога прогоревшую трубку, сняла с огня чайник, наполнила густым горячим напитком помятую жестяную кружку. К запаху дыма костра примешался аромат таёжных трав и крепкого китайского чая. Дети тоже начали подставлять кружки под тёмную, исходящую душистым паром струю.

— Однако не утерпел Карарбах, хоть и боялся. Пойду, говорит, с лючи. А то другие люди пропали, и он пропадёт. Жалко, хороший лючи, добрый и обычаи наши уважает, а тайгу шибко худо знает, хоть и ходит много лет по ней. Сказал так, взял свою бердану и пошёл, — старуха отхлебнула из кружки и добавила: — Да ещё лючи пообещал нам Загрю отдать, если Карарбах поможет ему выследить Харги. Правда, сказал старый охотник, что сам стрелять в хозяина нижнего мира не станет, опасался беду навлечь на себя и оленей. Нарядился Карарбах как лючи, чтобы Харги его не узнал, и пошёл вместе с начальником.

Лангара снова ненадолго замолчала, наслаждаясь чаем.

— И как, выследил Карарбах Харги? — не утерпела Аннушка.

— Выследил. Хоть Харги в амакана обратился, следы путал. Но от старого охотника разве спрячешься? Лючи в амакана стрелял, убил его, однако Харги успел из медвежьей шкуры выскочить и в густом кедраче спрятался. Принял он свой природный облик — сам мохнатый, а голова лысая. Зубов полная пасть, глаза огнём горят, на левой руке вместо пальцев кривой длинный коготь, а на правой бальбука — голова духа худого человека, что умер нехорошей смертью. Спрашивает Харги у бальбуки: «Что теперь делать станем? Этот лючи меня вовсе не боится и стреляет без промаха. Как его одолеть?» А бальбука ему отвечает: «А ты, Харги, снова амаканом обернись. Да только не простым амаканом, а хромым и матёрым. Замани лючи в кедрач, назад вернись да и притаись возле своего следа. Как лючи мимо тебя по следу пройдёт и спиной повернётся, так ты на него сзади напрыгни, шею перекуси, хребет сломай — он и помрёт». Подумал-подумал Харги, да и говорит: «Шибко хорошо ты придумал, бальбука. Так и сделаю».

Лангара вновь наполнила опустевшую кружку и, щурясь от удовольствия, стала пить чай.

— А дальше, Лангара, что было дальше? — нетерпеливо загомонили дети.

— Как бальбука посоветовал Харги, так тот и сделал. Обернулся хромым амаканом, залёг на тропе, дождался лючи, прыгнул ему на спину и давай мять! Карарбах увидал, что человек пропадает, не утерпел, про страх свой забыл, пальнул в амакана, а потом достал нож и ударил его под рёбра, мало-мало до сердца не достал. Взвыл Харги так, что лиственницы вокруг до земли согнулись, а с вершины Ямбуя камни покатились. Выскочил он из последних сил и бросился наутёк. Едва успел в болото прыгнуть и у себя в нижнем мире спрятаться. Сидит там теперь и в средний мир носа не кажет, даже думать ему об этом боязно. С тех пор Карарбах злых духов и не боится, — заключила старуха, подбросила дров в костёр и снова поднесла к губам кружку.

— А что лючи? Отдал он Загрю? — спросила Аннушка.

— Отдал. Да только не захотел Загря с нами жить, шибко верный пёс был. Скулил, плакал, верёвку грыз. Я его и отпустила. Беги, мол, к своему лючи. Мы и так не пропадём, а он без тебя в тайге всё одно что слепой, — ответила Лангара. — Начальник нам и без того шибко много добра сделал. Карарбаха от страха избавил, тебя, Аннушка, вылечил...

— Меня? — изумилась девчонка.

— Тебя. Забыла, видно. Ты тогда совсем малая была, болела шибко. Мы с матерью твоей, Сулакикан, уж думали, что вовсе помрёшь. А лючи тебе лекарство давал, доктора звал по рации. Вон ты какая теперь стала шустрая да румяная.

Дети, негромко переговариваясь, во все глаза разглядывали Аннушку, словно видели её впервые. Отблески пламени костра высвечивали смуглые лица и блестящие тёмные глаза. Яркие искры взлетали вверх, поднимались к вершинам лиственниц, а затем терялись в чёрном небе, на котором сияли бесчисленные звёзды.