Таннены: Английский смог и американский дым (джен)

Лондонский туман в 1851 году напоминал грязную, жирную овсянку. Он проникал в щели доходных домов Ист-Энда, оседал копотью на стёклах и намертво въедался в одежду. В подвальном помещении на Спитлфилдс-маркет, где ютилось семейство Танненов, этот туман смешивался с запахом дешёвого угольного чада, прогорклого сала и сырости.

За длинным, испещрённым следами от ножей столом сидели близнецы — Уильям и Таддеус. В свои двадцать пять лет они выглядели так, будто уже успели отсидеть срок на каторге. Природа одарила их одинаковыми Танненовскими чертами: массивные, словно вытесанные из гранитного булыжника челюсти, вечно насупленные брови, из-за которых взгляд казался бычьим, и тяжёлые, широкие плечи. Самым примечательным в их внешности были зубы. Уильям скалился неровным, но на удивление крепким рядом желтоватых зубов. А вот Таддеус, получивший прозвище «Чернозуб», знатно пострадал в уличных драках — половина его верхних зубов была выбита, а оставшиеся потемнели от дешёвого табака и скверного эля, придав его лицу перманентно угрожающее, разбойничье выражение. Сейчас братья занимались своим любимым делом — Билл лениво ковырял вилкой под ногтями, а Таддеус методично зашивал порванный в очередной потасовке рукав грязной шерстяной куртки. Их нынешнее положение в Лондоне было незавидным: оба перебивались случайными заработками в порту, таская мешки, а по вечерам промышляли мелким грабежом в тёмных переулках, сливая все гроши в портовых кабаках.

У единственного мутного оконца под самым потолком, через которое были видны только грязные сапоги прохожих на мостовой, стоял Боргард. Младший из братьев разительно отличался от близнецов. Он не унаследовал их развязанности. Свои Танненовские широкие плечи Боргард держал по-военному прямо — сказывалась учёба в кадетском корпусе для бедняков. Его лицо, более худощавое и строгое, выражало глубокую сосредоточенность: он начищал медную бляху на своём форменном ремне куском старого сукна. Боргард ненавидел этот подвал, ненавидел грязь Ист-Энда и больше всего на свете мечтал о настоящей, благородной службе. Но пока что его реальность ограничивалась кадетской похлёбкой и необходимостью каждый вечер возвращаться в эту сырую нору.

Хепзиба, их двадцатичетырёхлетняя сестра, сидела у остывающего очага. Из всей четвёрки она была самой опасной, хоть и не обладала физической силой братьев. Худая, с острыми скулами и бледной, почти прозрачной кожей, Хепзиба обладала взглядом, который заставлял умолкать даже пьяного Билла. Её тёмные волосы были туго стянуты на затылке в безупречный, но сухой пучок, а поношенное строгое платье серого цвета, несмотря на бескочные заплатки, было выстирано до хруста. Хепзиба работала учётчицей на текстильном складе своего отца. Старик Эбиффнизер доверял ей гроссбухи только потому, что она считала быстрее любого нанятого клерка и подмечала каждую украденную рабочими нитку. При этом Хепзиба презирала братьев за их глупость, а отца — за его патологическую скупость. Она вела свою собственную, скрытную игру, откладывая каждый украденный у отца фартинг в тайник в корсете.

Причиной, по которой эти четверо здоровых молодых людей до сих пор сидели в этой дыре, был их отец — Эбиффнизер «Скупой» Таннен.

Старик владел тремя доходными домами в трущобах, парой ломбардов и складом, но сам жил хуже последнего нищего. Эбиффнизер был высохшим, сгорбленным стариком с длинными, похожими на птичьи когти пальцами, которые, казалось, никогда не выпускали из рук конторскую книгу. Он экономил на всём. В доме Танненов еда взвешивалась на аптекарских весах, огарки свечей собирались для повторной переплавки, а за лишнее подброшенное в очаг полено старик мог устроить скандал на три дня. Он держал детей в чёрном теле, лишая их всякой перспективы, используя близнецов как бесплатную вышибательную силу для должников, а Хепзибу — как бухгалтера.

Именно в этот вечер, когда Билл в очередной раз зашипел от голода, глядя на пустую кастрюлю, терпение Танненов-младших окончательно подошло к концу.

Дверь в подвал захлопнулась с характерным сухим стуком. Наверху, на первом этаже, послышался шаркающий шаг старого Эбиффнизера, а затем щелчок тяжёлого замка — старик заперся в своей конторе, чтобы в сотый раз за день пересчитать дневную выручку.

В подвале воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Уильям резко встал, отчего дряхлый стул жалобно скрипнул. Он подошёл к столу и с размаху вогнал старый кухонный нож прямо в деревянную столешницу.

— Если мы не уберёмся из этой выгребной ямы до конца недели, я лично проломлю старику череп его же писчим пером, — процедил Билл, и его желтоватые зубы хищно блеснули в полумраке. — Двадцать пять лет! Мы пашем на него как проклятые волы, таскаем мешки в порту, выбиваем дерьмо из его должников, а он сегодня устроил часовую истерику из-за того, что Хепзиба налила в суп лишнюю ложку копеечного масла!

Таддеус «Чернозуб» вытащил нож из стола, крутанул его в руке и нехорошо ухмыльнулся, обнажая щербатый рот:

— Остынь, Билл. Зачем грех на душу брать и мараться о родную кровь? Старик так увлечён своими грошами, что не заметит, если из его личного тайника пропадёт пара сотен фунтов. Этого как раз хватит на четыре билета первого класса до Нью-Йорка на трансатлантический пакетбот. И пусть эта старая пиявка сама выбивает свои долги в Спитлфилдсе.

— Это воровство, — сухо и чётко отрезал Боргард, даже не подняв головы от своей портупеи. — Причём у собственного отца. На флоте или в полку за такое к мачте вяжут и шкуру спускают плетьми. Должен быть законный способ.

Хепзиба, до этого сидевшая неподвижно у очага, резко повернулась. В её глазах вспыхнул такой холодный папиросный огонёк, что даже Билл инстинктивно сделал шаг назад.

— Законный способ, Боргард? — её голос прозвучал как шелест сухих страниц. — Может, попросишь у него благословения и подъемных? Твоя кадетская школа — единственное, на что этот старый хрыч расщедрился за четверть века, и то лишь потому, что кадетов кормят за счёт казны Её Величества! Я пять лет веду его чёртову бухгалтерию на текстильном складе. Я знаю каждую его заначку. Он не отец, он паразит, сосущий нашу молодость. Если вы, три здоровых мешка с мясом, боитесь, я сама вскрою его сейф. Я уже трижды видела, куда он прячет ключ после полуночи.

Братья переглянулись. Против авторитета и ледяной решимости Хепзибы у них аргументов не нашлось. Боргард лишь тяжело вздохнул и поправил воротник. Америка манила его слишком сильно — там, за океаном, назревала большая война, где грамотный офицер с его закваской мог подняться с самых низов, не оглядываясь на лондонское происхождение.

— Ладно, — Билл опёрся тяжёлыми кулаками о стол, подавшись вперёд. — Каков план, сестрица?

— Всё просто, — Хепзиба понизила голос, заставив братьев склонить головы ближе к огарку свечи. — Завтра четверг. В полночь старик уходит на ежемесячное заседание гильдии ист-эндских ростовщиков. Там будут подавать бесплатный эль и жареный окорок, так что Эбиффнизер расшибётся в лепёшку, но не пропустит возможность набить брюхо за чужой счёт. Его не будет часа три.

Она обвела братьев цепким взглядом:

— План такой. Я караулю у парадного входа в контору. Боргард, твоя задача — встать на углу коммерческой улицы. Если на горизонте появится патруль констеблей — подашь сигнал, свистнешь три раза. Билл, Таддеус — вы идёте внутрь. Мы поднимаем половицы под его дубовым столом, забираем ровно столько, сколько нужно на билеты, и уходим. Никакой лишней роскоши, никаких дорогих шмоток в порту. Если старик поднимет шум, полиция перевернёт все доки, так что действовать нужно тихо.

— А если Скряга вернётся раньше времени? — прищурился Чернозуб. — Такое бывало. Если у него из-под носа утащат бесплатный сыр, он прибежит обратно злой как чёрт.

— Если вернётся — познакомится с моим кулаком, — Билл с хрустом сжал пальцы. — Ему полезно на старости лет узнать, каков на вкус Танненовский апперкот.

На том и порешили. В полутёмном подвале, под завывание лондонского ветра в трубе, четыре молодых Таннена скрепили свой первый криминальный союз. На кону стояла свобода и целая Америка.

Время тянулось, словно грязный, пережжённый сироп. Четверг выдался на редкость туманным даже для Лондона, и это было на руку заговорщикам. Ночь опустилась на Спитлфилдс, укутывая вонь портовых складов и копоть заводов.

Ровно в полночь тяжёлая дубовая дверь конторы Эбиффнизера Таннена скрипнула. Четыре тени выскользнули из подвала.

Боргард, поправив воротник кадетской шинели и до белизны в костяшках сжав рукоять своего уставного ножа, зашагал к углу Коммерческой улицы. Хепзиба, чьё серое платье полностью сливалось с туманом, заняла позицию в тени напротив парадного входа. А Уильям и Таддеус, переглянувшись, двинулись к боковому окну, которое вело прямиком в кабинет отца. Окно, как Хепзиба и обещала, было заперто на честное слово — старик Эбиффнизер был слишком скуп, чтобы починить защёлку.

Через пять минут в кабинете вспыхнул тусклый огонёк свечи. Братья работали быстро. Таддеус со свистом выдирал гнилые гвозди из половиц, а Уильям, используя всю свою мощь, поднимал тяжёлые доски.

— Ещё немного… — прошептал Таддеус, обнажая щербатый рот в хищной ухмылке. — Хепзиба была права. Под столом тайник.

Их глаза загорелись тем самым нездоровым блеском, который спустя поколения унаследует Бифф, когда они увидели то, что лежало в углублении. Это был не мешочек с парой сотен фунтов. Это был тяжёлый, кованый сундучок, набитый россыпью золотых соверенов и стопками закладных листов на половину трущоб Ист-Энда. Там было состояние.

— Матерь божья… — Уильям протянул трясущуюся руку к золоту. — Тэд, мы богаты. Мы короли Америки!

В этот момент снаружи раздался пронзительный, отчаянный свист. Затем ещё один. И ещё. Это был сигнал Боргарда. Патруль? Или старик?

Дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что свеча погасла. На пороге, освещённый факелом констебля, вырос старый Эбиффнизер. Он вернулся раньше — бесплатный эль оказался разбавленным, и Скряга устроил скандал в гильдии, после чего его выставили. Увидев сыновей с его золотом, Эбиффнизер побагровел, его лицо перекосилось от ярости, и он замахнулся на них своей тяжёлой тростью с массивным латунным набалдашником.

— Воры! Наглые, неблагодарные крысы! Я породил вас на свет, я кормил вас корками хлеба, пока вы не научились воровать! — Скряга орал так, что с потолка посыпалась штукатурка. — Вон из моего дома! Констебль, берите их!

Констебль, молодой и испуганный, двинулся вперёд, выхватывая дубинку.

Уильям, чья Танненовская ярость кипела все эти двадцать пять лет, инстинктивно зарычал и сделал шаг к отцу. Его кулак, похожий на чугунный молот, уже сжался, готовясь размазать старика по стене. Но Таддеус перехватил его руку.

— Не сейчас, идиот! Нас поймают! Бежим! — Таддеус схватил кованый сундучок, который оказался неподъёмным.

— Бросай ящик! Бери мешок! — Уильям сорвал со стены старый холщовый мешок и начал лихорадочно пересыпать золото, пока старик Таннен, сотрясая тростью, пытался прорваться к ним через констебля, умоляя того убить воров на месте.

В эту же секунду в комнату влетели Хепзиба и Боргард. Лицо Боргарда было белым как мел.

— Свисток констебля уже слышен на соседней улице! — крикнула Хепзиба, вырывая полупустой мешок из рук Уильяма. — Валим через окно, пока нас не окружили!

Боргард, покраснев от стыда, сорвал свой форменный ремень и с силой хлестнул им констебля по лицу, выигрывая братьям драгоценные секунды. Таддеус первым выскочил в окно, принимая мешок. За ним последовала Хепзиба. Уильям, обернувшись у самого подоконника, в последний раз посмотрел на отца. Старик Эбиффнизер, упав на колени, рыдал над пустым тайником, а констебль пытался остановить кровотечение из разбитого Боргардом лица.

— Подавись своими деньгами, старый хрыч! — Уильям плюнул на пол и выпрыгнул в туман. Боргард последовал за ним последним.

Вся четвёрка бросилась наутёк по тёмным, залитым дождем и грязью переулкам Ист-Энда. Позади них, сотрясая туман кулаками, орал старый Эбиффнизер «Скупой» Таннен:

— Проклинаю! Клянусь, чтобы вы все подавились этим золотом на чужбине! Чтоб ваши дети выросли такими же! Чтобы Таннен всегда шёл Таннену в глотку!

Они бежали до самого порта. В эту ночь Ист-Энд содрогнулся от первого, но далеко не последнего преступления банды, которая когда-то станет легендой Дикого Запада.

Дождь со смогом превратили ночной Лондон в сплошное чёрное месиво. Четвёрка Танненов неслась по лабиринтам переулков Спитлфилдса, тяжело дыша и ежеминутно оглядываясь. Ботинки Уильяма и Таддеуса глубоко увязали в уличной грязи, Хепзиба, высоко подобрав подол серого платья, двигалась быстро и бесшумно, словно тень, а Боргард то и дело придерживал сползающий китель. За их спинами где-то вдалеке всё ещё испуганно и часто заливались свистки констеблей.

Они остановились только у заброшенного кожевенного склада на окраине Уайтчепела. Здание давно пустовало, изнутри несло гнилой кожей и застоявшейся сыростью, но для беглецов это было идеальное укрытие. Билл с ходу выбил плечом трухлявую боковую дверь, и вся банда буквально ввалилась в удушливую темноту помещения.

— Все целы? — тяжело выдохнул Боргард, прислонившись к стене и пытаясь унять дрожь в руках. Его кадетская форма была измазана в грязи, а на воротнике остались капли крови того самого констебля. — Нас ищут. Старик поднимет на ноги весь Скотленд-Ярд, можете не сомневаться. За нападение на представителя закона меня ждёт трибунал.

— Заткнись, Боргард, — огрызнулся Таддеус, со стуком опустив холщовый мешок на колченогий упавший ящик. — Скажи спасибо, что мы вообще унесли ноги. Если бы не твой косяк на шухере, мы бы сейчас не сидели в этой крысиной норе, как каторжники.

— Я не косячил! — вскинулся младший. — Туман был такой, что в двух шагах ничего не видно! Они вышли с Коммерциал-стрит без фонарей, я заметил их в последний момент!

— Хватит скулить, — Уильям подошёл к ящику и бесцеремонно вырвал мешок из рук Таддеуса. Его глаза хищно блеснули. — Давайте лучше посмотрим, ради чего мы едва не отправились на виселицу.

Он перевернул мешок, и на грязное дерево с глухим, тяжёлым звоном посыпалось золото. Круглые, массивные английские соверены тускло заблестели в полумраке склада. Вместе с ними на стол выпали несколько свернутых в трубочку долговых расписок.

Хепзиба пододвинула к себе огарок свечи, который прихватила с собой, и её тонкие пальцы быстро, с профессиональной точностью принялись перебирать монеты. Братья заворожённо наблюдали за ней, боясь даже вздохнуть.

— Ну что там, сестрица? — не выдержал Билл. — Нам хватит, чтобы купить билеты и забыть этот проклятый город как страшный сон?

Хепзиба закончила подсчёт, её лицо оставалось холодным, но в глазах читалось мрачное торжество.

— Здесь чуть больше четырёхсот фунтов чистым золотом, — тихо произнесла она. — И расписки. Старик копил это годами, отбирая последние гроши у нищих арендаторов. На билеты до Нью-Йорка хватит с избытком, ещё и останется на первое время в Штатах. Но радоваться рано. Скряга перекроет все выходы из порта. Прямо сейчас патрули проверяют каждую крысиную тропу доков.

— И что ты предлагаешь? — насупился Таддеус, оголив свои выбитые в драках зубы. — Сидеть здесь и ждать, пока нас сдадут местные бродяги?

— Мы разделимся, — отрезала Хепзиба. — Деньги я забираю себе.

Билл резко подался вперёд, его массивная челюсть задвигалась от ярости:

— Ты что несёшь, женщина?! Мы сомнительные лавры делить не нанимались! Это я тащил мешок, пока старик махал своей клюкой!

— А ну остынь, Билл, — Хепзиба даже не вздрогнула, встретив его бычий взгляд своим ледяным, пронизывающим взором. — Если констебли сцапают тебя или Таддеуса, вы растреплете всё при первом же ударе дубинки. А Боргард вообще сдастся из-за своей тяги к «чести». Деньги побудут у меня. Завтра на рассвете я пойду в портовую контору «Кунард Лайн» под видом приличной мисс, которая покупает билеты для своей семьи. На женщину никто не подумает. Вы трое до темноты не высовываете носа со склада. Завтра в полночь встречаемся у третьего пирса, возле пакетбота «Атлантик». Всем всё ясно?

Братья недовольно переглянулись. Уильям тяжело сопел, сжимая кулаки, но понимал: Хепзиба — единственный мозг в их банде. Без неё они бы до сих пор сидели в подвале Ист-Энда.

— Ладно, — процедил Билл, отступая назад в темноту. — Но если ты решишь кинуть нас и уплыть одна, сестрица... из-под земли достану.

Хепзиба лишь тонко, едва заметно ухмыльнулась, пряча мешок с золотом под свой корсет. На город опускалось хмурое, холодное утро, и для Танненов это были самые долгие сутки в их жизни.

Густой, пахнущий дегтем и гнилой рыбой туман Темзы сегодня был лучшим другом Танненов. Часы на Биг-Бенской башне глухо пробили без четверти двенадцать ночи.

У третьего пирса, тяжело покачиваясь на грязных волнах, высился чёрный борт корабля «Атлантик». Из его массивной трубы лениво вырывался сизый дым, смешиваясь с лондонской хмарью. На палубе вовсю шла суета: матросы крепили канаты, грузили последние ящики, а у трапа толпились замерзшие пассажиры, кутаясь в дешёвые пальто.

Три тени бесшумно отделились от стены портового пакгауза. Уильям, Таддеус и Боргард, натянув кепки по самые брови, двигались к пирсу. Боргард шёл с пустыми рукавами — свою кадетскую шинель он выбросил ещё утром, чтобы не привлекать внимания патрулей, и теперь дрожал в одном лёгком сюртуке.

— Где её черти носят? — процедил сквозь зубы Таддеус, нервно оглядываясь на деревянные мостки пирса. — Если она нас кинула, я клянусь...

— Заткнись, Тэд, — грубо оборвал его Уильям, хотя его собственная ладонь в кармане куртки судорожно сжималась в кулак. — Придёт. У неё наши билеты.

— Джентльмены, полегче на поворотах, — раздался тихий, насмешливый голос из тумана за их спинами.

Они резко обернулись. К ним шла Хепзиба. Но это была уже не та замарашка из спитлфилдского подвала. На ней было приличное, хоть и недорогое дорожное платье глубокого синего цвета, аккуратная шляпка с вуалью, а в руках она держала небольшой саквояж. Она выглядела как добропорядочная дочь какого-нибудь мелкого лавочника, решившая попытать счастья за океаном.

— Всё готово, — Хепзиба незаметно показала им край синей пачки билетов третьего класса. — Нас записали как семью Таннеров. Ошиблись в одной букве, портовый клерк едва глаза продрал. На досмотре женщин почти не трясут. Но вам троим придётся пройти через контроль. Боргард, сделай лицо попроще, ты выглядишь так, будто под трибунал идёшь.

— Я и иду под трибунал, если нас поймают, — буркнул Боргард, но выпрямил спину.

Они двинулись к трапу. Сердце у каждого стучало как бешеный метроном. Портовый констебль со списком в руках лениво осматривал документы.

— Таннены, четыре человека, — Хепзиба мило улыбнулась служащему, протягивая бумаги. — Мои братья. Мы едем к дяде в Бостон, он держит бакалейную лавку.

Констебль окинул взглядом хмурого Уильяма с его бычьей шеей, щербатого Таддеуса и замерзшего Боргарда. Его взгляд на секунду задержался на Боргарде — слишком уж у того была военная выправка для простого парня из Ист-Энда.

— А что с младшим? — прищурился констебль. — Выглядит так, словно его только что лихорадка потрепала. Или полиция.

Билл незаметно сделал шаг вперёд, его пальцы уже нащупали в кармане тяжёлую свинчатку. Если этот легавый сейчас поднимет свисток — Уильям просто проломит ему череп прямо здесь, и плевать на последствия.

— Братишка просто не переносит качку, сэр, — Хепзиба сочувственно вздохнула и аккуратно вложила между листами билетов новенький серебряный шиллинг. — С самого утра сам не свой от страха перед океаном.

Констебль ловко, едва заметным движением пальцев, смахнул монету в карман шинели. Его лицо тут же разгладилось.

— Да уж, Атлантика — это вам не Темза, мисс. Проходите. Не задерживайте очередь.

Боргарда буквально качнуло от облегчения. Они быстро прошли по шаткому деревянному трапу на палубу и сразу спустились в вонючее, душное нутро третьего класса. Пахло сыростью, дешёвой капустой и страхом сотен таких же бедолаг, бегущих от нищеты.

Но как только они нашли свои деревянные нары в самом углу трюма, палубный колокол пакетбота громко и протяжно зазвонил. Винты судна тяжело заворочались, взбивая грязную воду Темзы. Корабль вздрогнул и медленно отвалил от причала.

Уильям поднялся по крутому трапу на верхнюю палубу. Туман немного рассеялся, и сквозь него были видны удаляющиеся, тусклые огни лондонского порта. Где-то там, в глубине этих грязных улиц, остался их взбешённый отец, их нищее детство и закон, который больше не имел над ними власти.

Таддеус поднялся следом и встал рядом, сплюнув за борт в чёрную воду.

— Ну что, Билл... Прощай, Англия?

— Прощай, — тихо отозвался Уильям. Его лицо, освещённое бортовым фонарём, казалось высеченным из камня. — В этой дыре мы были крысами. В Америке мы станем волками.

Корабль уходил в темноту океана, унося четырёх Танненов навстречу американскому дыму, пороху и новой, кровавой судьбе.