Фиолетовый (джен)

Примечание к части:

Эта глава — коллекция самых ярких осколков мира "до", которые уцелели в памяти после Потери.

Каждый абзац — это доказательство того, что было утрачено.

Мне было восемь.

Мой мир еще не разделился на «до» и «после».

Я была вторым ребенком, капризным, с вечным «Я хочу».

Он — старшим братом. Мы не всегда ладили, но он обо мне заботился.

Второй класс.

Он спрятал мой школьный дневник, я рисковала получить двойку.

Потом, в качестве извинений, подарил заколки со стразами, которые отливали

всеми цветами радуги.

Я храню их до сих пор. Даже когда все стразы выпали.

Он прочитал мой личный дневник и рассказал родителям про мою первую любовь.

Я в отместку испортила его валентинки.

Мы жили в одной комнате.

Перед сном, уже лежа в кроватях в темноте, играли в слова.

Брали кассеты — играли в магазин.

Однажды мы сделали ресторан.

Расставили в зале столик, написали от руки меню в двух экземплярах.

Родители, играя по правилам, сделали заказ.

Он, повар, не сразу смог выдать «блюда».

Я, официантка, торопила его.

В итоге меня выгнали с кухни.

Но вроде бы всё подали.

Он научил меня определять время по механическим часам.

Он записал меня в школьную библиотеку.

Я не брала книг, но была счастлива.

Когда я была в больнице, я вернулась домой и увидела, что он скучал.

Коробку от новой стиральной машины он обклеил нашими фотографиями.

Как-то раз я узнала, что его любимый цвет — оранжевый, а цветы — ромашки.

Для меня это была просто информация.

Примечание к части:

Если первая глава была миром "до", то — эта рубеж.

Не событие, а пустота, которая ему последовала.

И первая работа психики по сбору новой реальности.

Слова «У тебя больше нет брата» папа сказал выпившим голосом.

Посреди учебной среды, на третьем уроке.

«Собирайся, мы уходим».

Я не чувствовала ничего.

Пустота.

Тишина вместо симфонии горя.

Вернулась в класс.

Первым на глаза попался он, мой одноклассник.

Первая любовь.

«Что-то случилось?»

«Нет, ничего. Просто у меня умер брат».

Развернулась и пошла одеваться.

Дни до похорон провела у тети.

Отпечатались в памяти: вкусное печенье, бигуди в волосах, прозрачный лак на ногтях.

Потом — дом. Зал. Пустота. В центре — гроб.

Я застыла на пороге.

Меня подтолкнули.

Я подошла, но не смогла поднять глаза выше его ног.

Впервые за несколько месяцев я видела брата.

Он боролся с раком, но убил его порок сердца.

Мама сказала: «Прикоснись».

Я дотронулась. Ощущение кости под кожей — его последний подарок моей памяти.

Я буду помнить его вечно.

Я расплакалась. Меня сразу вывели.

И как только я вышла на улицу — слезы иссякли.

Родители подумали, что я попрощалась.

На похороны меня не взяли.

Примечание к части:

Эта глава — о том, как боль может присвоить себе нейронные пути, связав не связанное.

И о долгом пути обратно — к разделению ассоциаций.

Деревня. Перед вторым классом.

Осознание пришло внезапно, как удар молнии.

Я люблю его.

Факт. Констатация.

Весь класс узнал.

Я с детской невозмутимостью приставала к нему.

Напросилась в гости.

Ждала, пока сделает уроки. Ждала слишком долго.

Уехала на велосипеде. Надоело ждать.

Та среда. Третий урок.

Он первый спросил.

«Что-то случилось?»

Мозг сработал быстрее чувств.

Мгновенная ассоциация: его лицо = боль.

Первая любовь погребена под слоем горя.

Толстым, как лёд.

Начальная школа стёрта из памяти.

Сохранился только выпускной:

Красивое платье. Комплект бижутерии.

Потеряла одну серёжку. Символично.

Наушники. Одна за партой.

Белая шумовая завеса между мной и миром.

А дома — книги. Фанфики, новеллы, чужие миры.

Там чувства были разрешены.

Там боль имела правила и конец.

Я читала, чтобы не чувствовать себя.

И чтобы научится чувствовать снова.

Восьмой класс.

Мальчики замечают девочек.

Я хотела одного: никогда его не видеть.

Глаза отказывались фокусироваться на нём — веки сами опускались, взгляд уплывал.

Но внутри что-то цеплялось за его образ, хотело диалога.

Как будто одна часть меня пыталась убежать, а другая — остаться.

Девятый класс.

В классе всего три девочки — я и две другие.

Он — моя первая любовь, ставшая ассоциацией с болью, — теперь постоянно крутился вокруг новенькой.

Отнимал её сумку, пытался привлечь внимание.

Она отмахивалась, но это повторялось снова и снова.

При этом новенькая постоянно ссорилась со второй девочкой — то из-за парты, то из-за домашнего задания.

Когда они ругались, новенькая пересаживалась ко мне.

Через день мирилась — и возвращалась на своё место.

А он продолжал вертеться вокруг неё.

Я оставалась в стороне.

Просто наблюдала за ним — за тем, чьё лицо когда-то стало символом самой страшной потери.

Он пытался понравиться другой, они ссорились между собой — а я сидела рядом, но будто за толстым стеклом.

Никто не спрашивал, что я об этом думаю.

Мне было всё равно.

Их проблемы, его увлечение другой — всё это было просто шумом, который не мог пробить мою звукоизоляцию.

Одноклассник из соседнего подъезда.

Общие прогулки. Общие темы.

Все ждали, что будем вместе.

Мы не думали так.

После девятого класса осталась одна.

Новые лица. Старые наушники.

Одна за партой до одиннадцатого класса.

Колледж. Университет на заочном.

Двадцать один год. Встреча одноклассников.

Интерес: что изменилось у других?

Разговоры. Алкоголь. Танцы. Песни.

Перебрала. Осознание: скучаю по брату.

Спустя время — более важное осознание:

Я разделила ассоциацию.

Он ≠ боль.

Он = просто одноклассник из прошлого.

Мозг наконец-то провёл переподключение нейронов.

С опозданием в тринадцать лет — ровно столько, сколько прожил мой брат.

Примечание к части Глава о парадоксе:

Можно быть одновременно и больной, и сильной.

Можно принимать лекарства и строить планы.

Можно чувствовать страх и идти вперед.

Можно быть сломанной и целой.

12 лет

Я начала хромать. Родители говорили: «Перестань притворяться».

Отвели к неврологу — и сразу в больницу.

Помню первое утро: проснулась в шесть, увидела рассвет в больничном окне.

Позвонила домой — мама с папой были не рады раннему звонку.

Но потом приезжали почти каждый день.

Поставили диагноз — «Демиелинизирующее заболевание ЦНС».

Я научилась жить с шаткой походкой.

* * *

12-18 лет

Каждый год — больница. Как ритуал.

В 18 лет я перестала ездить. Зачем? Ничего же не болело.

Решила, что болезнь осталась в прошлом.

* * *

24 года

Купила маме массажер для ног. Попробовала — и ноги онемели.

Могла ходить, но ощущала, будто их пережали.

Пошла по врачам: платный, поликлиника, стационар, научный центр.

Сделали 3 МРТ. Нашли обострение, которого я не чувствовала.

Сказали: «Рассеянный склероз».

Я не спорила. Если надо лечить — значит, надо.

* * *

Лечение

Капельницы с гормонами. От них мозг как будто разъезжался.

Потом — лекарство. Интерферон.

Врач назвала его «спокойным ядом».

Сказала, что может быть депрессия.

Два года всё было стабильно.

* * *

Иерархия боли

Для папы его семья всегда была важнее, чем созданная семья.

Когда у его сестры нашли рак, мой рассеянный склероз мгновенно перестал быть болезнью.

Стал «проблемой со здоровьем». Стал «неудобством».

Её боль была трагедией. Моя — статистикой.

Когда умерла его сестра, мне нельзя было ничего сказать.

* * *

Потом

Любимые дела исчезли.

Только работа и кровать.

Аппетит пропал.

Упала под дождем — сломала ногу.

Месяц в гипсе, потом трость.

Сначала было стыдно.

Потом — привыкла.

Нога стала предсказывать погоду.

* * *

Осознание

На больничном поняла: это та самая депрессия.

Тест Бека показывал 29 баллов. Потом 20.

Записалась к психотерапевту. Не к психиатру — к психотерапевту.

* * *

Жизнь продолжается.

С тростью.

С «спокойным ядом».

С новой реальностью.

Примечание к части:

История о том, как несколько фраз могут разрушить хрупкую версию себя, созданную для одного вечера. И о том, что остается после.

Мне было 24. Первый корпоратив.

Красивое платье. Алкоголь, который наконец-то расслабил.

Я почувствовала себя главной героиней.

Мы с ним — коллегой с другого этажа — остались до самого закрытия.

Он проводил до такси. Внутри что-то ёкнуло — первая надежда.

Потом прозвучал вопрос при всех: «Как она тебе?»

«Не вижу в тебе девушку». «Против служебных романов».

Повторил пять раз за вечер, будто боялся, что я не услышу с первого.

Он был первым, кто мне по-настоящему понравился.

А я для него — нет.

Стало ясно: симпатия невзаимна.

Позже, в баре, я сказала о брате.

Его ответ: «Ну умер и умер. Это было давно».

Всё. В тот момент что-то внутри оборвалось.

Он предлагал шоты другой — та отказывалась.

А я — согласилась. Не из желания выпить, а из желания заставить его заплатить.

Мы выпили втроем. Счет он оплатил сам.

Это и стало моей мелкой местью — единственной, что была в моей власти.

Мы выходили, почти падая. Он обнял меня, чтобы я не упала. Его сердце билось часто.

Наверное, от алкоголя.

Именно тогда история закончилась, так и не начавшись.

Позже договорились пойти в клуб компанией.

Но в итоге из всей компании пойти могли только мы вдвоём.

«С тобой скучно», — сказал он. «Нам нужно кого-то ещё, или никуда не идём».

В итоге не пошёл никто.

Я наконец отдала ему тот сувенир — такой же, как у всех, но месяцами

пылившийся в моём шкафу.

Вежливое объятие, неловкость, ощущение точки.

Всё это это было лишь отсветом той боли, что он когда-то причинил.

Отсветом, который в итоге погас.

И я наконец перестала искать в его словах скрытые смыслы.

Иногда «нет» — это просто «нет».

А «никогда» — это просто «никогда».

Примечание к части:

Глава о том, как горе стало языком, на котором я продолжаю разговор, который смерть не властна прервать.

Я смотрю на его фотографию и не плачу.

Раньше я думала, что со мной что-то не так.

Теперь я понимаю — горе не всегда выглядит как слёзы.

Иногда оно выглядит как тишина.

Каждое утро, добираясь на работу на транспорте, я проезжаю мимо места, связанного с братом.

Смотрю в окно и мысленно говорю: «Привет. Как дела?»

Иногда спрашиваю совета.

Иногда просто молчу.

Иногда делюсь трудностями.

Иногда просто помню.

Это не монолог с умершим. Это диалог с самой собой.

* * *

В тринадцать лет, во время одной из ежегодных госпитализаций, со мной случилась истерика.

Я осталась одна в палате — и внезапно всё вырвалось наружу.

Рыдала так, что не могла дышать.

Впервые за пять лет — плакала о нём по-настоящему.

Потом я сама успокоилась, заснула от изнеможения.

Наутро я снова была «нормальной».

Но что-то внутри сдвинулось.

Это был первый раз, когда боль смогла пробить защиту.

* * *

Когда-то я придумала параллельные миры, где ты жив.

Где мы ссоримся из-за телевизора.

Где я ревную к твоим девушкам.

Где ты смеёшься надо мной.

Но это был побег.

Потому что в этом мире тебя нет.

И единственное, что осталось — оранжевый цвет и ромашки.

* * *

Я ношу твой цвет как свою кожу.

Оранжевые папки на работе.

Оранжевая мышка у компьютера.

Люди думают, что это мой вкус.

А это — твой.

Самый надёжный способ помнить — сделать память частью повседневности.

* * *

Когда-то мама сказала: «Ты должна жить за двоих».

Я пыталась.

Потом поняла — нельзя прожить чужую жизнь.

Можно только прожить свою.

Но продолжаю оглядываться на твоё пустое место — оно напоминает, откуда начался этот путь.

* * *

Горе не прошло.

Оно стало тихим.

Как радиоприёмник, который всегда включён на заднем фоне.

Ты не думаешь о нём каждую секунду.

Но если он внезапно выключится — заметишь.

* * *

Я больше не ищу тебя в других реальностях.

Не представляю, каким бы ты стал.

Я просто иногда смотрю на оранжевый закат и думаю:

«Да, это твой цвет».

И этого достаточно.

Боль, которая когда-то была невыносимой, теперь стала тихим спутником.

Она не управляет мной. Она просто есть.