Простите, я не специально (джен)

Ночная Йокогама была яркой. Неоновые вывески переливались всеми возможными и невозможными цветами, почти вызывая резь в глазах. Лёгкий ветерок разносил запахи морепродуктов с уютных ночных ресторанчиков, и шумели волны, накатывавшие на набережную. Высокие небоскрёбы величественными гигантами сверкали окнами, теряя свои макушки где-то в облаках, и миролюбиво освещали тихие улочки фонари-гномики.

Чуя не понял, от чего проснулся. За окном ещё было достаточно темно. Сквозь неплотно задёрнутые шторы слабо пробивался лунный луч. Он, крадучись, подбирался ближе к кровати, карабкаясь по простыням, и Чуя какое-то время сонно наблюдал за его передвижениями, а потом нащупал на тумбочке телефон, посмотрев время. Цифры утверждали, что ещё неприлично рано для пробуждения и поздно для бодрствования, поэтому можно смело продолжать спать. Но сон почему-то не шел. Хотя выспавшимся Накахара себя не чувствовал. Полежав ещё немного, так и не сумев вновь заснуть, он нехотя поднялся. Сел на кровати, коснувшись босыми ступнями пола. Холод мгновенно пробрал до позвоночника, но Чуя не обратил на это внимания. В горле ощущалась сухость. Только не она стала причиной внезапного подъема.

Он не сразу услышал доносившийся из-за стены скулеж, а то, что именно этот звук разбудил его, понял и того позже. В голове спросонья было пусто. Мысли умирали, не успев родиться, а те, что по чистой случайности сформировывались, были абсолютно бессмысленны и бесполезны.

Внезапный грохот, заставивший невольно вздрогнуть, прогнал остатки сна, вынудив напрячься. Лёгкая встряска благотворно повлияла на мозг. Тот мгновенно перешёл в режим активной работы, принявшись анализировать окружающую обстановку.

Тело инстинктивно пришло в боевую готовность, способное отразить любую внезапную атаку. Но более никаких звуков не последовало, как бы Чуя не вслушивался в оглушающую тишину. Грохот не был похож на выстрел или звуки борьбы. Больше напоминал удар чего-то об пол.

За стеной, к сожалению Чуи, по несчастливому стечению обстоятельств жил Дазай. Осознание этого факта вызвало одновременно и раздражение, и беспокойство. Первой мыслью было ударить в стену так, чтобы посыпавшееся бетонное крошево утихомирило соседа, но заворочавшееся внутри волнение остановило от импульсивных и необдуманных действий. Поднявшись, Чуя взял из коробки, спрятанной в прикроватной тумбочке, горсть пуль, для которых благодаря способности пистолет был не нужен, и, ссыпав ее в карманы широких ночных штанов, бесшумно двинулся к выходу из комнаты.

Коридор общежития встретил темнотой и безмолвием. Даже немногочисленные настенные светильники не горели, а плотную черноту с трудом разгонял падавший из окна лунный свет. Чуя осмотрелся, пытаясь разглядеть чужеродные объекты или субъекты, которые могли нести потенциальную угрозу. Но окружающая обстановка оставалась спокойна. Он прошёлся по периметру, невольно затормозив у широкого окна, залюбовавшись ночной Йокогамой. Раньше Чуя видел лишь одну ее сторону: грязную, жестокую и беспощадную. Сейчас он наблюдал по сути то же самое, но что-то неуловимо изменилось не только в обстановке, но и его восприятии. Дело было даже не в том, что теперь он жил не в трущобах, а в том, что у него была семья. Несколько странная, ещё непривычная, но очевидно любимая им. Даже Дазай, как бы сильно тот не бесил, успел стать родным.

Чуя бдительно обошел посты охраны, разбудив задремавших и, как птиц вспугнув, игравших в карты. Заглянул в комнаты к Акутагавам, сделав мысленную пометку намекнуть Ане-сан, чтобы выделила им одну комнату: Гин продолжала приходить спать к брату, чувствуя себя в полной безопасности только рядом с ним. На одной кровати им едва ли было удобно. И вернулся к комнате Дазая.

Чуя окинул дверь оценивающим взглядом и вплотную прижался ухом к деревянной поверхности, пытаясь расслышать звуки изнутри. Долгое время всё было тихо, и он, мысленно отругав себя за чрезмерное беспокойство о напарнике, уже собрался уйти, когда послышался непонятный шорох и очередной глухой удар. Ни посторонних голосов, ни шагов.

Чуя напрягся, судорожно думая поинтересоваться, всё ли в порядке, или просто вломиться. Вероятность, что в комнату Дазая мог проникнуть неизвестный, была крайне мала, но точно не равнялась нулю. Лучше попасть в неловкую ситуацию, чем не застать врага врасплох.

От удара ногой дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Объятые красным свечением пули влетели в комнату, но так и зависли в воздухе, не найдя цели. Чуя шагнул следом, уже спокойнее осматривая обстановку.

— Совсем умом тронулся?! — рявкнули на него из темноты.

Он щёлкнул выключателем, и тёплый свет настенных бра немного разогнал мрак помещения. Дазай сидел на полу, привалившись к краю широкой кровати, и злобно сверкал единственным незабинтованным глазом.

— Ане-сан не учила тебя, что нельзя врываться без стука, псина тупая!

— Нечего было шуметь, — невозмутимо заметил Чуя.

Увидев, что напарнику не грозит опасность, он успокоился. Даже позволил себе довольную усмешку. Ему по-настоящему удалось разозлить Осаму.

— Собакам слова не давали, — огрызнулся Дазай. — Свали отсюда!

Чуя закатил глаза, но послушно убрал пули обратно в карманы и даже развернулся, чтобы уйти, когда интуиция забила тревогу. Он замер, пытаясь понять, что его вдруг насторожило. В коридоре было по-прежнему тихо. Надо отчитать Акутагаву за беспечность. Как можно было не проснуться от такого грохота. Распахнутая дверь, от его удара покрывшая стену едва заметными трещинами, слегка покачивалась, несмотря на отсутствие сквозняка. Светильники слабо разгоняли мрак. Плотные шторы скрывали панорамные окна. Дверь в ванную комнату была закрыта, и Чуя открыл её способностью, убедившись, что за ней никого нет. Он потянул носом воздух, словно хищник. Запах крови. Сердце пропустило удар. Чуя круто повернулся на пятках, судорожно забегав взглядом по скомканным на кровати простыням и полу. Красные пятна обнаружились быстро, и он с трудом сдержал вспышку гнева, увидев их. Под напором гравитации лопнула одна из лампочек.

Чуя медленно перевёл взгляд на завернувшегося в одеяло, как гусеница в кокон, напарника. Даже в полумраке было видно его мертвенно-бледное лицо. Пот пропитал бинты на лице и чёлку, прилипшую ко лбу. От пришедшей в голову догадки у него заскрипели сцепленные зубы. Почуяв на себе прожигающий взгляд, Дазай неохотно приоткрыл глаз.

— Ты ещё здесь? Я же сказал, проваливай!

Чуя молнией метнулся к нему, сдёрнув одеяло и открыв вид на пропитавшийся кровью рукав рубашки.

— Ты совсем умом тронулся! Тебя ножом полоснули, а ты лежишь, кровью истекаешь? — Чуя с трудом сдерживал ярость, пальцы дрожали от едва контролируемого желания схватить напарника за грудки и встряхнуть как следует, чтобы вставить мозг на место.

Дазай только показательно поморщился от его криков.

— Ничего страшного. Просто царапина. Отстань, — отмахнулся он, вновь попытавшись завернуться в спасительную ткань.

— Царапина? — взревел Чуя. — Это ты называешь царапиной, Скумбрия тупая! Совсем придурок? От инфекции помереть хочешь? Это капец как больно, если ты не знал.

— Как мило. Малыш Чу так беспокоится обо мне, — съязвил Дазай, мгновенно получив хорошую затрещину: даже шея хрустнула, когда голова метнулась в сторону.

— Захлопнись, пока я тебе язык не оторвал, — пригрозил Накахара.

Отвратительное до невозможности чувство страха, так редко посещавшее его, на мгновение сжало горло, словно железными тисками. Чуя жил на улицах Сурибачи, где видел вещи намного хуже. Его самого, бывало, задевало и пулей, и ножом, не счесть сколько раз были сломаны рёбра и сбиты в месиво костяшки пальцев, шрамы «Порчи» змеились по рукам, не позволяя забыть о той силе, что он носил в себе. Дазай тоже нередко ходил в гипсе и с разбитым лицом, большей частью с его лёгкого кулака, но ничего из этого не было смертельно опасным. А Чуя, несмотря на их с Осаму не самые дружеские отношения, терять напарника не хотел. Он сам себе не признавался, что привык считать того кем-то вроде брата.

Особой приязни никто из них друг к другу не испытывал, но Чуя уже не мог представить свою жизнь без Дазая: без постоянных споров, дурацких шуток и подколов, совместных ужинов с Ане-сан и боссом. Чуя считал их семьёй, которой у него никогда не было, и Осаму являлся её неотъемлемой частью. Позорная паника, захлестнувшая его, была непозволительной роскошью.

— Не шевелись, — сквозь зубы процедил Чуя и, оторвав кусок от простыни, прижал его к ране, соображая дальнейшие действия как можно скорее, пока напарник не истёк кровью прямо у него на руках.

Дазай попытался было оттолкнуть его, но движение вышло слабым, почти беспомощным, что только подтвердило крайнюю степень паршивости ситуации, в которую он вляпался, как в собачью лепёшку на улице.

— Пусти!

— Сиди и не дёргайся! — рявкнул Чуя, с силой прижав самодельную давящую повязку к ране. — Дыши ровно. И не смотри сюда. Если опять начнёшь выпендриваться, свяжу нафиг.

Дазай лишь слабо хмыкнул, более не возражая, по тону Чуи было ясно: шутки кончились.

Он знал основы первой помощи, но все знания меркли перед пугающей реальностью: кровь продолжала просачиваться сквозь ткань, тёплая и липкая. Дазай едва слышно зашипел от боли. Его взгляд, обычно насмешливый, помутнел. Чуя огляделся в поисках жгута. Те хранились в ванных, прилагавшихся к их комнатам в общежитии, но он опасался оставить напарника одного даже на пару минут, а использовать способность означало отпустить повязку. «Исповедь» глушила любые попытки манипулировать гравитацией.

Взгляд зацепился за черную полоску галстука, свисавшего с прикроватной тумбы, и он вцепился в него, как тонущий в спасательный круг. Чуя туго перетянул его выше раны, стараясь остановить кровотечение. Дазай скрипнул зубами, но промолчал. Он бросил на него короткий взгляд — бледность напарника становилась пугающей.

Выругавшись, Чуя схватил примеченный ранее телефон Дазая, пачкая тот кровью, и спешно ткнул на единственный избранный контакт. Гудки действовали на нервы, и он уже был готов самостоятельно мчаться к покоям босса и тащить того силком, но Огай, словно предвидя свою незавидную участь, снял трубку.

— Мори-сан, — не здороваясь, выпалил Чуя, — Дазая на задании ножом ранили, а он вместо того, чтобы пойти в медкрыло, истекает кровью у себя в комнате.

Как Накахара ни старался, а голос все равно звучал позорно взволнованно, что не укрылось от босса.

— Чуя-кун, не переживай, — коротко приказал он, но тут же смягчил тон: — Ты молодец, что позвонил. Я сейчас буду. Просто не позволяй Осаму спать.

Чуя серьезно кивнул, не сразу сообразив, что Мори его не видит, а когда собрался выдавить из себя хоть слово, босс уже отключился. Неаккуратно бросив телефон обратно на тумбу, он похлопал напарника по щекам, заставив того неохотно открыть глаз и недовольно уставиться на него. Сердце отбивало нервную барабанную дробь, а руки так и чесались разбить товарищу нос, чтобы перестал творить глупости, но Чуя сдержался, прекрасно зная, что Осаму не переделать. Просто принять таким, какой он есть. Неидеальным, с тараканами в голове, которые, видимо, пили не просыхая и в принципе имели психические отклонения. Неполноценным.

А зачем тогда ещё была нужна семья?

— Ты как вообще? Слабость есть? Башка кружится? Пить хочешь?

— Папуле нажаловался? — слабо улыбнулся Дазай.

— Заткнись, — отбил Чуя. Он снова придавил повязку, стараясь не смотреть ему в лицо. — Просто заткнись и не вздумай умирать, пока он не пришел. Понял?

— Только не плачь, а то я тоже начну.

Дазай снова получил подзатыльник, предполагая, что напарник уже набил ему шишку размером со вселенную, но Чуя явно успел отбить руку о его довольно крепкую черепную коробку, что не могло не радовать.

— Чем ты думал? — прорычал Чуя. — Нет, по тебе видно, что в детстве роняли не раз, но мы для тебя пустой звук?

Он не собирался заводить этот разговор, потому что плевать хотел на мнение Дазая. А на самом деле не хотел услышать о том, что напарнику все равно на них. Чуя знал это. Но знать и получить подтверждение — разные вещи. И глупо было думать, что гений вроде Осаму просто не понимает элементарной истины: он дорог им, поэтому должен заботиться о себе. Скорее всего, ему и вправду было абсолютно фиолетово на жизнь свою, окружающих и близких. Если Дазай вообще считал их таковыми.

— Чуя, мне больно.

Он понял, что слишком сильно сжал пальцы на плече напарника, и поспешил ослабить хватку. Дазаю, конечно, хотелось настучать по голове за безрассудство, но прибавлять травм точно не стоило.

— Я не сказал, потому что испугался, — внезапно признался тот, и Чуя пораженно уставился на него, словно у напарника не то что вторая, третья голова отросла.

— Во-первых, не знал, что умеешь бояться, — прочистив горло, осоловело протянул он, не сводя глаз с Дазая. — Во-вторых, что, по-твоему, страшнее смерти от потери крови?

Осаму не ответил. Недовольно скривился и отвернулся, что было в его манере. Чуя не торопил, уже научившись определять, когда напарник не хочет говорить, а когда переживает внутренний конфликт, всегда предвещавший щепотку искренности, невероятно редкую для Дазая.

— Боль, — скривился он. — Я не просто не люблю её. Я её боюсь. А зашивать рану — это больно.

— Серьезно? — Чуя почувствовал, как у него дёрнулся глаз, а к горлу подкатил нервный смех. — Сдохнуть от колотой раны только потому, что ты ссыкло и не можешь потерпеть пару минут.

Очумелая улыбка прилипла к лицу, и ему никак не удавалось избавиться от неё. Уровень абсурда, регулярно выделяемый Дазаем, как кислород растениями при фотосинтезе, превысил все возможные границы, вот-вот грозясь пробить планку здравомыслия не только его собственную, но заодно и Чуи, так невовремя оказавшегося рядом.

— Зачем спрашиваешь, если знаешь, что твой маленький мозг не способен понять элементарные вещи, — огрызнулся Дазай, очевидно пожалевший о том, что сказал правду, и Чуя, заметив это, прикусил язык.

— Прости.

Он сел рядом, привалившись спиной к деревянному корпусу кровати, и, запрокинув голову на матрас, устремил взгляд в тёмный потолок. На этаже стояла умиротворяющая тишина, лишь иногда доносились шаги постовых. Напряжение витало в воздухе, давило на нервы, и Чуя покосился на Дазая, таращившегося в потолок. Возможно, он недооценил страх напарника. Ему всегда казалось, что тот просто дурачится, но только сейчас Чуя всерьез задумался над тем, что Осаму живой человек, имевший полное право на чувства. И пусть внутренний мир его искажен до безобразия, он у него есть, и о нем стоит заботиться хоть кому-нибудь, раз сам Дазай не в состоянии.

— Ты перестанешь дуться, если я признаю, что полный дурак, потому что называю тебя эгоистом, когда сам не думаю о твоих чувствах? — он предпринял попытку примирения.

— А у тебя хватит на это ума? — съязвил Дазай, что было равносильно согласию, и не успел Чуя довольно ухмыльнуться, Осаму буквально выбил у него почву из-под ног внезапным откровением. — До мафии я был совершенно один. Никого не интересовало, где я, что со мной, и мне тоже было абсолютно все равно на себя. А потом появился Мори-сан, и ему почему-то было важно, поел ли я, вернулся ли домой, его даже волнует, не скучно ли мне.

— Потому что твоя скука дорого обходится организации, — фыркнул Чуя.

— Я не понимаю его мотивов, — пропустил смешок мимо ушей Дазай. — Нет, моя способность и гений бесспорно довольно полезны, но какое отношение они имеют к тому, что я живу в контейнере?

Он посмотрел на Чую, тот смотрел на него или скорее внутрь него, пытаясь развивать что-то в глубине его глаз. Напарник, казалось, не мог понять, серьёзен Дазай или привычно издевается. Он сделал вид, что ничуть не задет подобным недоверием, но не понимал, чем мог себя скомпрометировать.

— И после этого я дурак? — вздернул бровь Накахара, поймав растерянный взгляд Дазая. — Ты просто дорог ему, Скумбрия. Не способность, не гениальный ум, а ты как личность.

Он говорил так, словно это было самым очевидным фактом во Вселенной, вроде того, что кошки потеют через подушечки лап и нос. Осаму, казалось, в очередной раз собрался высказаться относительно его умственных способностей, которые после таких заявлений сравнялись в его глазах с инфузорией туфелькой, но Чуя грубо остановил его, подняв указательный палец. Это не то, что могло заткнуть Дазая, пожелай он вставить реплику, но следом Накахара обещал прописать прямой в челюсть, поэтому пришлось придержать язык за зубами, если он не хотел, чтобы тот ему оторвали.

— Мори-сан твой наставник, поэтому ему не все равно, — с расстановкой сказал Чуя, будто говорил с обезьяной, которая теоретически речь воспринимала, но очень тяжело. — Они с Ане-сан любят нас. Знаю, звучит дико даже для меня, но это так. И пусть они никогда не говорят этого, действия звучат громче любых

любых слов. Ты просто дурак и не хочешь этого понять.

— Сам дурак, раз считаешь, что такое возможно. Какая им выгода?

— Совсем придурок? — Чуя начал всерьез задумываться, что напарник его дурит. — По-твоему, люди должны взаимодействовать только из соображений выгоды? Банальную привязанность ты не рассматриваешь? У кого из нас после этого проблемы с головой.

— Наивный, — Дазай смерил его насмешливым взглядом.

— Допустим, — не стал спорить Чуя. — То есть ты с Мори-саном общаешься только из соображений выгоды?

Накахара знал, что бил по больному, и это приносило ему садистское удовольствие: своеобразная месть за все выходки напарника. В такие моменты Чуя тешил своё самолюбие, потому что лишь единицам удавалось не просто видеть сквозь маски Осаму, но срывать их, буквально сдирать вместе с кожей, чтобы увидеть беззащитную душу, которая, он знал, у напарника была. Обычно подобную грубость позволял себе в исключительных случаях только Мори-доно, в остальное время разрешая подопечному хранить свои секреты. Босс уважал его личное пространство, что можно было считать за проявление доверия. Свойство крайне редкое для него. Чуя же без зазрения совести пользовался своей исключительной способностью выводить напарника. Дазай молчал дольше обычного, казалось, серьезно задумавшись над ответом.

— Нет, — наконец сказал он, и голос его прозвучал непривычно тихо, без обычной язвительности.

— Привязанность — это не сделка, идиот, — покачал головой Чуя. — Её не просчитать, как план.

— Именно поэтому это оружие замедленного действия. Невозможно предугадать, когда рванет. Чем ближе человек, тем ему легче пырнуть тебя ножом или тебе его.

— Интересная у тебя система ценностей, — усмехнулся Чуя. — Пожалуй, мне стоит быть начеку.

Он сказал это несерьёзно, почти в шутку, на самом деле не думая о том, что

Дазай и вправду может воткнуть ему нож в спину: реально или фигурально. И даже не догадывался, насколько пророческой была случайная реплика, которую мозг даже не вспомнит через несколько лет, когда ему сообщат о побеге напарника из мафии. И насколько Чуя невольно предрек будущее, настолько же оказался близок к нему Осаму, который не думал, что пострадает от руки самого дорогого ему человека.

— Ты спрашиваешь, какая им выгода? — Чуя потянулся, разминая затёкшую спину. — Да никакой! В этом и весь смысл. Никакой выгоды нет от того, что я тащу твою дохлую тушу с поля боя. Или от того, что Ане-сан удачно оказывается рядом с нашим кабинетом всякий раз, как подходит время обеда, и отправляет нас есть. Или от того, что Мори-сан грозит уволить весь

медблок, если они пропустят хоть одну царапину на тебе. Никто не получает за это премию, Осаму. Никакого дара свыше. Это делается просто так. Потому что… — он запнулся, подбирая слова, которые казались ему слишком простыми и дурацкими. — Потому что мы — семья, черт возьми. Понимаешь?

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была не напряжённой, а противно тягучей, словно мёд. Вроде и приятно, и одновременно зубы сводит от приторности, хоть волком вой.

— Семья, — наконец повторил Дазай без интонации, просто пробуя это слово на вкус, как незнакомый фрукт, и Чуя успел мысленно отругать себя за излишнюю слащавость, которую напарник просто обязан был высмеять. — Абсурдное понятие. Оно ничего не гарантирует и всё усложняет.

— Я тебе сейчас руку сломаю! — Не выдержал Чуя. — Ты сам всё усложняешь. Просто прими это как факт. Ты здесь. Ты с нами. И нам от этого спокойнее. Или страшнее. Иногда и то, и другое сразу. Но мы определенно не хотим тебя потерять.

Чуя повернул голову, и взгляды их снова встретились. В голубых глазах не было ни злости, ни раздражения, только глубокая усталость.

— Это нерационально, — пробормотал Дазай, уже больше из вредности, но Накахара видел, что тот задумался.

— Да пошла твоя рациональность к чёрту! — отмахнулся он. — Просто запомни, кретин, прежде чем рисковать своей задницей, вспомни, что есть люди, которым твоя глупая рожа небезразлична. Так что сделай одолжение — не создавай проблем больше, чем обычно.

— Я полностью поддерживаю Чую-куна, — врезался в их сознание обманчиво мягкий голос, и подростки, обернувшись, как по команде, наткнулись на высившуюся в проходе мрачную фигуру босса, не сулившую им ничего хорошего. — Он, кстати, может отправляться спать. Спасибо, что присмотрел за Осаму.

Дазай, не сводя взгляда с Мори, против воли вцепился в широкую штанину напарника, явно не желая оставаться с наставником наедине. Он предполагал, что чаша терпения его уже лопнула, а злость дошла до точки невозврата. Впору было звать на помощь Ане-сан или Хироцу-сана. Даже Акутагавы сумели бы поумерить пыл Мори-доно, но Дазай чувствовал, что язык у него словно онемел и прилип к нёбу, отказываясь шевелиться. Даже боль в руке, казалось, притупилась из-за парализовавшего тело страха перед наставником.

— Я, наверное, выспался, — неловко пробормотал Чуя, инстинктивно прикрыв собой напарника.

— Чуя-кун, доброй ночи, — коротко бросил Мори, вызвав у подростка холод по коже, но Чуя не сдвинулся с места, несмотря на приказ.

Он сверлил босса настороженным взглядом, неосознанно приняв позу, удобную как для нападения, так и для побега. Очевидно, наставник выглядел достаточно устрашающе, чтобы на первый план вышли животные инстинкты, затмив разум. Чуя, вопреки здравому смыслу и страху, был готов, если не атаковать старшего, то, как минимум, защитить от него напарника. И пусть Мори считал подобное поведение довольно забавным, оно также не могло не напрягать, потому как эмоциональная привязанность, установившаяся в дуэте на платоническом уровне с его лёгкой подачи, однажды обещала сыграть против него самого. Если Чуя, чувствовавший угрозу лишь интуитивно, выдавал столь яркую реакцию, то на что пойдёт Осаму, если решит, что он, Мори Огай, может причинить вред его напарнику.

А исключать такую вероятность было нельзя. Двойной Черный был его лучшим творением. Неполноценные подростки с уникальными способностями просто идеально дополняли друг друга, уравновешивали, поддерживали, превращали слабые стороны в сильные, порой сами того не замечая. Дазай страдал от «Исповеди», жравшей его изнутри, оставлявшей от его души не просто черную дыру, самую настоящую пустоту. Ничего. А Накахару в любой момент могла уничтожить «Порча», так что подростки оказались буквально связаны. Мера, необходимая, в первую очередь, для их безопасности.

И пусть Мори заботился о своем авторитете, он знал, что никогда не пожертвует подопечными, и хотел донести это до них. Глупо и рискованно для главы мафии, но ведь Огай тоже человек. Расчётливый, хладнокровный, жёсткий и местами жестокий, но и у него есть слабости. Привязанности, которые он не мог игнорировать, что ставило под удар не только его самого и, следовательно, всю организацию, а ещё и тех, кто был ему дорог.

Огай не считал себя параноиком, и тем не менее, заметив зарождавшееся в нем желание оберегать подростков не только из соображений выгоды, выстроил дистанцию. Она должна была уберечь их от ответной реакции и дальнейшей эмоциональной зависимости от него. Мори им не родитель. И даже мысль о том, что однажды эти двое поступят с ним так же, как он со своим предшественником, совершенно не пугала.

Дазай привычно пустил его план псу под хвост, не то из природной вредности, не то раскусив замысел, который пришелся ему не по душе. Подросток, не терпевший контроля, и потому сам державшийся от него на расстоянии, чтобы не заставил писать отчеты, внезапно буквально на шею сел, свесив ножки. Засел у него в кабинете, и пусть не работал, но и не мешал. Таскался с ним хвостом по всем скучным встречам, где нужно было смирно сидеть и слушать глупых людей, веривших, что могут обмануть их. Перебрался из своего ужасного контейнера обратно в общежитие, словно поближе к нему. Мори откровенно напрягся, уже составив целый список причин столь резких перемен в поведении, который начинался от неизлечимой болезни у подопечного до подозрений, что тот заскучал и теперь готовится свергнуть его.

Озаки, выпытав у него все душевные терзания, огрела по лбу веером.

— Если хочешь уберечь, то держи ближе к сердцу, а не отталкивай, — сказала она, как отрезала, сверкнув глазами. — До сердца добраться труднее всего.

Мори, будучи врачом, поспорил бы с ней, но Коё не дала ему такой возможности, привычно ускользнув, чем напоминала рыбку кои. Подплыла, восхитила своей красотой, и только он протянул руку, чтобы коснуться, мгновенно нырнула обратно в глубину вод. Только ненавязчивый шлейф духов, дурманивший сознание, и едва различимый шорох кимоно свидетельствовали о том, что Коё Озаки существовала на самом деле. Впрочем, едва ли чье-либо сознание, в особенности его, могло породить что-то настолько невероятное: одновременно до беспамятства прекрасное и опасное, как хищный цветок, приманивающий красотой и запахом, чтобы съесть. И Огай добровольно заглотил этот крючок, заранее готовый, что может стать пищей. Ещё одна непозволительная для него слабость.

— Мне разбудить Коё, чтобы она напомнила о необходимости слушать старших? — Мори вопросительно вскинул бровь, склонив голову вправо, и Чуя недовольно сморщился.

Он ещё долгую минуту не двигался с места, упрямо сопротивляясь пристальному взгляду босса, который внутренне наслаждался игрой. Подростки росли у него на глазах: учились отстаивать своё мнение, принимать сложные решения, начали бы ещё хоть немного при этом думать, цены бы им не было. Но всему свое время, а то Мори точно поседеет раньше времени.

Надолго Чуи не хватило. Силенок тягаться с боссом ему определенно недоставало. Он неохотно ретировался, напоследок сжав плечо напарника и одним взглядом сказав: «Держись».

«За что?» — читалось в глазах Осаму, терявшего единственного союзника.

Дазай неотрывно следил за тем, как наставник, который сменил привычный плащ на простые брюки и бежевую рубашку, надетую явно в спешке, закрыл дверь до противного щелчка, прозвучавшего в гробовой тишине подобно звуку спускового крючка. Осаму анализировал каждое мимолётное движение, подрагивание лицевых мышц, прищур глаз, пытаясь определить настроение Мори-сана, но его бесстрастное поведение не давало ему и клочка надежды. Дазай славился умением просчитывать людей, предугадывать их действия, только против собственного наставника, превосходившего его если не врождённым талантом, то опытом, шансов практически не было.

Интуиция била тревогу, и Дазай, все ещё пристально следя за Мори-саном, который не двигался с места, словно тянул время, чтобы или успокоиться самому, или сильнее напугать подопечного, против воли нырнул под кровать. Совершенно глупо и по-детски, но нервы сдали слишком неожиданно даже для него. Осаму, скрипя сердце, признался самому себе, что ничего и никого не боится так сильно, как своего наставника. Мори казался мирным и спокойным: отвратительно приторно сюсюкался с собственной способностью, будто та была человеком, говорил негромко и с мягкой улыбкой, которая не исчезала, даже когда он отдавал приказы о зачистках или спускался на нижние этажи, желая лично побеседовать с некоторыми «гостями», посмевшими посягать на его территории и потому потерпевшими поражение, и с ней же устранил предыдущего босса.

Осаму удивлялся, как эта улыбка не снилась ему в кошмарах, и пугался собственной уверенности в том, что Мори не причинит ему вреда.

— Дазай-кун, прекрати это ребячество, — негромко заметил Огай.

Дазай не отреагировал, только глубже забился в подкроватную темноту, надеясь слиться с ней и остаться незамеченным. Он не знал, злится ли наставник, но гений его подсказывал, что должен. И пусть Осаму все ещё сомневался в верности суждений напарника, тот факт, что он являлся собственностью мафии, отменить было невозможно. Едва ли Мори-сан обрадован мыслью, что мог потерять одну из составляющих самого грозного и эффективного оружия организации. Чуя хорош, но использовать «Порчу» без него не сможет, а это автоматически снижало убойную силу всей Портовой мафии.

— Дазай-кун, не усугубляй свое положение сильнее, чем оно есть сейчас, — попросил Мори, особо ни на что не рассчитывая.

И Осаму не подвел: даже не пошевелился, явно пародируя опоссума, попавшего в свет фар. Мори прикрыл глаза, черпая энергию терпения из одному ему известных источников, которые давно должны были истощиться благодаря подопечным. Дети — цветы жизни. Ему не повезло вырастить венерину мухоловку.

Он мог вытащить подопечного, отругать, чтобы больше не творил глупости, мог запугать, всё с той же целью, устроить знатную головомойку, которая запомнится тому на всю жизнь. Но внезапно понял, что ничего не хочет. На него накатила внезапная усталость, и он опустился на кровать, подперев голову рукой, локоть которой удобно упёрся в спинку.

— Знаешь, Осаму, стоит мне только забыть о том, что ты неразумный подросток, как ты сам любезно мне об этом напоминаешь. Зачем ты залез под кровать?

— Вы злитесь, — глухо отозвался тот, умудрившись одновременно и ответить на вопрос, и не отвечать.

— Ты думаешь? — наигранно изумился Мори. — Значит, понимаешь, что у меня есть на то причины. Зачем же тогда ты заставляешь меня злиться?

Огай не ждал ответов. Говорил, будто размышлял вслух, уверенный, что Осаму слушает. Вытащить подопечного силой он, конечно, мог. Такой вариант даже был бы привычнее. Но Мори, вспомнив подслушанный нечаянно разговор подростков, внезапно решил устроить эксперимент и сменить тактику. Не то чтобы он услышал то, чего не знал сам, и тем не менее сознание услужливо подкинуло наставления Озаки. Возможно, ему и вправду не стоит отталкивать.

— Я не специально, — неожиданно вырвал его из раздумий голос из-под кровати.

— Ты? И не специально? — с намеком на шутку ужаснулся он. — Тогда в ближайшее время стоит ожидать снегопад.

— Так вы не злитесь?

— А ты вылези и узнай. Когда Чуя-кун позвонил, я был уверен, что ты по меньшей мере при смерти, а скачаешь похлеще молодого оленя.

— Он просто паникёр, — фыркнул

Дазай. — Я говорил, что со мной всё в порядке.

— Тогда тебе тем более нечего опасаться, — подловил его Огай.

Но Дазай вылезать не спешил. Он замолчал, и Мори читал в этом молчании не упрямство, а что-то редкое, совершенно непривычное Осаму: детское и беззащитное. Огай тяжело вздохнул и закатал рукава рубашки, понимая, что времени на уговоры у него почти не осталось. Конечно, если подопечный потеряет сознание, ему же будет проще разобраться с травмой, но он решил, что не будет доводить до крайности.

— Осаму, я не собираюсь тебя наказывать, — Мори дал подопечному ещё один шанс, вернув голосу прежнюю ровность и серьезность.

Реакции не последовало, и он с трудом удержал себя в руках, чувствуя, как с каждой секундой растворяется в небытии его терпение. Дазай, конечно, нарывался не специально, что явлением было крайне редким, но вполне возможным. Мори помедлил, прежде чем опуститься на одно колено и заглянуть под кровать. Со стороны это выглядело нелепо, и он лишь надеялся, что Чуя ещё не успел поднять мафию по тревоге, поэтому никто не застанет его в столь унизительном положении. Где это видано, чтобы глава Портовой мафии, человек, чье имя заставляло трепетать даже самых отчаянных головорезов, уговаривал ребенка вылезти из-под кровати, словно обеспокоенный родитель.

— Я могу достать тебя силой, — спокойно заметил он, чисто интуитивно найдя в темноте взгляд подростка. — Но не хочу.

Так же интуитивно Мори понял, что подросток пристально смотрел в ответ. Карие глаза его, тёмные сами по себе, терялись в подкроватной черноте, но он чувствовал ужасающую бездну, тянувшую его на глубину, в самую душу подопечного, больше напоминавшую решето, которое он не слишком умело обматывал бинтами, будто их было мало на самом подростке. Мори бы излечил: зашил все глубокие раны, только как, если собственная душа такое же решето.

Дазай молчал ещё долгих полминуты, прежде чем подать голос:

— Врёте. Вам спина не позволяет. Если согнетесь, уже не разогнетесь, — фыркнул Дазай.

— Язва, — бросил Мори, невольно усмехнувшись. — Я, конечно, злюсь. Но не настолько, чтобы ты боялся показаться мне на глаза.

— Я не хотел. Просто испугался, — голос Дазая непривычно дрогнул, вызвав неожиданный укол у него в груди.

Мори надеялся, что у него всего лишь шалит сердце, а не проснулась чувствительность, которая, он знал, у него была, но давно атрофировалась.

— Осаму, — протянул Огай, стараясь, чтобы серьезности в голосе звучало больше, чем раздражительности, — ты дорог мне. Не как оружие, не как гений. И я хочу, чтобы ты это понял.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине комнаты, даже не предполагая, что сумел вызвать в подопечном целую бурю совершенно несвойственных ему эмоций. Дазай противился им, до боли сцепив зубы, но гениальный мозг впервые играл против него самого, пока какая-то часть сознания, отвечавшая за чувства, по большей части съедаемые способностью, злорадно смеялась над поверженным врагом. Осаму попытался было задавить её, напомнив о людской гнилости, и здравый смысл, звучавший как Чуя, услужливо напомнил: «Не суди по себе!» Мозг утверждал, что Мори-сан последний, кому можно доверять, а неизвестное ему самому чувство, жившее где-то в глуши его изломанного нутра, убеждало, что он один из первых, кому нужно довериться.

— Мне это надоело, — коротко заметил

Огай, и прежде чем Осаму успел осознать смысл сказанного, легко вытащил его из укрытия, ухватив за лодыжку.

Стоило всей подростковой тушке оказаться в поле досягаемости, Мори, уже не церемонясь, ухватил того за шкирку, словно котёнка, и буквально потащил из комнаты. Дазай особо не сопротивлялся, только ногами перебирал неохотно, замедляя движение. Кровь уже успела пропитать не только рукав, но и импровизированную повязку. Он неосознанно скривился, предчувствуя неприятную процедуру, и липкий страх сжал внутренности ледяными руками. Лифт вёз их в медблок в полной тишине. Мори замер каменным изваянием за спиной подопечного, сжав пальцы на остром плече чуть ли не до хруста костей, но Осаму не протестовал, чувствуя безопасность, исходившую от наставника, пусть и не признаваясь самому себе.

— Садись, — коротко бросил Огай, стоило им оказаться в одной из вечно холодных процедурных, и принялся греметь инструментами, пока Дазай, борясь с желанием забиться под шкаф, осторожно приблизился к безобидной кушетке так, словно она готовилась напасть на него и покусать.

— Покажи.

Он крупно вздрогнул, когда Мори коснулся пальцами его плеча, привлекая внимание. Взгляды их встретились, и Осаму знал, что в его наставник читал животный ужас, скрывать который у него не было ни сил, ни желания. И тот, неожиданно тяжело вздохнув, мягко потрепал его по голове, наблюдая за изумлённо распахнувшимися глазами подопечного. Мори вдруг остро осознал, насколько мальчишка был ещё ребёнком. Гениальным, опасным, смертоносным, но всего лишь ребёнком, который боялся боли и одиночества.

— Давай договоримся так: ты дашь мне спокойно обработать рану, а я обещаю не читать нотаций. По крайней мере, сегодня.

Дазай недовольно поморщился и медленно, словно нехотя, убрал свои пальцы с раны и позволил Мори взять его предплечье. Рука мелко дрожала. То ли от холода, то ли от нервного истощения.

— Когда вы в последний раз выполняли обещания, данные не из соображений выгоды? — накуксился он, пристально следя за его действиями, при том четко осознавая, что Мори точно не сделает ему больно. Откуда только взялась эта уверенность?

Мори усмехнулся. Даже в панике Осаму не переставал язвить.

— Хочешь проверить? К твоему сведению, если ты не дашь мне обработать рану, Чуе-куну придется искать себе нового напарника. А мне — нового наследника. Тебе так не терпится создать всем неприятности?

Дазай упрямо молчал, поджав губы, но Мори видел, что его слова достигли цели. Он выпрямился и уже спокойнее добавил:

— Ты ведь слышал, что говорил Чуя-кун. Он считает тебя семьей. И знаешь, что самое забавное? Я начинаю думать, что он прав.

Осаму вскинул голову, пронзив его недоверчивым взглядом, и скривил губы в подобии улыбки, так и кричавшей: «Кого вы обманываете?» Мори тем временем успел незаметно освободил рану из плена повязок, одежды и стащил импровизированный жгут, ловко забросив в мусорку и сделав мысленную пометку предоставить Дазаю новый. И желательно другой модели, чтобы даже при мимолётном взгляде тот не напоминал о событиях этой отвратительной ночи.

Вернувшиеся с задания подростки коротко и сухо доложили ему об успешных «переговорах» с очередными идиотами, пытавшимися оттяпать кусок их территории, и он отпустил их, видя, как сильно те устали. Даже Осаму не проявлял излишней активности, что Мори списал на банальную утомленность. Кто же знал, что он умудрился скрыть рану. Поэтому звонок Чуи стал для него неприятной неожиданностью, на несколько долгих минут буквально выбросив из действительности. Страх потери сжал сердце всего на мгновение, но воздух из лёгких выбило, как при хорошем ударе в грудную клетку. Если бы кто-то сказал Мори, что он до дрожи в руках будет бояться за одного конкретного ребенка... Впрочем, такое ему говорила только Коё, а её он сам боялся.

— Смотри на меня, — негромко позвал Огай, тем не менее не давая права на неповиновение, и одновременно ловко разрезал пропитанный кровью рукав ножницами. — На рану не смотри. Дыши. Сейчас будет холодно.

Ватный диск, смоченный антисептиком, прошёлся по краям раны.

Дазай дёрнулся, зашипел сквозь зубы, но руку отдернуть не дала стальная хватка Мори. Он действовал быстро и уверенно, дезинфицируя рану и оценивая глубину пореза.

— Будет больно, — предупредил Мори, беря шприц с анестетиком. — Потерпишь?

Вопрос до крайности глупый: выбора у Осаму не было. Они оба это понимали, но продолжали играть в бессмысленную для них и совершенно обыденную для нормальных людей игру любезностей. Мори отвлекал подопечного, не выпуская из головы мысль о том, что ещё ребёнок, Дазай позволял себя отвлекать, опасаясь оказаться во власти страха и потерять хрупкий контроль над собственным сознанием. Вспоминать о том, что у него есть слабости, Дазай совершенно не хотел.

Первый укол он стоически вытерпел, только зажмурился, на втором сжал до побелевшие костяшек подол халата наставника.

— Чуя-кун довольно эмоционален и нерационален, мы оба это знаем, — начал Мори, когда игла вошла в кожу, что Осаму, к его радости, не почувствовал, вопросительно посмотрев на него. — Но в одном он прав: привязанность не просчитать. Она иррациональна. И знаешь, Осаму, она не только слабость, но и сила. Когда ты знаешь, что есть те, кто прикроет спину, кто небезразличен тебе, и кому небезразличен ты сам. Здесь дело не в выгоде, а в доверии.

Дазай дёрнулся, не то от очередного укола иглы, не то от услышанного, но Мори удержал его за руку.

— Тише. Не дёргайся.

— Вы сами верите в то, что говорите? — усмехнулся Дазай, комкая в руке его халат и отчаянно удерживая себя от того, чтобы отвести взгляд от лица наставника.

Он знал, что взгляд на манипуляции с его рукой на пользу ему не пойдет.

— Думал, что не верю, пока сегодня звонок Чуи-куна чуть не довел меня до паники, — серьёзно заметил Мори. — Можешь не верить, но в этот раз он прав. Мы — семья. Не в биологическом смысле, конечно. Мы выбрали друг друга. И это выбор, который я сделал осознанно. А ты?

— Мори-сан, — дрогнувшим голосом позвал Осаму, давая понять, что находится на грани и разговоры уже не спасают от осознания происходящего.

Пальцы, уверенно державшие иглу, на мгновение замерли. Мори поднял взгляд, встречаясь с глазами Дазая. Две тёмные, казалось, нечеловеческие бездны, неизменно пугавшие всех, кто осмеливался заглянуть в них. Глаза не ребенка: радостные и беспечные, а настоящего монстра, которому не найти места среди людей. К счастью, в Портовой мафии такие глаза были у каждого. Но они не монстры. Жертвы обстоятельств, закалённые тяготами жизни, как сталь, и сумевшие найти новое пристанище только под его крылом.

Но Дазай ещё не был потерян. Искры детской натуры давали о себе знать. Редко, но он видел их и испытывал облегчение, не желая для подопечного той судьбы, какую имел сам.

Глаза, наполненные до краёв искренним отчаяньем, смотрели на Мори, и у него перехватывало дыхание. Не от жалости, а от собственного бессилия. Он должен был заботиться, защищать, но разве способен циник вроде него спасти хрупкую, израненную душу. Осаму не плакал. Он вообще никогда плакал. Но лицо его, искажённое гримасой сдерживаемой боли, было страшнее любых слёз.

— Осаму, всё в порядке, — негромко утвердил Мори, и в этом «в порядке» поместилось всё: и страх, который он испытал несколько часов назад, и облегчение, что мальчик жив, и дурацкая, неуместная, совершенно нерациональная мягкость.

Дазай вздрогнул, словно от пощёчины. Мори редко называл его просто по имени. Только «Дазай-кун». Только официально, на расстоянии вытянутой руки. Это «Осаму» прозвучало как признание его кем-то большим, чем просто шестерёнкой в слаженном механизме организации. Даже в мыслях он не мог назвать Мори-сана отцом и не верил, что тот когда-нибудь сможет назвать его сыном.

Но Мори-сан точно признал его родным, и, как говорил Чуя, не из соображений выгоды, а каких-то внутренних чувств. Возможно, если он покопается внутри, то поймёт, что за чувство отзывается на это в нем самом.

— Я почти закончил, — добавил Мори, возвращаясь к работе. Он накладывал швы быстро, ювелирно точно. — Осталось немного.

Дазай молчал. Он вцепился в халат Мори так, будто тот был единственной нитью, удерживающей его в реальности. Дрожь не прекращалась, но теперь это была не только реакция на боль. Где-то внутри него рушилась последняя стена, которую он так старательно возводил между собой и этим человеком.

— Я… — голос сорвался, и Дазай закусил губу, прогоняя предательскую слабость.

— Не надо, — перебил Мори, не отрываясь от завершения процедуры. — Ничего не говори. Просто дыши. Не скажешь, я не смогу использовать твои слова против тебя.

— Разве вы не противоречите самому себе, говоря о доверии?

Мори наложил стерильную повязку, и только после этого он позволил себе поднять глаза.

— Ты мне нужен, — повторил Мори. — Язвительный, невыносимый, гениальный, неполноценный. Ты мне нужен любой. Живой и здоровый. Понимаешь?

Тишина. Такая густая, что её можно было резать скальпелем. А потом Дазай всхлипнул. Один раз. Короткий звук сорвался с губ против его воли. Он замер, широко распахнув глаза, ужаснувшись собственной слабости.

И Мори просто притянул мальчика ближе, позволяя уткнуться лбом себе в плечо. Слёз не было, но он утешающе провел ладонью вдоль спины, второй по-отечески укрыв макушку.

— Вы врёте, — прохрипел

Дазай, и звук затерялся в складках одежды. — Вы всегда врёте.

— Не сегодня, — отозвался Мори. И это была чистая правда.

Они просидели так долго. Минуту. Пока Дазай не отстранился. Мори чувствовал, как его дыхание выравнивается, как хватка на халате слабеет. Мальчик со способностью. Гений. Воспитанник. Сын. Как он раньше не заметил, насколько дорог стал ему этот ребёнок?

— Если вы кому-нибудь расскажете…

— Угрожаешь? — усмехнулся

Огай. — Не расскажу. Это останется между нами. Как и обещание без нотаций.

Дазай насмешливо фыркнул:

— Вы уже прочитали столько, что я успел сбиться со счета.

— Это были не нотации, а воспитательный процесс, — поправил Мори. — Чувствуешь разницу?

— Никакой, — буркнул Дазай, но в голосе начали проступать привычные язвительные нотки. — Спасибо, Мори-сан.

Два слова, в которых поместилось больше, чем во всех их разговорах. Мори мягко сжал его плечо.

— Обращайся. В любое время. И помни, Осаму: ты не один. Мы все тут по собственному выбору. Иди спать.

Дазай и встать не успел, как распахнулась с грохотом дверь в кабинет, а они одновременно вооружились припрятанными в карманах его халата скальпелями. Впрочем, едва ли те могли спасти их от разъярённой Коё, за спиной которой неловко замер Чуя.

— Мори Огай, — грозно начала она и прошла внутрь, чеканя каждое слово, — что, во имя ками, происходит? Почему меня среди ночи будит бледный, как смерть, воспитанник и утверждает, что ты тут убиваешь своего протеже?

— Я? — искренне изумился Мори, бросив взгляд на мявшегося у неё за спиной подростка. — Я не знал, что ты обо мне такого мнения, Чуя-кун.

— Не смей его пугать, — сказала, как отрезала, она и окинула оценивающим взглядом Осаму.

— Хорошей вам ночи, — ехидно бросил он. — Оставим вас наедине.

— Паршивец, — осадила Коё.

И прежде чем они успели отреагировать, он прытко выскочил за дверь, утащив вслед за собой Чую, который, убедившись, что напарник в безопасности, пытался отвязаться от него и отправиться спать. Пустые коридоры огласили возмущенные крики и язвительные комментарии.

Мори посмотрел вслед закрывшейся двери и устало осел на кушетку. Озаки обняла его за плечи, укрыв широкими рукавами юката, и погладила по голове, словно котёнка. Нежно поцеловала в щёку.

— Не подашь валерьянки?

Она коротко рассмеялась, уткнувшись носом ему в макушку.

— Ты поступил правильно, когда не оттолкнул, — одобрила она, утешающе размяв каменные плечи.

Временами он сам напоминал ей потерявшегося мальчишку, которого бросили во главе организации, научив выживать, но забыв объяснить, как жить. Но она верила в него. Верила, что однажды Мори не просто поймёт, а почувствует, пусть ради этого ему придётся совершить множество ошибок. Или одну, но катастрофичную. Коё будет с ним, чтобы помочь и поддержать.

Утро их выдалось сумбурным и нервным, впрочем, как и вся жизнь. А значит, и новый день не пощадит никого, подкинув очередной повод для головной боли в лице двух бестолковых, но бесценных и родных воспитанников.