Предреченная (гет)

Это был особенный день для Мари — день ее восемнадцатилетия. Часами она вертелась у зеркала, любуясь своим свежим румяным личиком да вплетая в волосы шелковые ленты и цветы. Ну до чего же хороша! Ну что за носик! Ну что за губки! На всем белом свете сегодня вы не сыщете девицы краше. В том у Мари не было никакого сомнения.

Как и не было в том сомнения у ее многочисленных ухажеров, увивающихся за ней по пятам и соперничающих за ее внимание. Но до обычных графов да лордов красотке не было дела. Она с нетерпением ожидала бала при дворе Его Величества, чтобы сразить своей красотой самого принца. Она воображала, как будет разгуливать по королевским садам в самых лучших нарядах, украшенная самыми дорогими камнями, и кушать самые вкусные пирожные, запивая их чаем из самого изысканного фарфора. Ведь никакой принц не устоит перед такими плечиками и такой осиной талией, как у нее! Каков из себя принц, Мари, однако, не знала. Но слышала, что тот статен и не дурен собой, и того ей было вполне достаточно. В своем скором браке Мари была настолько уверена, что обязала младших сестер называть ее Принцессой Мари, и никак иначе. И вела себя Мари на людях соответствующе: как настоящая королевская особа со всем благородным изяществом и грацией, на какое только была способна. Впрочем, когда она оставалась наедине с сестрами, она забывала о всех своих величественных замашках и дурачилась от души.

Дополнив наряд чудесной жемчужной брошью, и покружившись еще немного перед зеркалом в новом платье, красавица наконец спустилась к гостям. Большой праздничный стол в главном зале ломился от блюд, а звуки пианино с трудом заглушали разговоры и смех, и будто бы весь мир был полон безмятежной радости, и весь мир был создан только для нее. В центре зала, на радость публике, забавно выплясывали малышки Ани и Лили, но, завидев старшую сестру, те забыли о танцах и с восторженным визгом бросились ее обнимать. Обе в один голос воскликнули: как же красива сегодня Мари! Заключив в крепкие объятья любимых сестренок, именинница проследовала за праздничный стол в свою честь. Она поцеловала маменьку и папеньку и принялась принимать комплименты, подарки и поздравления.

А после торжественного банкета настало время танцев. Мари стерла себе все ноги, но никак не могла остановиться: она обожала танцевать, и все восхищенные взгляды гостей были направлены только на нее. Она кружилась в золоте солнечного света, вдыхая упоительный аромат весенних цветов, доносящийся из распахнутых настежь окон, и счастливее ее во всем белом свете не было.

Мари присела, лишь когда совсем выбилась из сил. Она сделала глоток легкого вина и ощутила, как жар прилил к ее лицу, а голова наполнилась весельем. Ей хотелось уже снова броситься танцевать, но радость омрачило появление дворецкого. Крайне взволнованный, тот подбежал к папеньке и что-то быстро проговорил на ухо. Герцог вдруг изменился в лице. Он сделался бледным, как мел, и дал сигнал музыкантам остановиться.

— Прибыл уважаемый граф Люсьен Моранье! — раздался громкий голос герольда, и весь зал погрузился в гробовое молчание.

В дверях появилась высокая мрачная фигура. Первой в глаза Мари бросалась шляпа: столь широкая, что под ней можно было разглядеть лишь впалые щеки, тонкую линию рта и острый подбородок, упирающийся в высокий жесткий ворот дорожного плаща. Запоздалый гость был невероятно худ и бледен, а его черный с головы до пят наряд смотрелся бы уместнее на похоронах холодным ноябрем, нежели на праздновании Дня Рождения посередь жаркого майского дня.

Мари никогда не видела этого человека прежде, и все же его знала. Вокруг семейства Моранье ходило множество самых жутких сплетен, так что во всем королевстве едва ли найдется человек, который не слышал о Моранье или не рассказывал о них страшных сказок детям.

Граф неспешно проследовал к столу, и каждый его шаг гулким эхом отдавался по залу. Он приветственно склонил голову, придерживая тяжеловесную шляпу тонкой ладонью в черной кожаной перчатке.

— Прошу прощения, что прерываю ваше веселье своим присутствием, уважаемые дамы и господа, — раздался голос столь сухой и безжизненный, что по телу невольно пробежала дрожь. — Я лишь ненадолго отвлеку внимание уважаемого герцога. Мсье де Рошан, рад видеть вас после стольких лет в добром здравии. Но особенно рад видеть вашу повзрослевшую дочь. Мадемуазель Мари, слухи о вашей красоте доходили до меня со всех уголков королевства, и сейчас, имея честь лицезреть вас вживую, должен признать, что они оказались чистейшей правдой. Прошу вас принять мой скромный подарок в честь вашего восемнадцатилетия.

Гость поднял взгляд на именинницу, и та с трудом сдержала испуганный крик: на мгновенье ей показалось, что у этого мужчины нет глаз, а вместо них в его голове зияют две круглые черные дыры, но чуть позже она поняла, что это были лишь очки. Их огромные темные линзы закрывали собой почти все лицо.

Граф сделал знак рукой, и к Мари подбежал слуга с изящным сундучком, украшенным бархатом и позолотой. Ей совершенно не хотелось принимать подарков от этого жуткого человека, притом, что даже не была до конца уверена, что он вообще человек, но и отказываться будущей принцессе у всех на виду было просто неприлично. Она приоткрыла крышку сундучка и обомлела от блеска золота и камней. Сундучок был до краев забит драгоценностями, что не снились и самой королеве. Мари поднялась и сделала самый грациозный реверанс, на какой только была способна.

— От лица всей нашей семьи я тепло приветствую вас, мсье Моранье, и я премного благодарна вам за столь щедрый подарок. Вы окажете нам честь, если займете место за нашим столом и присоединитесь к празднованию.

— Какая изумительная вежливость. Однако я вынужден отказаться от банкета. Дело, с которым я прибыл к вам, не терпит отлагательств. Мсье де Рошан, исполните свое обязательство передо мной, и я незамедлительно покину ваш гостеприимный дом.

— Пьер, дорогой, о чем говорит мсье Моранье? Какое обязательство? — взволновалась матушка.

— Я прошу вас дождаться окончания празднования, дорогой граф, — дрожащим голосом ответил папенька. — Моя дочь… Этот день очень особенный для нее... Пусть побудет с семьей хотя бы до вечера…

— Папенька, что это значит? Чего хочет от тебя этот человек? — взволновалась следом и Мари.

— Право, какая неловкая ситуация. За все восемнадцать лет вы так и не соизволили оповестить свою горячо любимую семью о своем долге, — укоризненно покачал головой гость. — Быть может, вы просто забыли? Видимо, мне самому придется взять на себя роль дурного вестника. Впрочем, мне не сложно. Мадам Жюстин, помните ли вы, как явились на порог моего дома восемнадцать лет назад. Ваш супруг был серьезно болен, и вы молили меня о его исцелении.

— Помню, словно это было вчера. Врачи говорили, что бедной мой Пьер не протянет и месяца, — маменька взяла мужа за руку, а на глазах ее проступили слезы. — Я была в отчаянье. Плакала денно и нощно, и думала уже начинать приготовления к похоронам. Но Всевышний услышал мои мольбы и прислал мне слух о вашем невероятном даре лекаря. Мы примчались к вам так скоро, как только могли. Я провела без сна двое суток, а кучер едва не загнал лошадей до смерти, и я стояла перед вами на коленях ради спасения моего любимого мужа. И вы не отказали мне! Совершили невозможное! Истинное чудо! По сей день Пьер живее всех живых, и здоровее всех здоровых! И моей благодарности нет и не будет конца! Вы, без сомнения, самый желанный гость в нашем доме.

— Мадам Жюстин, вы добрый человек, заботливая жена и любящая мать. И я испытываю искреннюю симпатию к вам и вашей семье, но, боюсь, одной вашей благодарности будет мало. Помните ли вы, что пересекли порог моего дома с крохотным ребенком на руках — девочкой, что было всего пару дней от роду?

— Моя Мари! Малышка едва появилась на свет, когда я узнала о болезни Пьера. И радость материнства сменилась горем близкой утраты… Мари пришлось пережить эту долгую поездку вместе с нами. Но она оказалась сильной и смелой девочкой.

— Младенец начал плакать, и вы оставили меня и вашего мужа наедине, пока в соседней комнате вскармливали дочь грудным молоком. Помните ли вы это, мадам Жюстин?

— Конечно! Ваша служанка Аннет была такой доброй! Она растопила нам печь и принесла теплую шаль, чтобы мы с малышкой поскорее согрелись. А после она накормила меня миской горячего, ароматного супа.

— В то самое мгновение ваш супруг поклялся мне, что даст мне за свое излечение столько золота, сколько я пожелаю. Но ни я, ни моя семья никогда не нуждались в деньгах, а потому я отказался. Тогда он поклялся, что исполнит любое мое желание, какое только он будет в состоянии исполнить. И тогда я ответил, что исцелю его в обмен на брак с вашей дочерью. На что уважаемый герцог де Рошан с радостью и без колебаний согласился. Но одного обещания мне было мало. Великие и богатые мужи мира сего склонны забирать свои слова с той же легкостью, что и давать. Тогда мы заключили договор, заверенный подписью вашего горячо любимого супруга и оставленным мне под залог фамильным перстнем. Узнаете ли вы перстень, мадам Жюстин? Узнаете ли вы реликвию благородной семьи де Рошан?

Граф передал маменьке перстень с вырезанным на нем семейным гербом. Та не смогла сдержаться и расплакалась:

— Да, узнаю…

— Полагаю, вы так же узнаете и подпись вашего супруга?

Следом Моранье передал маменьке конверт. Дрожащими руками та вскрыла конверт и извлекла договор. Она пробежала глазами по строчкам и изо всех сил сжала рот ладонью, чтобы не закричать от отчаянья.

— Это моя подпись, Жюстин, — признался герцог, разрыдавшись вслед за супругой. — Все, что говорит это достопочтенный господин, чистейшая правда. Прости меня…

— Все уведомлены о договоре, и никто из присутствующих не в праве усомниться в его подлинности, — торжественно объявил Люсьен Моранье. — А потому я требую его исполнения здесь и сейчас. По условиям договора я забираю с собой Мари де Рошан, старшую дочь семьи де Рошан, в день ее восемнадцатилетия и обязуюсь вступить с ней в брак не позднее, чем через 30 дней, и лично организовать церемонию бракосочетания, взяв на себя все финансовые расходы.

— Как ты мог, Пьер?! — воскликнула мать. — Ты продал нашу дочь! Без моего ведома! Кто дал тебе право распоряжаться так жизнью нашей малышки?!

Жюстин дала звонкую пощечину супругу, и все присутствующие ахнули, заворожено наблюдая за разворачивающейся на их глазах драмой.

— Мы будем оспаривать договор! Моя дочь не собственность, чтобы ей можно было торговать!

— Осмелитесь ли? На глазах у всех присутствующих благородных дам и господ? — злорадно подметил граф. — Нарушите данное вами слово? И чего тогда будет стоить ваше слово? Станут ли люди доверять вам после этого и иметь с вами дела? Останется ли тогда хоть один человек в этом королевстве, который подаст вам руку или переступит порог вашего дома? Готовы ли вы к презрению, разорению и полному забвению? Готовы ли вы поставить на кон жизнь всей семьи?

— Мне жаль, Жюстин, но выбора у нас нет, — смиренно произнес отец, а после добавил, обращаясь к прислуге, — Сопроводите мадемуазель Мари в ее покои и помогите ей собраться к переезду.

— Маменька, папенька! Нет, не отдавайте меня! Пожалуйста! — Мари в слезах бросилась к ногам родителей. — Моранье — чудовище! Он похищает младенцев и ест их на завтрак! А по ночам проникает в дома и высасывает кровь из спящих людей! Он нагоняет хворь на скотину и морит целые деревня! У него договор с самим Дьяволом на вечную жизнь! Все-все об этом знают же! Не отдавайте меня этому монстру! Погубит же он меня! Посадит на цепь, будет голодом морить, пытать и мучить будет, откусывать по пальчику в день! А после вырвет мне язык и глазки и зажарит живьем в большой печи! Каждый ребенок в округе это знает: он берет себе по жене в год, и никто их больше никогда не видел, потому что он всех своих жен съел!

— Перестань нести весь этот вздор! Ты же уже взрослая! А веришь во всякие детские страшилки!

— Но это правда! Все это правда! Посмотрите же на него! Он прячет свое лицо не просто так! Снимите с него эту дурацкую шляпу, и сами увидите, что под нею он настоящее чудовище!

— Мари, немедля замолчи! Ты нас позоришь!

— Не ругайтесь на дочь, — внезапно вступился сам граф, — Я знаю о тех многочисленных слухах, что обо мне ходят. И ее опасения можно понять. Чтобы юной мадемуазель было спокойнее, я готов снять шляпу. Но прежде я попрошу закрыть окна и занавесить шторы. Солнечный свет крайне губителен для моей кожи: эта неприятная болезнь в нашей семье передается по крови и по сей день не поддается лечению.

Герцог дал знак прислуге, и вскоре весь зал погрузился в темноту. Единственным источником света стал канделябр на пять зажженных свечей, что Моранье держал в своей руке.

— Позвольте подойти к вам ближе, мадемуазель, чтобы вам было лучше видно. Слухи гласят, что у меня растут рога на голове. Давайте же проверим это.

Мужчина снял с себя шляпу, но в нелепой густой копне вьющихся волос никаких рогов не обнаружилось.

— Говорят, что зрачки у меня узкие, как у змеи или кошки.

Под широкими темными очками оказались глаза обычного цвета и привычной формы.

— Еще говорят, что руки мои покрыты шерстью, а на пальцах у меня крючковатые когти, которыми я рассекаю плоть своей добычи.

Под кожаными перчатками скрывались обычные руки с не менее обычными и аккуратно подстриженными ногтями на пальцах.

— Ну и как же обойти рассказы об острых, как иглы, клыках, которыми я впиваюсь в глотку несчастной жертве!

Оттянув уголок рта, Моранье продемонстрировал полный набор крепких, здоровых человеческих зубов.

— Я, конечно, худ, бледен и некрасив, Мари, но вовсе не чудовище, коим вы меня представляли. Впрочем, я вынужден признать, что мой внешний вид и уединенный образ жизни определенно способствуют появлению подобных нелепых слухов средь людей суеверных и несведущих. Но кто бы и что бы вам ни говорил, могу заверить вас, что со мной вы будете в полной безопасности. Я даю вам слово при всех присутствующих здесь свидетелях, что никогда и ни при каких обстоятельствах не причиню вам вреда. И раз уж мы наконец пришли к полному взаимопониманию, извольте пройти в свою комнату за вещами, мадемуазель.

Мари прощалась со своими игрушками: мягкими мишками и зайками, резными фигурками и фарфоровыми куколками. Прощалась с книжками, что маменька читала ей перед сном, и с дамскими романами, которыми Мари сама зачитывалась допоздна. Как и все молодые девушки, она мечтала о большой и светлой любви, о бесстрашном герое и жарких поцелуях под звездным небом. Но ничего этого в ее жизни больше не будет: ни пышных нарядов, ни балов, ни детских игр с сестричками, ни сладких грез перед сном. Она проведет остаток своих дней печальной узницей в доме ужасного графа. И от одной этой мысли сердце разрывалось в груди, а слезы гроздями падали на любимое платье.

— Ах, маменька! Да за что же вы так со мной?! Как же я буду без вас?! Никто не сбережет, никто не пожалеет! Сгину я там! Не от рук графа, так от тоски сгину!

Мари бросилась в объятья матери за лаской и утешением. Та целует, гладит волосы, шепчет нежно на ушко и сама чуть не плачет.

— Такова уж наша женская доля, милая. Пока мы девочки, мы беззаботны и игривы, но потом мы вырастаем, становимся женщинами, и приходит пора покинуть отчий дом. Но это не повод печалиться, родная. У тебя впереди долгая и яркая жизнь. Ты станешь женой, хозяйкой, матерью. У тебя будет новая семья, новый дом. Появятся новые увлечения и новые друзья. Не грусти, золотце. Мсье Моранье тебя не обидит. Лицом и фигурой он, конечно, не вышел, зато умен, начитан, обучен манерам и сведущ в искусстве. О, милая, ты ведь даже не знаешь, как тебе повезло! Тебе в мужья достанется лучший лекарь и богатейший господин во всем королевстве! Живи себе безбедно, поживай, да добра наживай! А как станет скучно, родишь себе ляльку, и про всякую скуку забудешь!

— Маменька, но ведь я его совсем не люблю!

— Любовь, родная, это дело наживное. Свыкнется — да слюбится.

— Но ведь я должна была танцевать на балу с принцем! И он непременно бы в меня влюбился! И сделал бы меня своей принцессой! Ах, маменька, неужто мне теперь никогда не стать принцессой?!

— Ох, золотце… Не всем мужчинам на земле суждено родиться принцами. Ровно как не всем женщинам суждено стать принцессами. Но для каждой женщины Богом уготовано свое счастье… Ах, Мари! Ну, взбодрись же! Нельзя грустить такой красавице! Тем более перед днем собственной свадьбы — лучшего дня в жизни любой женщины! Радость моя, во всем королевстве прекраснее тебя невесты не сыскать! У тебя будет самое лучшее платье, и самые лучше блюда, и самые лучшие музыканты! И мы с твоими сестрами танцевать будем всю ночь и до самой зари! Ну, подотри же слезки. Будь смелой, солнышко, будь мудрой, да ступай с богом. Я помолюсь за тебя Святой Матушке, чтобы дорога твоя была гладкая, а жизнь легкая.

Мари не стала перечить матери. Она смиренно покинула комнату со скарбом в руках, как ее тут же облепили маленькие сестренки, крепко вцепившись ручками в подол ее платья.

— Мари, Мари, не уходи! Останься! Пожалуйста, останься! — рыдали и кричали они вмести.

— Прости, Ани. Прости, Лили. Я не могу остаться...

— Но тебе нельзя к Моранье! Он злодей! Все в округе это знают!

Едва закроешь свои очи,

Как точно в доме быть беде!

Он проберется к тебе ночью -

Кровопийца Моранье!

Всю кровь из тела он возьмет!

На утро будешь ты мертвец!

Или в подвал тебя запрет!

И будет по кусочку есть!

— Я знаю эту страшилку, — вздохнула Мари. -

По пальцу в день — один за раз.

Язык откусит и правый глаз.

И хоть кричи, хоть не кричи,

Тебя зажарит он в печи…

— Он же съест тебя, Мари!

— Не бойтесь, девочки. Не станет он меня есть. Мама сказала, что он хороший. А мама врать не станет, она ведь нас любит.

— Но нам будет без тебя очень грустно!

— И мне будет без вас грустно. Но это же ненадолго. Через месяц мы снова увидимся. И все вместе будем танцевать у меня на свадьбе. Вместе с маменькой и папенькой.

— А на свадьбе будет торт?

— Огроменный! На полстола!

— И пирожные будут?!

— Конечно! Лимонные и шоколадные! Как вы любите!

Глаза девочек загорелись восторгом. А Мари целовала крепко сестренок в их круглые щечки и понимала, что все-то она им врет. Как несколькими минутами ранее ей врала мама. Но это была добрая ложь. Она успокаивала и давала надежду.

У дверей дома Мари уже ожидала карета. Она стояла, сжимая крепко в руках саквояж, и все никак не решала переступить порог, словно то была последняя черта, что отделяла ее светлое и беззаботное детство от мрачного взрослого будущего. Если бы только Мари знала, что взрослеть будет так страшно, то она бы ни за что в жизни не стала бы взрослеть.

Слуга любезно распахнул ей дверцу, и Мари увидела черный силуэт своего будущего мужа. Коленки ее сразу задрожали, и ноги сделались ватными. Каждый шаг давался с трудом: вот-вот она да и врастет в землю, словно дерево.

— Ах, маменька! Не могу! Ножки не слушаются! А сердце из груди птицей вырывается! — жалобно прошептала девица.

— Ничего, милая. Это просто волнение. Идем же. Невежливо заставлять мсье Моранье ждать, — мать подхватила Мари под локоть и повела к карете.

— Маменька, перед глазами темнеет! Вот-вот упаду без чувств!

— Это ты просто устала. Весь день проплясала, вот тебя и клонит в сон.

— Маменька, дышать нечем! Грудь сдавило! Вот-вот задохнусь!

— У мсье Моранье внутри найдется для тебя лекарство. Он же лучший лекарь во всем королевстве!

— Нет, маменька! Не могу! Не хочу! Прости меня! Уж лучше я умру, чем стану женой этого чудовища!

Мари бросила вещи и со всех ног помчалась прочь от кареты. Стыд перед родней был силен, но страх оказался сильней. Она не знала, куда бежит: хоть в поле, хоть в густую чащу. Лишь бы подальше, лишь бы не поймали и силой не забрали. Она была быстрой, как никогда прежде. Но слуга проклятого Моранье оказался быстрее. Мари кричала, пиналась, била его кулачками и пыталась укусить, но тот закинул беглянку к себе на плечо, словно она была легче перышка.

— Мари! Немедля угомонись! Ты нас позоришь! — гневно кричал отец.

А следом вмешался и сам Моранье:

— Густав! Как смеешь ты?! Это дама, а не мешок картошки! — раздался громкий властный голос.

Слуга поставил беглянку на ноги, но Мари и не думала сдаваться. Она глядела на человека в шляпе испуганным ощенившимся котенком и готова была расцарапать ему лицо.

— Впрочем, от мешка картошки хлопот было б меньше, — раздражено добавил граф. — Где ваши манеры?

— К черту вас и ваши манеры! Я не выйду за вас! Никогда! Ни за что! Вы жуткий, мерзкий и безобразный! Я вас ненавижу! Уж лучше жабу взять в мужья, чем вас! — Мари всегда была краткой и послушной, а сейчас сама себя не узнавала, словно кто-то другой говорил ее устами.

— Как можно так, Мари?! — ахнула матушка.

— В самом деле, жаба будет вам лучшей партией, — с презрительной усмешкой ответил Моранье. — Что ж, так тому и быть. Неволить вас я не стану. Раз со мной вы не едете, я заберу одну из ваших сестер. Вот это очаровательное создание с золотыми кудряшками и лазурно-голубыми глазами, кажется, зовут Лили? Она вполне красива для своих лет и, думаю, безупречно будет смотреться в подвенечном платье. Хоть платье и придется изрядно укоротить.

Лили испуганно взвизгнула и прижалась к ноге матери.

— Милорд, прошу вас! Она же еще дитя! — вмешался отец, закрывая ребенка собственным телом.

— Мари, одумайся! — взмолилась мать.

— Вы не посмеете! — воскликнула Мари.

— Я приехал за обещанной мне невестой. И мне совершенно не важно, какая именно из дочерей де Рошан это будет. Так что извольте-с уладить этот вопрос, уважаемый герцог, как можно скорее, — тон графа был холоден и невозмутим, и оттого звучал более зловещим.

— Ах вы мерзавец!

— Неужели! Я человек слова и дела. Но вас мне отдали, как сущую безделицу. Без раздумий и сомнений. От вас избавились за ненадобностью, мадемуазель, и при том мерзавцем вы называете меня? Смех, да и только!

Отец молчал, пряча от стыда лицо.

— Пусть нет у вас ни рогов, ни когтей, ни клыков, но вы сущий монстр, мсье Моранье, — произнесла Мари сквозь зубы. — Мой отец был тяжело болен и в бреду не ведал, что творит. Это вы назначили меня товаром, а не он. И вы воспользовались его слабостью и безволием в своих корыстных целях. Вас не трогают ни наши мольбы, ни наши слезы. И вы готовы обесчестить даже малое дитя. И пусть есть у вас несметные богатства и манеры, но нет главного — нет сердца! Так тому и быть, я стану вам женой, но до конца дней своих я буду испытывать к вам лишь ненависть и презрение. А когда вы сгинете, оплакивать я вас не стану. Ваши останки я сброшу на съедение бродячим псам, ибо даже могилы вы не заслуживаете.

В глазах родителей застыл ужас, а рот графа скривился в яростном оскале. До этого самого мгновения Мари даже не подозревала, что к кому-то может испытывать столько ненависти, и от себя самой она не ожидала, что ей хватит смелости сказать кому-то все это в лицо. Но теперь она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы с гордо поднятой головой сесть в карету своего заклятого врага.

Моранье захлопнул дверцу, оставив девушку одну в экипаже, а сам занял место рядом с кучером. Густав хлестнул поводьями, и четверка лучших племенных жеребцов бодро застучала копытами, увозя Мари все дальше и дальше от родного дома в печальную неизвестность. Она не жалела ни о едином сказанном слове, и больше не боялась человека в шляпе, будь он хоть трижды кровопийца и мучитель. Он посмел угрожать маленькой Лили, и хуже этого преступления быть уже не может.

Этот День Рождения Мари не забудет никогда. Лучший день ее жизни вдруг обернулся сущим кошмаром. В одночасье она лишилась всего, что было ей так дорого. По щекам Мари бежали слезы, но она чувствовала, что сегодня она и вправду стала старше.

Мари свернулась калачиком на сиденье и горько оплакивала свою судьбу. Ей не нравилось в карете ни дорогое убранство, ни мягкие обивки, ни аромат парфюма. Все здесь было не так, как в отцовской карете. Все было чужим и неуютным. А как раньше Мари любила поездки с семьей! Долгие часы пролетали, как одно мгновение в компании неугомонных сестер. Ани и Лили игрались с кружевными занавесками, перекидывались подушками, под звонкий смех зачитывали шуточные стишки и устраивали целые кукольные представления. Матушка всю дорогу вязала, ловко перестукивая спицами, изредка пытаясь утихомирить младших дочерей, а папенька хмурил брови и старался выглядеть строгим, но он не в силах был скрыть в своей густой бороде теплую улыбку…

Ах, папенька… Мари так и не обняла его на прощание. Он, наверное, очень зол на нее, что она так возмутительно неподобающе себя вела перед уважаемым графом и достопочтенными гостями… Но ни треклятому графу, ни полному залу гостей невдомек было, каково это: лишиться в одночасье всего, что было дорого и любо, словно земля ушла из-под ног, и ты падаешь в бездонную темную яму. Десятки глаз созерцают твой ужас, но нет в тех глазах ни сочувствия, ни доблестного возмущения, а есть лишь осуждение и любопытство. Мари металась, словно испуганный зверек, на потеху публике, но даже родная семья не в силах была ее сберечь. Будь трижды проклят мерзавец Моранье и его договор! Пусть дотла сгорит на солнце!

Мари роняла слезы в подушку и гадала, увидит ли она когда-нибудь еще свою родню… Ей было тошно от одной только мысли, как граф будет обнимать ее своими тонкими пальцами, как будет целовать бледными губами, и совсем невыносима была мысль о том, как женой ей предстоит возлечь рядом с этим костлявым телом… Как Мари не пыталась, не могла она принять сердцем свою судьбу. Она непременно решится сделать с собой что-то нехорошее, если только не подвернется чудесный случай сбежать. Уж лучше, в самом деле, заточить себя в монастырь, чтобы посвятить остаток дней своих служению Богу и остаться чистой душой и непорочной телом, чем отдать себя на растерзание графу…

Как тихо и тоскливо. Доносится лишь топот копыт да легкое поскрипывание рессор. Невыносимая траурная тишина, прямо как в день похорон бабушки…

Утомленная долгими и невыносимыми страданиями, девица уснула, а когда, наконец, открыла глаза, небо уже горело рассветным заревом.

В окне Мари увидела придорожную таверну и пару сонных мужиков, лениво таскающих ящики и бочонки. Она бесшумно выбралась из кареты и внимательно осмотрелась: графа поблизости не было, а кучер спал на своем месте так крепко, что его храпом можно было заглушить пушечную канонаду. Лучшего момента для побега и представить нельзя!

Герцогиня со всех ног бросилась к конюшне. Один прилично одетый мужчина в это самое мгновение очень кстати седлал своего скакуна. Не иначе как само Небо послало его во спасение! С дрожью во всем теле и взволнованным голосом Мари осмелилась обратиться:

— Мсье, извините за беспокойство, но мне очень нужно уехать отсюда. Я буду бесконечно благодарна, если вы согласитесь взять меня с собой.

Незнакомец глянул на Мари с подозрением. Ее компании он был явно не рад.

— Я без экипажа. Как же я вас повезу?

— Да хоть на вещевом мешке! Мне никаких удобств не надо! Мне лишь бы поскорее! Молю вас, я в беде!

— Что за беда? Может лучше обратиться к страже? — с еще большим подозрением поинтересовался наездник.

— Меня похитили и удерживают против моей воли! Прошу, увезите меня прочь от моего мучителя! Скорее же! Промедление мне может стоить жизни! Увезите! Куда угодно! Да хоть на самый край света! Я заплачУ!

В качестве платы Мари протянула свою праздничную брошь из жемчуга и перламутра.

— Берите же! Вам мало?! Возьмите тогда и серьги! И мой браслет! Берите все! Это чистое золото! Разве не достойная плата за вашу услугу?! Умоляю вас! Я в отчаянье! Вы моя последняя надежда!

Незнакомец такой щедрой плате отчего-то не обрадовался. Он отступил назад и аккуратно уточнил, указав в сторону храпящего Густава:

— Миледи, а вы, случаем, не на той карете сюда приехали?

— К моему великому несчастью! Так и есть! Это карета моего пленителя и мучителя! Скорее, увезите меня, пока он не вернулся!

Мужчина вдруг переменился в лице. Он побледнел и спешно запрыгнул в седло.

— Прошу меня простить! Ничем вам не могу помочь!

— Ах нет! Не оставляйте меня! Меня же верная ждет погибель! Как можете вы?! Где ваша честь?! — в отчаянье Мари кричала, но незнакомец уже умчал во весь опор.

— Вы уж не серчайте, миледи, — скромно произнес старый конюх, что по случаю оказался рядом и слышал весь разговор. — Но едва ли вы отыщете смельчака, что пойдет против графа Моранье.

— А его и правда есть за что бояться?

— А сами-то вы не слыхали? Так я вам расскажу: Моранье обидчиков не терпит, и расправляется с ними самолично и голыми руками! С виду-то он худ и немощен, но пусть его внешний вид не вводит вас в заблуждение: силищи в нем, как в самом Дьяволе! Как-то раз он тут повздорил с одним выпивохой, а тот по пьяни за вилы взялся и попер на графа. Так граф одной левой черенок от вил напополам переломил! А самого выпивоху взял за шкибот да вывез невесть куда. С тех пор его никто не видел… А один мой знакомый вез на местный рынок груженую телегу, да в грязи увяз. Перегородил он, короче говоря, своей телегой всю дорогу, и, как назло, графу нужно было по этой дороге срочно проехать. У знакомого моего характер скверный, надо признать, и он как-то грубо графу ответил. Так тот схватился за телегу, да перевернул ее голыми руками, будто та ничего не весила… А с полгода назад у нас тут кучка бандитов на дорогах начала промышлять. Так эти идиоты надумали ограбить Моранье. Граф самому дерзкому из них шею переломил, как спичку! Другие бандиты мушкеты достали, и как давай палить! А графу хоть бы хны: его даже пули не берут! Душегубы эти мушкеты побросали да пустились наутек. Но какой в этом толк? Граф любого скакуна перегонит! Так что сбежать никому от него не удалось: расправился со всеми… С тех пор у нас больше никто не разбойничает…

Мари слушала и от каждой истории все больше холодела от ужаса.

— Неужто детские страшилки правдой оказались?! Моранье сущий монстр! Загубит он меня! Святая Матушка! Спаси и убереги! Мне нужно бежать! Немедля! О, добрый человек, молю, скажи, как далеко отсюда женский монастырь?!

Но конюх ответить не успел, как раздался хорошо знакомый могильный голос за спиной:

— В сорока милях отсюда. И на своих двоих, боюсь, бежать вам придется долго, миледи.

Мари вскрикнула, а старик поспешил убраться с глаз.

— Мадемуазель, вас так пугают слухи обо мне, что готовы были вверить свою жизнь первому встречному? Разве это разумно? Осознаете ли вы, какой опасности подвергаете себя в компании неизвестного попутчика? В лучшем случае вам вскрыли бы горло. В худшем — вы бы стали невольницей в борделе и ублажали бы по несколько десятков мужчин на дню за один лишь ломоть хлеба. Прельщает ли вас такая судьба?

— Убийца! Демон! Не приближайтесь ко мне! Теперь я знаю о ваших злодеяниях!

— И что за страшные злодеяния, по-вашему, я совершил? Я лишь люблю порядок, и хочу, чтобы каждый был на своем месте и делал то, что ему должно делать. И меня крайне раздражает, когда порядка приходится добиваться силой. А ведь мир был бы куда лучше, если бы во всем и всегда был ПОРЯДОК. И я настоятельно рекомендую вам, миледи, ПЕРЕСТАТЬ ИСПЫТЫВАТЬ МОЕ ТЕРПЕНИЕ. Ведь оно не безгранично. От вас я хочу того, что каждый муж желает от своей будущей жены: смирения и послушания. СМИРЕНИЯ И ПОСЛУШАНИЯ. И ничего более. Разве я многого прошу?

— Не подходите! Я буду защищаться!

В углу конюшни Мари приметила садовый инвентарь и поспешила вооружиться садовыми ножницами. Она выставила их перед собой с почти что призрачной надеждой на спасение.

— Я понимаю, что вы напуганы, миледи, но у меня нет ни времени, ни желания вас успокаивать. Прошу, не усложняйте ситуацию. Вы ведь уже прекрасно осведомлены о моих физических способностях. Ваше «оружие» против меня просто не имеет силы. Я даю вам последний шанс поступить ПРАВИЛЬНО. Немедля вернитесь в карету, чтобы мне не пришлось вас НАКАЗЫВАТЬ и ЗАСТАВЛЯТЬ.

— Лжец! Вы же обещали! Перед моей семьей и всеми гостями! Вы обещали, что не причините мне вреда!

— За то не беспокойтесь: слово мое нерушимо. Идем те же.

Граф сделал мирный жест, протянув Мари руку, но та не верила более ни единому его слову. Она вонзила ножницы в руку мучителя без капли сомнения и сожаления. Моранье взревел от боли, и девушка попыталась воспользоваться моментом, чтобы прошмыгнуть мимо монстра, но в то же мгновение Мари ощутила, как ее ноги оторвались от земли, и она беспомощно повисла в воздухе.

— ИСТЕРИЧНАЯ ДУРА! ТЫ ИСПОРТИЛА МОЙ СЮРТУК! — прокричал граф, подвесив Мари на крючок за шнуровку ее корсета.

Девушка закрыла лицо ладонями, ожидая скорой и жестокой расправы, но вместо этого граф скорым шагом покинул конюшню и, судя по звуку, дал крепкую оплеуху кучеру:

— ТЫ ЧУТЬ НЕ УПУСТИЛ ГЕРЦОГИНЮ, ИДИОТ!

Там Мари и осталась болтаться на крючке больше часа. Конюхи и постояльцы таверны делали вид, что не замечают ее, и старались даже не смотреть в ее сторону. Никто из них не хотел связываться с Моранье и его «собственностью».

И только Густав был добр к ней и пытался ее покормить, протягивая девушке то помидор, то отварное яйцо, то хлеба, то кусочек сыра.

— Не хочу, отстань, — лишь буркнула в ответ Мари. — Скажи лучше, как долго мне еще здесь висеть? Когда уже твой мерзавец хозяин меня снимет? Чего молчишь? Язык проглотил?

— Он немой. Оттого и молчит, — подметила некая крепкая дама средних лет. — А это, значит, Люсьен тебя так подвесил? Да уж, шутка вполне в его духе.

— Ах, по-вашему это «шутка?! — возмутилась молодая герцогиня.

— Конечно шутка! Где ж это видано, чтобы благородные девицы болтались на стене, словно мешок картошки? Смех, да и только! Но только шутка что-то затянулась. Густав, подсоби-ка мне. Негоже оставлять гостью в таком положении.

Конюх немного помялся в нерешительности, но в итоге сдался, и они вдвоем с незнакомкой, наконец, помогли Мари спуститься.

— Ох, как же приятно снова ощутить твердую почву под ногами, — с облегчением вздохнула девушка. — Я вам бесконечно признательна.

— Да будет вам. Пойдемте лучше внутрь.

— Ох, я теперь не знаю, можно ли…

— Чего же так? Боитесь графа?

— А вы как будто не боитесь!

— Я?! Ох, милая, вы не найдете в таверне человека страшнее, чем ее хозяйка! — усмехнулась женщина. — Так что нет, Моранье я ни капли не боюсь. Скорее уж он сам опасается впасть передо мной в немилость.

— Но как же?! Ваш конюх таких ужасов про него понарассказывал!

— Кто? Старый Бернард? Слушай его больше! Он тот еще любитель сплетен и натуральное трепло.

— Так что ж выходит?! Граф вилы не ломал, и телегу не переворачивал, и с бандитами не расправлялся?!

— Ну, сломал. Ну, перевернул. И что с того? А бандитов только распугал, и никого не загубил. Расскажу даже более: одного проходимца как-то раз Моранье на крышу таверны закинул, чтобы тому неповадно было девок лапать, так я ему за то лишь благодарна! За все двадцать лет, что он останавливается в моей таверне, никогда никаких проблем у меня с графом не было. Народ всякое про него болтает, да только чушь все это. Граф — добрейшей души человек, а я-то в людях разбираюсь, уж поверьте: много я их за свою жизнь повидала.

— Ох, вы не слышали, какие страшные и мерзкие вещи он мне говорил!

— Наговорить в сердцах он всякого может, да пустое все это. Честной люд его стороной обходят, а ему только этого и надо. Моранье покой любит да тишину. Праздные разговоры ему в тягость, так что репутацию злодея развенчивать он не спешит, хоть она порой ему и выходит боком… Да идемте ж внутрь! Граф нам не помешает: он сейчас отсыпается у себя в комнате, и можно так невесть сколько часов еще прождать его. А вы изголодались, бедная, поди вся... Пойдемте: горяченького покушаете, нервы себе поправите.

Уверенный, но мягкий тон женщины успокаивал и вызывал доверие, так что Мари охотно проследовала внутрь. Ей и прежде доводилось бывать в тавернах, но ничего подобного она еще не видала: полы без ковров, столы без скатертей, стены без картин и стулья без обивки и резных кружев. Но при всей простоте убранство зала создавало какую-то особую, почти средневековую, но уютную атмосферу. Полы пусть и без ковров, но чистые и не скрипят. Столы хоть и без скатертей, но крепкие и ровные. Стены хоть и без картин, но украшены многочисленными охотничьими трофеями. Стулья хоть и без обивки и не резные, но с высокими, удобными спинками. И пахло здесь вкусной едой, свежей древесиной и лаком.

— Не доводилось еще бывать в простой таверне? Небось, только в парадных залах кушали? — подметила хозяйка таверны, и ведь трудно было не заметить, с каким изумлением Мари озиралась по сторонам.

— Парадных залах? — растеряно уточнила герцогиня.

— Да, специальные залы при тавернах для разных дам и господ. В шелках, позолоте и с серебряной посудой.

— Выходит, что да, только в парадных залах и кушала…

— Ну, вот теперь и знаете, где простой люд ест и пьет. Ранним утром тут, конечно, пустовато, но к вечеру не протолкнуться! А особых мест для знати я не держу: желаете трапезничать — извольте-с сесть со всеми. Графья, конечно, возмущаются, брезгают с работягами сидеть, но деваться-то им все равно некуда: моя таверна одна здесь на много миль вокруг! А мне и денег предлагали, и сотню рабочих, чтобы за пару дней тут парадный зал отстроить и обставить.

— А вы, что же, отказались?

— Отказалась! — с гордостью ответила женщина. — Меня здесь все знают и уважают! И не для того я столь лет и сил вложила в это место, чтобы шаркать ножкой за пару лишних золотых! Ох, совсем забыла представиться! Мое имя Жизель, и каменные стены этой таверны возводил еще мой прадед в прошлом веке. Таверна — это не просто моя работа, а вся моя жизнь. А как мне к вам обращаться, сударыня?

— Мари де Рошан — старшая дочь герцога Пьера де Рошана, — по своему обыкновению девушка сделала самый красивый реверанс, на какой только была способна. — Бесконечно рада нашему знакомству.

Простушка Жизель, реверансам не обученная, в ответ лишь громко рассмеялась.

— Глядите ка! Сама герцогиня отвесила мне поклон! Кому расскажу — никто ж не поверит! Ну само очарование! И чего же миледи желает есть на завтрак?

Под треск огня в жаровне и в компании доброй и бесстрашной Жизель тревоги разом все куда-то улетучились, словно их никогда не было, и Мари, наконец, вспомнила, что безумного голодна. Она бодро принялась заказывать себе блюда, как привыкла делать это в отцовском доме перед каждым завтраком:

— Омлет со свежей зеленью, сладким перцем и белыми грибами, если вас не затруднит.

— Могу пожарить яиц на сковороде.

— Яйца на сковороде тоже вполне сгодятся… А еще румяный тост с мягким сыром и ложечкой икры, будьте любезны.

— Могу дать кусок хлеба с вяленым мясом.

— Буду премного благодарна… И, возможно, у вас найдется немного свежевыжатого яблочного сока?

— Из «свежевыжатого» у нас только молоко из-под коровы, а яблоки позреют не раньше августа.

— Пусть тогда будет молоко… Я и без яблок вполне обойдусь…

Жизель хмыкнула и отошла на кухню, а через минуту перед Мари стояла миска чего-то горячего и ароматного.

— Вместо дурацких яиц попробуйте-ка лучше моего свежего жаркого.

Уговаривать долго не пришлось: Мари схватила ложку и принялась уплетать за обе щеки!

— Как же вкусно! — абсолютно искренне воскликнула герцогиня, не ожидавшая такого праздника на языке.

— Еще бы! Лучшее жаркое во всем королевстве! Спроси любого моего постояльца — тебе это каждый подтвердит!

— Жизель, что за самоуправство?! — трапезу прервал гневный голос Моранье.

Мари вздрогнула, едва не выронив из рук ложку.

— Чего девушку пугаешь?! — нахмурившись и грозно сложив руки на груди, ответила Жизель. — Самому не спится, так решил мне всех постояльцев разбудить?!

— Моей спутнице должно было оставаться в конюшне, где я ее и оставил!

— А тебе должно было бы поучиться манерам! Кто тебе право дал так с дамой обращаться, окаянный?! Еще раз увижу, что ты мне стены девицами завешиваешь — погоню в шею со двора!

— Мари, немедля вернитесь в карету!

— Иди, куда шел, и дай человеку поесть спокойно!

Граф раздраженно фыркнул и вышел, не став пререкаться со строгой хозяйкой таверны.

— Жизель, какая же вы смелая! — обомлела Мари. — Так разговаривать с САМИМ графом!

— Могу себе позволить, — лишь усмехнулась та в ответ. — Он тут граф не первый и не последний. К моей таверне семь дорог ведут, и графов разных заносит по десять штук на дню. А хорошее жаркое, горячую ванную и чистую, теплую постель на много миль вокруг одна лишь я могу предоставить. Вы уж лучше скажите, миледи, как вас занесло в наши края? Да еще и в компании Страшилы Моранье?

— Папенька так порешил, — с грустью ответила Мари. — Отдал меня графу в качестве невесты…

— Вот те на! — от удивления Жизель аж присвистнула. — Граф жениться надумал! А я уж думала, что он далек от светских встреч и дел сердечных. Думала, что так и просидит сычом в своем поместье до скончания веков… А вы, милая, как-то совсем не в восторге от такого союза? Оно и понятно: в такую глухомань переехать… Благородной девице, вроде вас, тут делать нечего — только от тоски киснуть… Да и граф наш, скажем честно, не писаный красавец…

— Он на меня сейчас зол… Очень зол… Я от него бежать пыталась: так сильно не хотела быть ему женой…

— Вот, значит, за что он вас в конюшне подвесил?

— Ага… А еще за то, что стала от него садовыми ножницами отбиваться, и поранила крепко…

— Ах, милая! А с виду и не скажешь, что у вас такой крутой нрав!

— Так я с испугу же! Не со зла, и не с обиды! А теперь чувствую себя полной дурой… Граф мне и в правду зла не желал, как оказалось, и я совсем зазря его обидела…

— Да не переживай. Люсьен отходчивый и совсем не злопамятный. А любой порез на нем затягивается быстрее, чем на собаке. Но ты уж непременно извинитесь. А если начнет ругаться или ворчать, так скажите ему в ответ что-то доброе и ласковое — он мигом и успокоится.

— Что же мне ему доброго сказать? Знаю я его меньше суток. Да от самого моего дома ни разу не общались.

— Уж придумайте что-нибудь! Нежность да ласка — главное оружие женщины. Против них у мужчин нет ни щита, ни брони. А такой нелюдимый затворник, как граф, за долгие годы ой как по доброте и ласке оголодал… Врать не буду: первое время тяжко вам будет, миледи. В доме графа не ждите ни балов, ни танцев, ни званых ужинов, ни изысканных блюд. Но занятые руки скуки не знают, так что непременно найдите себе занятие, чтобы от тоски не сгинуть.

— Спасибо вам, Жизель, и за вашу доброту, и за вкусное жаркое, и за мудрые советы. Вот только у меня совсем нет денег с вами расплатиться.

— Ерунда! — махнула рукой хозяйка таверны. — С графом еще сочтемся. Давайте-ка я вам еще в дорожку с собой покушать соберу: до поместья путь не близкий. И передайте при встрече Аннет мой гостинец и пламенный привет.

— Непременно передам! Но где же мне ее найти? И как я ее узнаю?

— Вы ее не пропустите и ни с кем не спутаете, уж будьте уверены! Ну, ступайте с Богом. А как скука смертная одолеет, так приезжайте в мою таверну! У нас отменный эль и вполне себе недурное вино. А главным блюдом будет порция свежих дамских сплетен, — Жизель задорно подмигнула и передала герцогине корзинку съестного и плотно перемотанный бечевкой сверток.

Мари сделала прощальный реверанс и покинула уютную таверну. На душе ее было тепло и светло, и дальнейшая судьба ее уже не так сильно тревожила, как часами ранее.

Моранье, сгорбившись из-за своего необычайного роста, разместился на одной лавке с кучером. Он плотно закутался в дорожный плащ, натянув до самого носа платок, и весь внешний вид его внушал скорее сочувствие, нежели страх.

Мари робко поклонилась и обратилась к своему будущему супругу:

— Я приношу свои глубочайшие извинения, любезнейший граф, за свое дурное поведение и опрометчивые слова. Я крайне огорчена, что доставила вам столько неудобств. Мне бы очень хотелось искупить перед вами свою вину и вновь заслужить ваше расположение. И не могли бы вы… Я была бы премного благодарна… В общем, не изволите ли вы сопровождать меня… внутри экипажа. Мне кажется, вам здесь совершенно неудобно.

Круглые стекла очков направились в сторону девушки. Та никак не могла считать эмоции с полностью закрытого лица графа, отчего ей делалось совсем тревожно, и Мари лишь крепче прижала к груди корзинку.

— Да, здесь определенно менее удобно, нежели внутри, — после некоторого раздумья, наконец, раздался спокойный голос.

Моранье открыл дверцу кареты, приглашая даму вперед себя, а после и сам занял место напротив. За плотно занавешенными окнами он смог позволить себе расстегнуть плащ и опустить платок.

— Так вы больше не держите на меня зла? — аккуратно поинтересовалась Мари.

— Я могу вам простить ваше безрассудство, если вы дадите слово, что ничего подобного больше не приключится.

— Я больше не буду пытаться сбежать, обещаю… Просто я… Мне понарассказывали про вас всякого дурного… И мне сделалось очень-очень страшно. А когда мне страшно, я голоса разума не слышу и сама не ведаю, что творю: могу наговорить нехорошего… Или даже сотворить…

— Приму это к сведению.

— А теперь мне ужасно стыдно перед вами. Вела себя, как обезумевшая… Надеюсь, вам не очень больно…

— За руку можете не беспокоиться, инцидент сей считаю я полностью исчерпанным. Но мне крайне любопытно, что именно раскрыло вам глаза на ваше поведение и заставило сменить гнев на милость. Еще вчера вы меня ненавидели всем сердцем и желали мне скорейшей смерти… Неужто общение с Жизель так плодотворно на вас повлияло?

— Наверное… Она такое добрая, милая и чуткая…

— Пока не задолжаешь ей за ночлег. И чудная фея мигом превращается в кровожадную фурию…

— Ну, о вас она не сказала ни одного дурного слова. И кажется мне, что она единственная не считает вас ужасным монстром…

— И вы ей верите?

Мари склонила голову, теребя в руках перчатку.

— Верю… Моя покойная бабушка как-то сказала мне, что истинное зло всегда незримо глазу. Оно хитро и прячется под маской абсолютной добродетели…

— Ваша бабушка была мудрой женщиной.

— Да, и мне очень сильно ее не хватает…

На глазах снова проступили слезы. Мари очень сильно скучала по дому и родным. Сейчас они, наверное, все вместе пьют ароматный чай за завтраком с нежнейшей свежей выпечкой… Маменька с папенькой говорят про всякие скучные дела, а сестры корчат друг другу смешные рожицы… Пушистая кошка Снежинка трется об их ноги и звонко мурлычет… И ей, Мари, за тем столом больше нет места…

Девушка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она спрятала лицо за шторкой, чтобы не огорчать графа своим видом, и уткнулась носом в окошко.

— Мы прибудем к поместью вечером, — непривычно мягким тоном произнес Моранье.

— Благодарю… — ответила Мари, безучастно наблюдая за проносящимися мимо деревьями.

В ее сердце больше не было места ненависти. Но тоска ее только множилась.

Они были в пути уже много часов, и Мари изнывала от скуки. Она была бы не против скоротать время за разговорами, но граф крепко спал, уткнувшись подбородком в грудь.

Солнце во всю разливалось полуденным жаром, когда карета остановилась. Какое счастье, наконец, выйти и размять затекшие ноги!

Герцогиня уже давно не встречала ни деревенек, ни одиноко стоящих домишек. На многие мили вокруг не было ни единой живой души, и от того делалось лишь тоскливее и тревожнее. Никогда прежде Мари не доводилось бывать в местах столь глухих и отдаленных, если не считать того злополучного дня ее младенчества. Именно о таких местах и складывают жуткие сказанья, ведь одному только Богу и известно, какие диковинные создания здесь водятся, и какие темные дела здесь вершатся вдали от людских глаз.

Мари старательно отгоняла все эти мрачные мысли и убеждала себя, что зря-то она накручивает. Места здесь хоть и безлюдные, но какие красивые! По правую руку золотилось одуванчиковое поле, а по левую начинался величественный густой лес. Природа предстала в своем диком, нетронутом великолепии, восхищая взор, умиротворяя душу и лаская ароматами свежих, сочных трав.

Недалеко от дороги журчал ручей, и Густав обмывал лицо и шею от дорожной пыли и пота под струей студеной воды из источника.

Мари тем временем поглаживала нагретую солнцем шкуру лошади и слушала стрекот кузнечиков да деловитый стук дятла из леса, как у самого уха вдруг раздался тихий, печальный девичий голос:

— Исстрадалась я…

Герцогиня обернулась, но совершенно никого близ себя не приметила.

— Слезами моими напиталась земля… — донеслось со звоном ручья.

— Стонами моими полнится лес… — донеслось с шелестом листвы.

— Плоть моя истерзана… — донеслось с фырчаньем лошадиных морд и шарканьем копыт.

— Кровь моя испита… — шумела трава, покачивая головками полевых цветов.

— Сердце мое вырвано и иссушено… — прожужжала мимо пчелка.

— Душа моя заточена навеки в камень… — пропела птица с ветвей.

— Могилой костям моим стал этот лес… — прострекотал кузнечик.

Густав подошел поить лошадей и словно ничего не слышал: ни шепота, ни пронзительного плача, что раздался следом. Средь деревьев мелькнула хрупкая фигура в белом платье, и Мари ощутила, как сердце в груди у нее болит и рвется от невыносимых и неведомых страданий, от непередаваемого ужаса и чужой бесконечной тоски. Она последовала за незнакомкой в лес на звук стенаний, но конюх поймал герцогиню за руку и потащил обратно.

— Густав! Пусти, прошу! Там же девушка в беде! Разве не слышишь ты ее рыданий?! Ей нужна помощь!

— Что случилось? — Мари своим криком разбудила графа, и тот поспешно вышел из кареты.

А женский плач все не стихал и не унимался.

— Ох, граф! Неужто и вы не слышите ее страданий?!

— Чьих?

— Той девушки в лесу! Молю, идемте же к ней! Нам непременно нужно ей помочь!

— Мари, я ничего не слышу.

— Но я не выдумываю! Клянусь!

— То, должно быть, голос зверя или птицы. Вы утомились с дороги и просто перепутали.

— Нет же! Ах, нет! Вы не верите мне! Но я видела ее собственными глазами! Молодая девушка вся в белом пробежала мимо тех деревьев! Она так несчастна! Так горько плачет! Ну как можем мы ее оставить там одну в горе?! Нужно найти ее! Нужно спасти! Не будьте же так бессердечны!

Мари в отчаянье ухватила Моранье за рукав и потянула в сторону леса.

— Хорошо. Мы поищем вашу страдалицу, — с тяжелым вздохом все же согласился граф. — Но прежде вам необходимо надеть это.

Моранье просунул руку за высокий ворот своего плаща и вытянул из-под одежды старинного вида медальон из темного золота на массивной цепи.

— Что это?

— Оберег. Надевайте, и мы тот час проследуем с вами в лес.

Мари послушно перекинула цепочку через голову, и в то же мгновение случилось удивительное: голос незнакомки стих, и в душе наступил покой.

— Вы все еще слышите это плач, Мари?

— Прямо волшебство какое-то, но нет! Никто больше не плачет! Что же это такое было, граф?!

— Идемте, и вы увидите все собственными глазами.

Моранье протянул своей будущей супруге ладонь и повел за собой. Стоило им совсем немного углубиться в лес, как средь деревьев взору герцогини предстал круг почерневшей мертвой земли, поросший по краям причудливыми ядовитыми грибами. Мари ахнула.

— Вы знаете, что это?

— Да… Бабушка рассказывала мне. Это ведьмин круг — место силы для самой страшной, черной магии. Здесь проливается кровь невинных и проводятся самые чудовищные обряды и ритуалы.

— Верно. И хоть ведьм здесь не было уже полвека, в этом лесу и по сей день обитает древнее зло. Оно проросло в самую глубь земли, напитало собой камни и корни деревьев и заполнило собой весь воздух. Оно туманит разум тех, кто слаб духом: искушает, насылает наваждения и кошмары и сводит с ума.

— Какой ужас! — Мари крепче сжала ладонь графа. — Давайте же скорее уедем отсюда!

— Боюсь, что никак нельзя, мадемуазель. Ведь наш путь ведет в самую глубь этого леса. Там и расположено мое поместье. Но не пугайтесь, покуда на вашей шее этот медальон, никакое зло вам не силах навредить.

— Но как же вы? Вы останетесь совсем без защиты перед злом, если отдадите медальон мне!

— За меня не беспокойтесь. Природа этого зла мне куда ближе и понятнее, нежели вам. Я в состоянии справиться с ним и без медальона.

— Не понимаю… Если это место так опасно, зачем же вы живете здесь?

— На то есть своя причина. И в скором времени вы о ней узнаете. А пока я не хочу отягощать ваш усталый рассудок. Но будьте уверены: мое поместье — самое безопасное место в этих краях. Его ворота не пропустят никакое зло. Предлагаю более не затягивать и продолжить наш путь.

Мари крепко сжала странный медальон на своей груди и смиренно кивнула. Она совершенно не хотела находиться здесь, но едва ли у нее был выбор. Она жалела, что поверила добрым словам Жизель и не сбежала тогда из таверны, пока на то еще был крошечный шанс. Но теперь Мари безнадежно далеко от своей свободы. Она заплутает и сгинет в этом проклятом лесу, окажись она здесь одна, или будет подрана и съедена дикими животными. Брак с жутким, костлявым графом теперь виделся ей далеко не самым страшным мероприятием. Быть беспомощной пленницей его дома, окруженного древней черной магией — вот что по-настоящему пугало.

Карета тронулась с места, и Мари с тоской и тревогой смотрела на то, как темнее и гуще делался вокруг нее лес, как все выше вздымались кроны деревьев, что вот-вот закроют собой весь небесный свод и проглотят солнце.

— Полагаю, у вас накопилось много вопросов ко мне, — отметил граф. — Я готов ответить на них. Спрашивайте, не стесняйтесь.

— Лишь один вопрос мне не дает покоя. Почему я? Почему именно так? К чему нужен был тот подлый договор? Вы баснословно богаты и могли бы заполучить себе в жену едва ли не любую девушку этого королевства.

— Так уж любую? — горько усмехнулся Моранье. — Деньги решают далеко не все, дорогая Мари. Репутация и положение в обществе — вот что по-настоящему важно в выборе наиболее подходящей партии. У меня же репутация людоеда и кровопийцы, что по ночам ворует младенцев из их колыбелей. И едва ли хоть один благородный отец по собственной воле согласился бы породниться с человеком, о котором слагают детские страшилки. Договор с мсье де Рошан — это единственное, что могло гарантировать мне наш брачный союз. Однако я признаю, что добился его заключения не самым благочестивым способом. В этом вы абсолютно правы, и гордиться мне совершенно нечем, хоть иного выбора у меня не было.

— Репутация — дело поправимое. Стоит лишь начать чаще выходить в свет, как все слухи разом развеются.

— Выход в свет для меня непозволительная роскошь по причине моего состояния здоровья. Каждая такая поездка изнурительна и сродни тяжкому испытанию.

— Но какая вам от всего этого выгода? Вы богаты, и связи с благородным обществом вам не интересны. Для чего тогда вам этот брачный союз? В чем ваша нужда?

— В вас.

— Во мне?! Вы настолько одиноки, что готовы связать свою жизнь с совершенно незнакомым человеком?!

— Вероятнее всего, если такое объяснение вас полностью удовлетворит.

— Но я вам безразлична!

— Ровно как и я вам. Учитывая обстоятельства нашего с вами знакомства, рассчитывать на взаимные высокие чувства совсем не приходится. Мне довольно того, что вы уже не сыплете оскорблениями, не плачете, не вопите от ужаса и не пытаетесь бежать.

— Какое же будущее мне уготовано? Провести остаток своей жизни в полном одиночестве посреди проклятого леса, не смея даже надеяться на любовь и нежность?

— Вам так сильно нужна МОЯ любовь? — язвительно усмехнулся граф. — Я же вам омерзителен! И не смейте даже это отрицать.

— Но мы же будем венчаны! И судьбы наши будут связаны перед лицом самого Господа нашего! И каждый из нас даст клятвенное слово любить друг друга в болезни и здравии, в богатстве и бедности до конца дней своих! Неужели для вас это совсем ничего не значит?

— И вы готовы полюбить чудовище, вроде меня, ради Господа своего? Переступить через себя, ради формальных венчальных клятв?

— Ох, бросьте! Никакое вы не чудовище. Но ваша холодность пугает меня куда больше вашего лица. Вам не нужны ни я, ни нежные чувства, что я однажды могла бы к вам испытать. Вы даже не пытаетесь стать мне добрым другом. Если в вас и есть что-то чудовищное, так это ваша чудовищно высокомерная снисходительность!

Граф умолк, серьезно задумавшись над услышанным. Мари уж думала, что больше не услышит от него ни слова, но через некоторое время он все-таки ответил:

— Боюсь, что вы абсолютно правы. За долгие годы затворничества я стал черств. Вашей вины во всем случившемся нет никакой. Мне, право, жаль, что наше знакомство прошло столь грубо, мне бы стоило вести себя более деликатно с учетом всех обстоятельств.

— Боже правый! Оставьте эту пустую и бессмысленную учтивость! От нее только гаже на душе…

— Вам претит моя вежливость? Так чего же вы хотите?

— Правды! Какой бы она ни была, хоть самой горькой, хоть самой страшной! Я все приму! Если есть в вас хоть капля уважения ко мне, объяснитесь в ваших намерениях! Разве я не имею права знать своей участи?!

— Правда вам не понравится. Но что ж, будь по-вашему. Вот вам правда: не ждите, что я стану вам добрым другом. Не ждите теплых чувств, ведь я на них попросту не способен. Я не выйду с вами под руку, как ваш супруг, и не проведу с вами ни единой ночи. Мне не нужно ни ваших губ, ни прочих ваших дамских прелестей. Также я надеюсь как можно реже пересекаться с вами. Было бы просто идеально, если б вы стали незримой и беззвучной тенью: разговоры утомляют меня до невозможности.

— Ради чего же тогда я вам нужна? — дрогнувшим голосом сквозь проступающие слезы произнесла Мари. — Зачем вам этот брак?

— На то есть свои причины. Ох, прошу, не стоит так драматизировать: наш неприятный союз продлится совсем недолго. Вы вернетесь в отчий дом к своей прежней жизни в самом скором времени. Относитесь ко всему как к временному неудобству.

— «Временному неудобству»?! — Мари не верила собственным ушам. — Вы прилюдно опозорили моего отца, огласив ваш приватный договор и призвав его к ответу! А теперь намерены опозорить еще раз, вернув меня обратно, словно ненужную, испорченную вещь?! Какое страшное зло вам сделал папенька, что вы так жестоко нас наказываете?! Ни я, ни Лили, ни Ани уже никогда не сможем достойно выйти замуж! Семья де Рошан станет посмешищем в глазах всех благородных дам и господ!

— О, вы снова вините меня в позоре вашей семьи! Но ваш отец мог избежать публичного унижения, если бы не забыл выслать мне пригласительное письмо, обсудив предварительно все детали исполнения нашего договора. Он определенно не был бы опозорен, если бы ваша мать не влепила ему прилюдно оплеуху. И уж точно ничья честь не пострадала бы, если бы вы лично не устроили весь этот спектакль на потеху вашим достопочтенным гостям. Злитесь на меня, сколько вам будет угодно. Проклинайте и называйте самыми дурными словами, какие только знаете, если вам с того станет легче. Но не пытайтесь изменить мое решение. Вы станете моей женой в ночь красной луны, как это и было запланировано еще задолго до вашего появления на свет, а после вы вольны распоряжаться своей жизнью так, как вам того захочется. Разводитесь или нет, оставайтесь в поместье или ступайте на все четыре стороны — это уже не будет иметь для меня никакого значения. Вы хотели правды? Вы ее получили. И теперь, когда вы в полной мере осведомлены о моих намерениях, я даже рад, что мне нет больше нужды быть с вами обходительным и любезным. Премного благодарен, что избавили меня от необходимости вести с вами в дальнейшем любого рода беседы. Густав, останови лошадей! Мадемуазель де Рошан продолжит поездку одна.

Солнце уже клонилось к закату, когда их долгий путь был, наконец, завершен. Мари наблюдала из окна за тем, как Густав пыхтел, пытаясь в одиночку открыть массивные кованые ворота поместья. Они изрядно просели от старости и редкого использования и оставляли после себя глубокие борозды в песке.

Густав, очевидно, не справлялся, и граф, потерявший всякое терпение, решил взяться за дело самолично. Он без особого труда, буквально одной рукой, распахнул створку. Ворота издали душераздирающий визг и скрежет, подняв в воздух столб дорожной пыли. Мари невольно вздрогнула. Она была уверена, что именно с таким звуком и отворяются врата в преисподнюю.

Моранье так же быстро справился и со второй створкой и сделал раздраженный жест Густаву, чтобы тот уже скорее заезжал, не дожидаясь его.

Но состояние ворот оказалось далеко не самым плачевным в поместье. Буквально все вокруг находилось в упадке и запустении: тропинки поросли травой, некогда изящные античные статуи и вазоны покрылись грязью, паутиной, птичьим пометом и сухой листвой; фонтан бездействовал уже много лет, а сад полнился одним лишь бурьяном и ломаными ветками. Но хуже всего смотрелось само поместье: через мутные окна стекол не было видно ни света, ни внутреннего убранства, а стены из мрачного серого кирпича вызывали в душе лишь тоску и уныние. Никто даже не вышел встретить хозяина дома. Вокруг царила мертвая тишина, словно они, в самом деле, оказались посреди кладбища.

Густав остановился аккурат напротив главных дверей и любезно открыл даме дверцу. Позади все с тем же дьявольским лязгом и грохотом захлопнулись врата. Именно с таким звуком, наверное, в тюрьмах закрываются решетки за спинами смертников.

Мари смиренно поднялась по ступеням к парадному входу и потянула за позеленевшую от старости медную ручку, но двери не поддались. Герцогиня осталась стоять абсолютно растерянной, не зная, как ей поступить дальше. Должно быть, эти двери тоже требуют больших усилий?

— Густав, болван! Где ты ее высадил?! Здесь же закрыто! — конюху мигом отвесили подзатыльник. — Идемте. Вход с другой стороны.

Девушка тяжело вздохнула и последовала за графом. Его длинные ноги отмеряли каждым шагом не меньше сажени, и Мари быстро начала отставать. Ей пришлось едва ли не бежать за Моранье, чтобы поспеть, но тому до этого, кажется, не было никакого дела.

Оказавшись по другую сторону поместья, герцогиня испытала настоящую радость. Это было единственное место во всех владениях графа, где царила жизнь: крохотный дворик здесь был аккуратно убран и выметен, рядом с задним входом ровными аккуратными рядками зеленели посадки, а через приоткрытое окошко доносился аромат свежеприготовленного ужина.

Граф распахнул перед девушкой дверь, ведущую в кухню, и грубо гаркнул внутрь:

— Аннет! Где ты там? Мы вернулись.

— Ну, давай, показывай, кого привел! — послышался в ответ бодрый, звонкий голос.

Мари переступила порожек и увидела доброе, улыбчивое лицо старушки!

— Божечки! Какая ж красавица! — воскликнула Аннет с нескрываемым восторгом. — Дай ка я на тебя погляжу! Ну, королевишна! Где ж ты себе такое сокровище отыскал, Люсьен?! Украл что ль у кого?!

— Я устал. Мне не до шуток. Оставляю гостью тебе в полное попечение, — буркнул Моранье и спешно проследовал вглубь дома, покинув кухню.

— Вот же олух, — недовольно покачала головой служанка. — И где только все манеры растерял? Даром что графом зовется. Но ничего, отлежится, отоспится, а там, глядишь, и человеком снова станет. После дальних поездок он всегда не в духе, так что не обращай внимания, милая. Как звать-то тебя, солнышко?

— Мари де Рошан…Старшая дочь герцога Пьера де Рошана… Бесконечно рада нашему знакомству… — девушка находилась в глубоко расстроенных чувствах, а потому сильно не старалась и сделала легкий вежливый реверанс.

— Мари, значит? Красивое какое имя! Ну, садись, сейчас кушать будем. Вы как раз к ужину поспели. Ты уж прости, что я с тобой так по-простому! Я тут почти полвека кукую, да давно позабыла, как с благородными особами общаться. Если что не так, ты уж говори, не стесняйся. О, а вот и Густав пожаловал! Налетай, пока горяченькое!

Аннет принялась хлопотать да суетиться, вперевалочку топая по кухне, словно деловитая курочка. Она разлила на троих ароматного, наваристого супа и порезала воздушного свежеиспеченного хлеба. Густав немного оробел, сидя с герцогиней за одним столом, но с первой же ложки позабыл о всяком стеснении и бодро занырнул в тарелку.

— Ишь, как оголодал! Вкусно тебе? Конечно, вкусно! Ты всякую мою стряпню любишь. Ну, кушай-кушай, мой хороший, — старушка улыбнулась, и вокруг ее добрых глаз словно лучиками солнца засияли морщинки.

Суп, надо признать, и правда был отменный. С него как будто бы и на душе сделалось немножко теплее.

— Возможно, стоит пригласить к столу и других? — скромно предложила Мари, имея ввиду остальную прислугу дома.

— А кого приглашать? Приглашать-то и некого. Во всем доме из работящих только я, да Густав. А наш, прости Господи, граф как сыч всегда в своей комнате торчит, да там же и в одиночестве и трапезничает.

— Как можно?! — ужаснулась герцогиня. — Такое большое поместье и на вас двоих?! Да как же вы справляетесь?!

— Никак! Не справляемся мы. А то сама не видала, какой ужас во дворе творится. Да только для кого там убираться? Все равно сюда никто в гости нос не кажет. На первом этаже я еще стараюсь чистоту держать, и то не везде выходит. Старая я уже стала, и спина нынче не та, чтобы кверху задом с тряпкой по полдня ходить… Эх, грустно оно, конечно, что дом теперь в таком запустении… А раньше-то знаешь, сколько тут народу было? У-у-у! Тьма! Графы, герцоги, бароны, князья заморские — все сюда табунами ходили. И лучшие вина разливали, и концерты под открытым небом давали, и батюшка наш — Симон Моранье — был личностью самой уважаемой во всем высшем свете! Он с самим королем на короткой ноге был! О как! И сыновья у него красавцы — все как на подбор! Самые завидные женихи во всем королевстве были! От девок проходу не было, что чуть ли ни метлами от них отбиваться приходилось!

Мари невольно рассмеялась. Уж больно потешно Аннет рассказывала. Да еще так с чувством, с интонацией.

— А как болезнь клятая семейство настигла, так все и поменялось. Прямо с ног на голову перевернулось. В гости ездить перестали, а фамилию Моранье даже нынче всуе поминать боятся. Все семейство, кроме Люсьена, отсюда съехало. За ненадобностью всю прислугу и распустили.

— А вы что же вы не уехали, Аннет?

— И бросить Люсьена одного-одинешенька? Да как можно?! Не по-людски это! Да и куда мне ехать? Я, почитай, всю жизнь в этом доме провела, и сама себе теперь хозяйка. Никому в ножки кланяться не нужно, никто меня носом не тычет. Да разве ж оно плохо? Очень даже хорошо, я скажу. Сиди себе, доживай последние деньки спокойно.

— И неужто вам тут совсем не скучно?

— Да когда скучать? Совсем некогда! Убрать, сготовить надо, обстирать, колбас на продажу наделать. Люсьен у нас страсть как охоту любит, так что у нас мяса ну просто завались! Мы столько оленины и кабанятины ни в жизнь не съедим! Вот и кручу колбаски, чтобы добро не пропадало. Ох, как мои колбаски в соседней деревне любят! Прям с руками оторвать готовы! Так что заскучать не выходит. Тоскливо только иногда бывает: поговорить-то не с кем. Густав у нас молчун, а где графа нашего носит, так одному Богу известно… Ой, он когда сказал, что за невестой поехал, так я ему и не поверила! Шутить-с, сударь, говорю, изволите-с? Где ж ты ее себе откопаешь? Но решила подготовиться на всякий случай. И, глядишь ты, и правда невесту привел! Ну, право чудо! И как ты только в лапы нашего олуха попала?

— Батенька меня отдал в уплату за свое излечение… — с нескрываемой тоской ответила Мари.

— Вот те на! — всплеснула руками Аннет. — Раньше золотом и каменьями платили, а теперь еще и девками расплачиваться начали! Ну, дожили! Ладно, не унывай. Не все-то у нас так дурно, как оно кажется. Завтра в шесть рук за дом возьмемся, да и приведем его в божеский вид со временем. И никто тебя тут не обидит, уж будь уверена. А если заскучаешь, так у нас здесь огроменная библиотека на несколько сотен книг! Жизни не хватит все перечитать! А там, глядишь, еще хоть с пару человек в найм возьмем, если Люсьена уболтать получится. И спина моя целее будет… А, впрочем, чего упрашивать? Требовать нужно! Жених он или кто?! Это ж его святой долг — создать для будущей жены достойные условия для жизни! Пусть теперь сам думает и голову ломает, как поскорее поместье в порядок привести!

— Ах, Аннет… Не станет он для меня стараться. Граф мне самолично заявил, что я ему совершенно не интересна: ни как друг, ни как женщина. И не хочет он меня ни видеть, ни слышать… Я ему все равно, что обуза… Сказал, что после свадьбы немедля от меня избавиться…

— Да что ты! Вот прям так и сказал?! Ну, паразит! Ну, попадись он мне! Я ему такую взбучку устрою — на всю жизнь запомнит, как с дамой разговаривать полагается! — старушка в гневе шлепнула полотенцем по столу. — А ты не слушай его! Чушь все это! Я этого дурака почти всю жизнь знаю! Языком дрянь всякую молоть он мастак, а как до серьезных разговоров дело доходит, так бежит, как черт от ладана! Ему кочергу раскаленную проглотить легче, чем другому человеку душу открыть! Эх, а ведь я его совсем другим помню… О таких говорят: Божье дитя. Он тебе улыбнется, а все лицо засияет, словно солнце с неба озарило! Такой добрый, такой чуткий! Всякую животину любил, каждый листочек да цветочек, всем сирым и убогим помочь хотел. В свое большое сердце он бы весь мир уместил! Вот так обнял бы его и весь бы себе в грудь затолкал. Все только восхищались и умилялись: ну какой расчудесный юноша! И скромный, и вежливый, а лицом — ну прям картина! Матушка с батюшкой в нем души не чаяли… Но вот с девушками у него никак не клеилось: робкий был сильно, застенчивый. Не знал, с какой стороны подойти да с какими словами рот открывать. Все только мялся неловко да краснел по самые уши… Эх, золото был, а не парень… И все-то его болезнь чертова сгубила… Он теперь совсем другим сделался: обозлился на мир, грубит направо и налево, вечно хмурной ходит, и ни до чего ему больше дела нет. А исхудал как: ой, без слез не взглянешь… Кожа да кости… Но я верю, что где-то глубоко внутри он все тот же. Ему бы только вспомнить, что значит «любовь» да «забота»… Ему бы только искру в его засохшее сердце закинуть, а оно уж само разгорится… Нынешний Люсьен, конечно, не подарок, и характер у него прескверный, но ты уж будь с ним потерпеливее. Он человек совсем не плохой — просто несчастный да одинокий…

— Жизель мне то же самое сказала, — грустно улыбнулась Мари.

— Во-о-от! Ты ее послушай, если мне не веришь. Она в людях получше нашего разбирается.

— Ой, совсем забыла! Жизель вам просила подарочек передать! — спохватилась герцогиня и полезла в корзинку за свертком.

— Ох, и балует она нас! Ну, давай посмотрим, что там за подарочек!

Аннет развернула сверток, откуда по всей кухне разошелся запах пряных трав и специй. Старушка глубоко втянула аромат носом и восторженно хлопнула в ладоши.

— Ну, Жизель! Ну, негодяйка! Знает чем меня порадовать! Я ведь готовить страсть как люблю! А теперь еще есть для кого! Ну, герцогиня, я тебе завтра такой тушеной оленины сготовлю — закачаешься! А касаемо Люсьена… Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты ему в сердце-то запала! Но этот дурак как не умел с девицами разговаривать, так по сей день и не научился! Оно ж всяко легче фыркать, да надменно нос задирать, чем ухаживать и добиваться расположения. Помяни мое слово: он теперь от тебя прятаться начнет, чтобы не дай бог на глаза не попасться, а сам тайком за тобой подглядывать будет, и из меня всю душу расспросами вытрясет: «Где же Мари была, чем занималась, да о чем вы там без меня говорили?» Да только шиш я ему что скажу! Так что мне ты можешь все как на духу рассказывать, милая, ничего не тая! Буду нема, как рыба! И Густав тоже ничего не расскажет! Верно ведь, Густав? Ты же не разболтаешь графу наши женские секретики?

Тот лишь рассмеялся, да закивал головой. Уж кто, а он-то точно не взболтнет.

— Дела сердечные — наука, конечно, трудная. Но коль не стараться, так и не обучишься! — деловито подметила Аннет. — Вот пусть теперь Люсьен и учится. А я ему спокойно жить не дам. Ибо нечего тут мне девками за зря разбрасываться! Сам привел — вот и будь в ответе! А то ишь ты: скинул и пошел, аки гордый павлин…

— Ах, Аннет, спасибо вам большое за вашу доброту и теплые слова. Как же мне до встречи с вами было боязно и горько! А теперь мне словно животворящего эликсира на душу пролили.

— Ну, не эликсира, а супа, — усмехнулось старушка. — Да и долить все это дело непременно стоит чаем для пущего животворящего эффекта. А что до слов, так этого добра у меня хватает с избытком! Слов я тебе всяких разных хоть на сотню мешков отсыпать могу! Ох, как же я поболтать люблю, а тут мне Бог на радость ниспослал свежие уши! Пей чаек да слушай, чего я тебе еще расскажу!

И рассказать Аннет было много чего за свой век. Говорила она много, долго и без устали. Да в самых ярких красках и непристойных деталях. И про то, как Густав один раз от медведя на дерево забрался, а обратно спуститься не смог; и про то, как сама Аннет свалилась в старый пересушенный колодец; и про то, как Густав по пьяни в лесу заблудился и больше суток там бродил; и про то, как Аннет подвернула себе лодыжку, а Люсьен ее три дня на своей шее по всему дому таскал; и как целая стая кабанов к ним во двор пробралась; и про многое-многое другое.

Так они и просидели втроем на кухне до самого заката солнца, потягивая ароматный чай на малиновом и смородиновом листе вприкуску с бубликами. И было в этом всем какое-то особое уютное, домашнее очарование. Сердце Мари окончательно согрелось, и все ужасы минувших дней остались далеко позади, словно их и не было вовсе. Аннет была человеком большой души и крепкой воли: с ней рядом и сам черт не страшен, а значит пребывание герцогини в поместье обещает быть если не приятным, то хотя бы спокойным. И затосковать от одиночества и нехватки общения ей точно не дадут.

А что до графа, Мари твердо решила не обращать внимания на его дурные слова и не портить впредь себе нервы. Искать и добиваться его общества и расположения она также не намерена. Хочет оставаться в уединении — ради бога! А изволит завести разговор — пусть прежде научится манерам и начнет тщательнее подбирать слова в общении с дамой. Грубить себе Мари более не позволит. Аннет абсолютно правильно сказала: «Нельзя мужикам давать спуску!».

Аннет все говорила и говорила и, казалось, могла проболтать целую вечность, но Густав уже начал клевать носом.

— Батюшки! Темень-то за окном какая! — спохватилась наконец старушка. — Вы же поди устали с дороги, а я вас тут совсем болтовней своей замучила! Густав, ты же занес вещи герцогини в ее комнату, да? Дуй тогда живее в кровать! Идем, Мари. Я покажу тебе твою спальню. Если что нужно будет, ты уж обращайся, не стесняйся: моя комнатушка рядом с кухней. И возьми мою шаль. Окна в доме старые: рассохлись уже и сквозят, так что у нас тут сквозняков немерено. И про ноги не забывай! Ноги надобно в тепле держать. Без теплых чулок тут делать нечего.

Аннет накинула на плечи Мари поношенную пуховую шаль и повела за собой по коридорам поместья. Тусклый свет масляного фонаря озарял пустые стены, выцветшие обои и растрескавшийся паркет. Удручало даже не столько само состояние старинного здания, сколько отсутствие всякого убранства в нем, словно все ковры, картины, зеркала и мебель намеренно убрали, оставив лишь голые и мрачные коридоры.

Комната Мари располагалась на втором этаже, и ступени под ногами скрипели так сильно, что девушка опасалась вот-вот провалиться сквозь лестницу. Сама же спальня на удивление выглядела нарядно, свежо и чисто, хоть и была обставлена довольно чудно и старомодно. Аннет определенно готовилась к приезду гостьи, так что едва ли во всем помещении можно было отыскать хоть крупицу пыли. А на прикроватном столике, рядом с полным графином питьевой воды, заботливо отложили пару шерстяных носков. Вся комната была наполнена благоухающим цветочным ароматом: старушка так сильно хотела порадовать гостью, что даже собрала для нее пышный букет пионов.

Мари нравилась ее новая спальня: все здесь было диковинно резное и кружевное, словно из какой-то старинной сказки. Герцогиня ужасно устала с дороги. Она тут же рухнула в постель, едва успев раздеться, но сон как назло все не шел. И кровать казалась слишком жесткой, и подушка слишком мягкой, и пионы слишком душистыми, и резные узоры на мебели выглядели при свете луны как-то уж жутко, и тишина стояла столь пугающая, что иногда Мари начинала сомневаться, уж не оглохла ли она часом. Все ей было здесь чужим, не родным, непривычным. Перед сном она всегда читала сказки сестрам и слушала их маленькие детские секретики, а после засыпала под убаюкивающее мурлыканье Снежинки, что сворачивалась теплым, мягким клубочком у ее ног. Но всего этого у нее больше не было, и, оставшись снова наедине со своими горестными чувствами, Мари расплакалась.

Она еще долго вертелась в кровати. Темные стены словно давили на нее, и хотелось больше воздуха и пространства. Быть может, если она прогуляется во дворе, ей станет немного легче на душе…

Мари укуталась в шаль и вышла из дома. После захода солнца стало довольно прохладно, так что пуховая шаль и теплые чулки и правда были очень кстати. В темноте двор казался особенно жутким: в каждом бесформенном силуэте, в каждой отбрасываемой тени, в каждом деревце и кустике чудилось что-то живое и инфернальное. У самых ног герцогини внезапно раздалось шуршание, и та испуганно вскрикнула. Мари ожидала увидеть злобного дикого кабана, о которых сегодня рассказывала Аннет, но то оказался всего лишь еж, деловито вышагивающий из травы в сторону тропинки. Девушке сразу сделалось очень неловко. Она совсем не хотела разбудить обитателей дома своими воплями. Оставалось только надеяться, что все спали очень крепко, а она кричала не слишком громко. В противном случае ей придется рассказывать о нападении кровожадного ежа и сгорать при этом от стыда.

Мирно разойдясь с ежом по разные стороны, герцогиня отправилась в сторону фонтана, откуда доносился чарующий аромат сирени. На черном бархате ясного ночного небе сверкала россыпь драгоценных звезд, и Мари несказанно обрадовалась, обнаружив у себя над головой знакомые созвездия. Небесный свод — это единственное, что осталось в ее жизни неизменным после печального дня ее восемнадцатилетия; единственное, что еще связывало ее с домом, от которого она была отныне так далека…

Герцогиня так и стояла, задрав голову, и любовалась чарующим холодным светом звезд, пока в памяти не всплыли строчки любимой маминой колыбельной. Мари слышала ее так много раз, пока маменька укладывала Ани и Лили, что выучила ее дословно. Она принялась тихонько напевать, стараясь повторить звучание маминого голоса:

— Спи, моя дочка.

Темною ночкой

Звёзды на небе сверкают.

По небесному своду

Ведут хороводы,

Шутят, поют и играют.

Звёздочка первая, самая смелая,

Нырнула с небес в океан.

Вторая же звёздочка,

Как белая розочка,

Над горной вершиной цвела.

Звёздочка третья

Поймалася в сети

Небесного рыбака.

Четвертая с неба упала,

Чтоб желание ты загадала,

И перинка тебя укрывала

В мягкой постели, чтоб ты сладко спала.

Закрывай свои глазки…

Мари внезапно запнулась. Она неожиданно для себя осознала, что напрочь забыла последние две строчки колыбельной.

— Как же там дальше было? Закрывай свои глазки…

И пока девушка силилась вспомнить слова, откуда-то из кустов сирени донесся непривычно мягкий голос графа:

-И пусть звёздные сказки

Снятся тебе до утра.

Мари вновь вскрикнула, спрятавшись лицом в шаль, как если бы та могла уберечь ее от любой беды.

— Извините… Я снова вас напугал…

— Нет, это вы меня извините… Я просто не ожидала встретить вас здесь… Я думала, я одна во дворе… Вы знаете слова маминой колыбельной? Откуда?

— Услышал, как вам матушка напевала ее вам в ту самую ночь, когда я вас впервые увидел еще крошечным младенцем. Она мне понравилась. Такая простая лирика, но такая чарующая мелодия…

— У матушки просто волшебный голос. Влюбиться можно с первого звука… Эх, жаль я так петь не умею… И вы правда запомнили все слова, услышав колыбельную всего один раз?

— У меня прекрасная память, так что да. Одного раза мне вполне хватило. Голос у мадам Жюстин и правда неземной. С этим невозможно спорить.

— Мсье, вы не перестаете меня удивлять. Но почему вы не спите в столь поздний час?

— Ночь — это мое время. Когда солнце прячется за горизонт и больше не угрожает моей коже, я, наконец, могу насладиться прогулками на природе.

— Вам, должно быть, было очень тяжело и жарко носить целый день на себе столько одежды…

— О, это была сущая пытка! Мне приходилось носить чуть ли не половину собственного веса! Скинуть все это с себя — просто непередаваемое облегчение!

— Ну, это вы еще не пробовали носить корсет, — усмехнулась Мари, припоминая свой собственный неприятный опыт.

Моранье рассмеялся, оценив шутку по достоинству, и герцогиня отметила, что ей даже нравится, как звучит смех графа. В ее сознании всплыл образ молодого Люсьена, о котором рассказывала Аннет. Она представила, как тот улыбается лучезарной, ангельской улыбкой, ибо не могла увидеть его сейчас воочию: Моранье продолжал прятаться за кустом сирени, не показывая своего лица.

— Вы не желаете выйти ко мне, граф?

— И портить вам этот чудесный вечер своим видом? Нет, не стоит… Как вам наша Аннет? Она не утомила вас своими разговорами?

— Ну что вы! Слушать ее было одно удовольствие. Даже диву даюсь, сколько всего разного и необычного у вас здесь происходит посреди леса. У меня порой и минуты продыху не бывает: то уроки, то банкеты, то балы, то всякие скучные встречи, вокруг так много разных людей и мероприятий, а рассказать-то толком и нечего…

— Хлопоты светской жизни… Утомительные и бессмысленные… Не удивительно, что вам нечего рассказать: долгие годы вы жили в угоду другим, а не самой себе.

— Ох, ну теперь-то я просто до неприличия свободна. Неужели я скоро стану похожей на Аннет?

— Упаси, Боже правый! Мне одной Аннет хватает с лихвой! Второй такой я уже точно не выдержу!

— Вы ее не любите?

— Ну что вы! Разве можно ее не любить? Она добра, заботлива, на зависть жизнерадостна и просто невыносимо откровенна. У нее что на уме — то на языке. Аннет себя никогда не сдерживает в выборе выражений, и рядом с ней я чувствую себя извечно провинившимся мальчишкой, которого постоянно за что-то отчитывают. Благо что она не может дотянуться до моей головы: так бы еще за ухо оттаскала. И хоть она до ужаса несносна, я не променял бы ее ни на какие блага этого мира. Я готов хоть вечность выслушивать ее упреки и нравоучения, лишь бы только она никогда не покидала эту землю. Аннет — сердце этого дома. Без нее здесь все сгинет. И я сгину…

— Ну, зачем же вы так, граф? Вам стоит лишь открыть двери для гостей, и поместье вновь наполнится жизнью. Люди поймут, что вы никакой не монстр, и захотят узнать вас получше. У вас появится много новых друзей, и вы забудете об одиночестве. Вам даже не придется больше совершать долгие поезди и прятаться под плащ.

— Ох, святая вы наивность, Мари… — горько усмехнулся Моранье. — У моего отца было много друзей. Едва ли не половина королевства побывала в этих стенах. Но после болезни все эти друзья мигом куда-то испарились. Никто больше не приезжал в наш дом, хоть двери его были открыты для каждого. Благородное общество разом отвернулось от нашей семьи, едва мы стали ему неудобными. Даром что зовется высшим это общество: на деле это лишь кучка лицемерных себялюбцев, что потакает своим низменным прихотям и презирает всех, кто хоть чуть ниже их статусом и положением. Мне противны все эти надменные, расфуфыренные дамы и господа, что будут улыбаться тебе в лицо и рассыпаться дифирамбами, покуда ты им ценен. Но когда от тебя им не станет больше проку, они без тени раздумий и сожалений предадут, отвернутся и забудут твое имя. Уж лучше я буду прозябать остаток жизни в одиночестве, чем соглашусь вновь пустить в свой дом этих крыс и подколодных гадюк.

— Ах, граф… Мне так жаль все это слышать… Но разве я не одна из тех крыс и подколодных змей, что вы зареклись никогда не пускать в свой дом?

— Бросьте. Вы еще слишком юны и добросердечны, чтобы им уподобиться. В вас нет их алчности, подлости и честолюбия.

— Но вы совсем меня не знаете! Как можете вы обо мне судить, когда знакомы мы едва лишь сутки?!

— Вы отчаянно смелы, строптивы, сумасбродны и невыносимы в своей прямолинейности. Ваши слова и поступки сбивают меня с толку и выводят из себя. Вы непредсказуемы, эмоциональны, но вместе с тем скромны и доброжелательны. Ума не приложу, как у вас выходит совмещать в себе все эти качества! И это лишь малая часть того, что мне довелось узнать о вас за последние сутки. Однако вы правы, я все еще плохо вас знаю, чтобы строго о вас судить. Но этого мне достаточно, чтобы начать вам искренне симпатизировать.

— Ох… — Мари почувствовала, как от смущения заливается румянцем. Она так и не поняла до конца, была ли то похвала в ее адрес или осуждение, но симпатия графа ей по-настоящему радостна и дорога. С малых лет Мари привыкла купаться в любви и восхищении, и теперь, когда она больше не злилась на Моранье, она нуждалась в его в теплых чувствах не меньше, чем в теплых чувствах всех остальных людей на земле. Герцогиня бы сошла с ума от мысли, что будущий муж ее презирает. И как же все-таки хорошо, что он ее не презирает!

— Вам бы стоило вернуться в свою комнату, Мари. Вы уже озябли.

— Ну что вы! Вовсе нет!

— Не лгите. Я ведь знаю.

— Откуда?!

— Разве стали бы меня называть лучшим лекарем во всем королевстве, если б я не умел одним своим взглядом оценивать состояние моих пациентов? Ступайте. Время позднее. И мне бы не хотелось, чтобы вы простыли.

— А мне бы не хотелось доставлять вам хлопот с моим лечением. Пожалуй, и правда было бы разумнее вернуться к себе. Доброй ночи, граф. Благодарю вас за приятное общение, — Мари сделала самый изящный реверанс, на который только была способна.

— Доброй ночи, мадемуазель. Я в свою очередь тоже вам благодарен за уделенное время и внимание. А еще я несказанно рад, что вы меня больше не ненавидите и не желаете бросить мои останки на съедение бродячим псам…

На утро Мари почувствовала в ногах мягкий, теплый комочек и облегченно вздохнула. Все это был лишь сон! Ночной кошмар! Какое счастье, что она на самом деле дома у своей любимой семьи, на своей любимой кровати со своей любимой кошкой! И все-то у нее будет хорошо, как и прежде! И она точно выйдет замуж за принца, а не за какого-то жуткого странного графа в пустом заброшенном поместье! Мари блаженно улыбнулась и спросонья потянула руку, чтобы погладить Снежинку, но услышала в ответ злобное шипение. Девушка испуганно вздрогнула и уставилась на животное перед собой: внезапно оказалось, что это была совсем не Снежинка. Сладкая греза мигом растаяла: Мари все еще находилась в поместье графа, а в ногах у нее лежал какой-то незнакомый жуткий черный кот.

— Ты кто такой? И как тут оказался?

В ответ кот выгнул спину дугой, растопырил усы, распушил хвост и прошипел еще раз, после чего спрыгнул под кровать.

— Ты, наверное, голоден? Не бойся меня, я тебя не обижу! Хочешь, я принесу тебе поесть?

Мари аккуратно заглянула под кровать, но к своему великому удивлению, никого там не обнаружила. Она внимательно осмотрела всю комнату, но странного гостя нигде не было. Кот исчез так же загадочно, как и появился. Уж не причудился ли он ей случаем? Девушка раздраженно отмахнулась от этого странного утреннего наваждения и принялась собираться. Она надела самое нелюбимое платье и совершенно не старалась над своей прической. Здесь, в полной глуши, ей совершенно не перед кем было красоваться.

Мари спустилась на кухню, но, к своему огромному огорчению, никого там не обнаружила. Либо она пропустила завтрак, либо утренние посиделки здесь были не приняты. Девушка села за стол в полном одиночестве и съела любезно оставленные для нее на тарелке бутерброды. На нее с новой силой начала накатывать тоска, так что Мари решила долго здесь не оставаться и вышла во двор. Первым она приметила Густава, что таскал из сада поломанные ветки и сваливал их в огромную кучу. Он приятно улыбнулся и помахал девушке в знак приветствия. Вскоре по скрипу стекла девушка обнаружила и Аннет: старушка старательно намывала окна в этот момент.

— Доброго утречка! Как спалось, солнышко? — послышался все тот же ласковый и теплый голос.

— По правде сказать, трудно засыпалось на новом месте…

— Ну, это с непривычки. Тут у нас спокойно: никакой суеты, никаких тревог. Скоро будешь засыпать, как младенец.

— Очень на это надеюсь. А то до самой поздней ночи не могла глаз сомкнуть… Все ворочалась, да мысли дурные в голову лезли…

— Ну, это тебе надо моего успокаивающего чая попробовать. Всего одну чашечку перед сном — и до утра, как убитая проспишь!

— Лучше бы, конечно, как живая, но все равно спасибо! Я обязательно попробую. А еще мне очень интересно узнать: как зовут вашего кота?

— Кота? Какого еще кота?

— Черного. Он ко мне сегодня утром в ноги забрался.

— Дык нет у нас в доме никаких котов. Может, пришлый? Занесло, может, какого из леса случайно? Густав! Тебе тут черный кот не попадался?

Слуга отрицательно покачал головой.

— Как странно… Я же точно видела кота… Не мог же он мне, в самом деле, привидеться? — смущенно пожала плечами Мари.

— Да, не бери в голову, — отмахнулась Аннет. — К нам тут какого только зверья из леса не приносит. Котом меньше, котом больше. Подумаешь!

— Может, граф знает что-нибудь про кота? Где он сейчас?

— У себя в комнате. Отсыпается. Где ж ему еще быть? Он до самого заката из спальни нос не кажет. Да только не вздумай к нему наведаться. Он жуть как этого не любит. Стучать к нему разрешается, только если кто-то умер, или что-то горит, или и то, и другое одновременно.

— И вы видите его только по вечерам? — изумилась девушка.

— Ага. И то, если сам соизволит объявиться. Я его порой по несколько дней не вижу.

— Это так грустно… Я надеялась наладить с графом общение… Этой ночью я с ним случайно встретилась во дворе, и он был на удивление очень даже мил.

— Милый Люсьен? Вот уж редкое зрелище! Я этого дурака, конечно, как родного люблю, но скажу честно: ты уж сильно на его счет не обольщайся. Сегодня он добр и улыбчив, а завтра снова будет смурнее тучи.

— А вдруг со мной он всегда теперь будет добр и улыбчив? А вдруг мне удастся исцелить его от хмурости и угрюмости? Что если только меня одной ему для счастья в жизни и не хватало? — кокетливо улыбнулась Мари.

Старушка рассмеялась:

— Вот уж сильно сомневаюсь! Мужики, даже если они влюблены без памяти, за один день не меняются. Ты главное себе никакой романтики не напридумывай. А то с этой романтикой никакого житья не будет! Забьешь только голову всякой ерундой и изведешь себя почем зря… Ты лучше скажи, чем заниматься сегодня надумала?

— Ох, я даже и не знаю.

— По хозяйству нам помочь не хочешь? Ручками поработаешь вместе с нами.

— Но я же совсем не умею… Я таким никогда в жизни не занималась.

— А мы начнем с чего попроще, да я все покажу и объясню. Только сперва переодеть тебя надо. Негоже такой красивый наряд портить. Пойдем, я подыщу тебе чего-нибудь на смену.

Аннет провела герцогиню к своей комнате и откуда-то из закромов шкафа достала старое выцветшее платье.

— В последний раз я надевала его лет сорок назад, когда была совсем молодая и тонкая. Прямо как ты, милая! Примерь. Я думаю, тебе оно будет в пору.

По фигуре платье село и правда хорошо, но выглядело уж совсем невзрачно и нелепо с этими пышными рюшами и огромным кружевным воротом на полгруди.

— Наряд, конечно, не под стать благородной даме, — покачала головой Аннет. — Зря я тебе его дала. И чем я только, дура старая, думала? Из такой юной девицы такой теткой сделалась… Ну, совсем не к лицу…

— А мне так даже нравится! — абсолютно искренне воскликнула Мари. — Не нужно затягиваться в корсет, не нужно надевать сотню нижних юбок! Так легко и свободно! Я готова так ходить хоть каждый день! Мне даже захотелось по-настоящему поработать! Аннет, давайте же скорее приниматься за дело! Что от меня требуется?

— Ишь, сколько прыти вдруг взялось! — усмехнулась Аннет. — Ну, идем, вручу тебе метлу, хозяюшка. Управляться метлой — работа нехитрая. Ходи да сметай с тропинок сор в одну сторону — всего и делов. Да только сильно прутьями не размахивай, чтобы пыль не поднимать. Усвоила?

— Усвоила.

— Молодец! И вот что еще запомни: увидишь черную оградку — за нее не ходи. Там семейное кладбище графа нашего. Ничего интересного там нет, но Люсьен жуть как злится и расстраивается, когда кто-то туда захаживает.

— Благодарю за предупреждение, Аннет. Расстраивать графа мне бы совсем не хотелось.

— И не стоит. По-настоящему злится он крайне редко, но раз такое случается… Мама дорогая! Рвет и мечет! И лучше ему тогда под руку не попадаться! Это ж просто страх Господень… Ну, держи метлу, а я пошла. Дел на сегодня прям немерено! Еще окна не домыла, а уже обед готовить пора… Ты уж приходи, как устанешь. И смотри: береги себя и шибко не изматывайся.

— Хорошо, Аннет. Постараюсь не измотаться, — улыбнулась Мари, сделав самый изящный реверанс, на какой только была способна.

Мари принялась неспешно мести тропинки. Дело было и правда не трудное, но больно уж однообразное и скучное. А чем бы она сейчас занималась у себя дома? Все утро было у герцогини расписано занятиями по минутам и часам: арифметика, история, география, иностранные языки, чистописание, литература и утомительные уроки этикета… Усы у ее гувернера были ну в точности как взъерошенные прутья этой метлы. И спина такая же прямая и несгибаемая, словно этот черенок.

— Доброе утро, мсье Дюфаж! И как я вас сразу не признала? — шутливо обратилась Мари к метле, отвесив ей небрежный поклон. — Вы, должно быть, хотите узнать, где мое домашнее задание по арифметике? У вороны в гнезде! Вот где! Что-что? Я должна вам семь страниц прописей? Обойдетесь! Ничего я вам больше писать не буду! Знаю ли я, где находится Африка? Нет, конечно! Я все равно туда никогда не поеду! Что насчет языка? Хотите, похвастаю своими знаниями языка? Я определенно точно знаю, что язык находится у меня во рту! Посмотрите сами!

Мари показала язык метле и звонко рассмеялась. Она испытала неописуемое счастье, осознав, что ей больше не придется часами учить скучные уроки и слушаться старого, ворчливого гувернера. Она наконец-то была свободна и могла делать что угодно, когда угодно и как угодно.

— К черту всех ваших восьмерых Генрихов и четырех Фридрихов! Эта ваша история никому не интересна! Давайте лучше танцевать, мсье Дюфаж!

Мари принялась кружить с метлой в руке, превратив уборку в настоящее развлечение. Она пела и дурачилась, более ни секунды не вспоминая дурацкие правила этикета.

Герцогиня немного выдохлась, когда уже оказалась по другую сторону дома. Она убрала выпавшие пряди волос со лба и окинула взором окна особняка. Резким движением кто-то на втором этаже спешно задвинул шторы, чтобы не попасться девушке на глаза. Мари сразу догадалась, что этим кем-то был сам граф, и теперь она знала, где расположена его спальня.

Не теряя задора, Мари принялась декламировать стих на потеху своей немногочисленной публике — человеку, который, быть может, более ее не видел, но, несомненно, все еще слышал.

— Целый день усталый ежик

Топал, не жалея ножек.

И пыхтел он и кряхтел,

Но ложиться не хотел.

Накопилось столько дел!

За все утро не успел,

За весь вечер не успел.

Все кряхтел он и сопел.

Не успел за целый день

Обойти садовый пень.

До чего же тяжела

Жизнь садового ежа!

Мари произносила каждое слово нарочито четко, театрально, с интонацией и чувством, испытывая непередаваемый детский восторг от собственного дурачества. Отчего-то она была уверена, что графу это выступление понравится. Но неистовое веселье резко сменилось чувством вины и стыда.

— Ой! Вот же я глупая! Я совсем забыла, что вы спите! Простите за беспокойство… Я сейчас быстро закончу и уйду!

Мари умолкла и принялась усердно дометать тропинку, краснея до самых кончиков ушей. Этот неловкий инцидент отбил всякое желание ребячиться и дальше, так что уборку девушка заканчивала уже совершенно серьезной.

Оставалась всего пара дорожек, когда Мари услышала хриповатое кошачье мяуканье. Близ кустов сидел тот самый черный кот, с которым девушка имела честь познакомиться этим утром. Кот пристально следил за герцогиней, как-то по-хитрому прищурив свои ярко-желтые глаза.

— Опять ты? Чего тебе от меня нужно? — недовольно буркнула Мари.

Кот еще раз мяукнул и неспешно потопал вдоль узкой тропки вглубь сада. Он несколько раз оборачивался, словно взглядом предлагая Мари пойти следом.

— Это ты так зовешь меня за собой? Хочешь отвести куда-то? Хм. Как интересно…

Мари никогда прежде не ходила по всяким загадочным местам за загадочными котами, так что она не смогла устоять перед собственным любопытством. Она зашагала вдоль едва различимой тропинки и вскоре обнаружила, что оказалась у той самой черной ограды, о которой говорила Аннет. На границе кладбища цвели пышно разросшиеся кусты шиповника, за которыми совершенно ничего не было видно. Кот призывно мяукнул и прошмыгнул мимо прутьев. Калитка была не заперта, и Мари терзало жуткое желание заглянуть внутрь. Никто из обитателей поместья ее сейчас не видел, и никогда бы не догадался, что она заходила за ограду… Эх, ей бы всего на секундочку заглянуть туда, всего одним глазком посмотреть…

— Нет, глупый кот, — наконец решительно произнесла девушка. — Сам гуляй, где тебе вздумается, а мне там делать нечего. Я уже не маленькая девочка, которая всюду норовит сунуть свой нос, и я не стану намеренно расстраивать графа своим поведением. Заруби это на своем розовом носу, мсье Кот. Если это место так важно для Люсьена, пусть оно и дальше остается уединенным. Уж как-нибудь обойдусь без вида старых, унылых надгробий.

Мари гордо развернулась и отправилась дальше подметать дорожки. И хоть она все утро сегодня дурачилась, как сущее дитя, она почувствовала себя сейчас такой взрослой, как никогда прежде.

— Ах, какой бесподобный аромат, Аннет! — восторженно воскликнула Мари, жадно втягивая запахи из кухни.

— Это мой мясной пирог уже почти сготовился. Ну а ты что? Намахалась метлой?

— Я сегодня потрудилась на славу, — с нескрываемой гордостью сообщила герцогиня, усаживаясь за стол. — Все дорожки вымела! Со всех статуй паутину смахнула! Из вазонов и фонтана всю листву убрала! Устала, что нет мочи, но очень собой довольна!

— Ишь ты, неугомонная какая! Впервые вижу, чтобы кто-то до работы так охотлив был, — усмехнулась служанка.

— Сама от себя не ожидала! Но как подумаю, каким красивым скоро сад станет, так душа радуется!

— Да какой уж скоро?! Дай Бог, если за неделю управимся! Там работы еще непочатый край…

— Ох, Граф, наверное, очень хорошо платит вам с Густавом за такой большой труд...

— Давно уж не платит. Вот, говорит, сейф: бери, сколько надо. Хоть все, говорит, забирай. Деньги ему совсем ни к чему, да и нам с Густавом тоже тратиться особо не на что. Нам и своих денег с продажи колбасок вполне хватает.

— Как же чудно у вас тут заведено! Наша прислуга батюшку до нитки бы обобрала, если б до его денег добралась.

— А вот так вот мы и живем: по совести да по чести. Нам бы с Густавом только крышу над головой, а большего и не надо.

— Ах, Аннет! Скучно сидеть без дела. Давай еще чем в хозяйстве помогу!

— Да сиди уж отдыхай, егоза. Обед уж скоро.

— Граф, наверное, очень обрадуется, когда увидит свой двор таким чистым!

— Ну, тут знать не могу. До таких вещей ему обычно дел нет. Ему лишь бы покойно было, да не доставал никто… Люсьен, надо сказать, и раньше всякую суету не любил. Всегда ходил погруженный в свои мысли да мечты. Да только раньше это были светлые, юношеские мечты: о любви, о приключениях, о великих свершениях и открытиях… Он мог часами рассказывать о разных опасных экспедициях и дальних странах. Хотел даже в моряки податься, но батюшка не разрешил. Настоял, чтобы тот на врача отучился. Не хотел, чтобы такой светлый ум на всякие пустые фантазии растрачивался. И, как сама уже знаешь, из Люсьена вышел отменный врач, так что батюшка, наверное, прав был. Не то, чтобы Люсьен очень любил эту науку. Просто хотел родным угодить, да и ответственный он по натуре, дотошный до мелочей. Но мечты о невиданных землях его не отпускали… А я тогда совсем ребенком была, и страсть как любила всякие истории слушать. Люсьен порой умыкнет с господского стола печенья да конфет для меня, посадит себе на колени, и давай рассказывать про песчаные дюны, вечные ледники, непроходимые джунгли, бескрайние океаны…

— Аннет, сколько же сейчас лет Люсьену, что он тебя маленькую себе на колени сажал? — изумилась Мари, глядя на морщинистое лицо старушки.

На мгновение в глазах служанки появился испуг, но она тут же неловко рассмеялась:

— Ой, вот же я дура старая! Все-то я перепутала! Это ж у отца его — Симона — я в детстве на коленях сидела! Доброй души человек! Ох, заболталась я! Чуть пирог не спалила! О, а вот и Густав! На запах, поди, пришел? Как всегда вовремя! А я вот все с невестой графа нашего болтаю и никак не наболтаюсь. Она у нас та еще хозяюшка оказалась, и не смотри, что герцогиня! Весь двор ручками своими вымела! Ох, и хорошая ж ты все-таки девка, Мари… И милая, и умная, и дельная… Повезло с тобой нашему дураку Люсьену… Густав, а ты когда уже женишься, а?

Густав в ответ лишь смущенно отмахнулся.

— Ты, давай, не затягивай с этим! Или надумал в одиночку состариться тут и помереть, как я?

— Неужто вы никогда не были замужем, Аннет?

— Замужество — дело непростое, милая. Это только в сказках «они жили долго и счастливо», а в жизни нужно много сил и терпенья, чтобы замужем быть. Они ж ой какие вредные и противные мужья эти бывают. А некоторые еще выпить любят и жен своих поколачивать. Ухажеров у меня много было, да все ни по уму, ни по духу и не по сердцу были. Да и характер у меня, чего уж скрывать, по молодости не сахар был… Так что из местных мужиков мне угодить никто не смог. Но без мужа я ни дня своей жизни не тосковала. А вот без детишек и правда было грустно. Но мне сама судьба Густава послала. Люсьен его в лесу одного-оденешенька нашел. Маленький такой был, худенький, испуганный! Ну мы его домой и взяли. Имя мы его настоящего не знали, потому Густавом звать стали, а он и не против. Так и растила его, как родного сынка. Люсьен, конечно, по округе расспрашивал, не потерялся ли у кого мальчик, но никто нашего Густава не искал. Да и сам он никогда в отчий дом не рвался. Худо, видимо, ему там было…

Аннет ласково провела ладонью по светлым растрепанным волосам Густава, а тот мигом залился краской по самые уши.

— Ну, хватит мне уже языком молоть! А тот так пирог остынет скоро! Давайте уже обедать! А дел в хозяйстве мы тебе еще кучу найдем, Мари, раз рук не жалко. Работы у нас всегда в избытке!

И дел для Мари и правда нашлось предостаточно. После обеда она намывала кухонную утварь, кормила кур, собирала яички, поливала цветочки, подкидывала сенца лошадям и вычесывала им гривы и хвосты. А к вечеру Густав поджег огромную кучу сухих веток, что собралась со всего сада.

Герцогиня с восторгом наблюдала, как занимается и вздымается ввысь яркое пламя костра. Солнце уже опустилось за горизонт, и на фоне темного неба языки огня плясали особенно чарующе и загадочно, словно взору всех присутствующих предстала некая древняя и могущественная магия. А из близлежащих кустов тем временем поблескивали два кошачьих глаза.

— Что здесь происходит?! — внезапно раздался грозный голос графа.

И хоть уже совсем стемнело, Моранье объявился полностью укрытым.

— Почему мой двор в огне?!

— Сор сжигаем мы. Чего ты так разбушевался? — встревожено отозвалась Аннет.

— МОЛЧАТЬ! С вами двоими разговор будет отдельный! — рявкнул граф, свирепея на глазах. — Что за самоуправство, мадемуазель де Рошан?! Кто дал вам право хозяйничать в этом доме?!

— Но то лишь охапка сухих веток, — испуганно и растерянно произнесла Мари. — Мы совсем не желали вас чем-то огорчить или разозлить. Мы лишь немного здесь прибрались. Разве самому вам не хочется увидеть сад в опрятном и цветущем виде?

— Мой сад меня полностью устраивает в том виде, в каком он есть! И не смейте впредь к нему прикасаться!

— А других домочадцев не устраивает! Чтоб вы знали! Все устали жить в этом бардаке! — Мари почувствовала обиду и негодование и начала повышать голос в ответ.

— Вот как?! — Моранье перевел взгляд на Густава и Аннет. — И кто же вас, позвольте узнать, насильно в этом бардаке удерживает?! Каждый, кому опостылел мой дом, может немедля его покинуть!

— Да перестаньте вы уже кричать! И шляпу свою дурацкую снимите! Солнце уже давно село!

Герцогиня сорвала шляпу прямо с головы графа, отчего тот опешил, а на лицах прислуги застыл неподдельный ужас.

— Так вот чего вы желаете на самом деле? Унизить и опозорить меня прилюдно? Пошатнуть мой авторитет в глазах моих людей? Посеять здесь хаос и раздор? Присвоить себе власть над этим домом? — в тихой ярости процедил граф сквозь зубы, после непродолжительного молчания.

— Я хочу, чтобы вы перестали себя вести, как неотесанный болван! Эти люди старались для вас! Все мы старались для вас! А в ответ за наши труды мы получаем только ваше хамство и черную неблагодарность! Никто не оспаривает вашу власть над домом, но это не только ваш дом, но и их дом тоже! И вы обязаны быть чуткими с теми, с кем делите хлеб, кров и всю свою жизнь!

— Вы смеете указывать, как мне обращаться с собственной прислугой?!

— Они не ваша прислуга! Они ваша семья! Густав и Аннет здесь не ради ваших денег, а ради вас самих! Они здесь, потому что любят вас! И заботятся о вас! И не дают вам сгинуть здесь в полном одиночестве! Дороже и ближе этих двоих для вас никого нет! И обращайтесь с ними так, как полагается обращаться с членами семьи! С почтением и уважением!

После этих слов воцарилась мертвая тишина. Мари явно позволила себе сказать лишнего, но терпеть эту несправедливость она никак не могла. Она верила в силу правды и совсем не думала о том, чем эта правда может для нее обернуться.

Одним резким движением Моранье ухватил девушку за шиворот и стремительно направился в сторону дома, волоча Мари за собой прямо по земле. Воротник впивался герцогине в горло, а ноги царапались об камни. Та вырывалась и кричала от ужаса. Аннет принялась слезно причитать и умолять графа опомниться.

— Не губи, родненький! Молодая же и глупенькая она совсем! Сама не ведает, что несет! Не губи, Христом Богом прошу! На коленях тебя прошу, милостивый господин!

Но Моранье был неумолим. Не смог его остановить и Густав, что отчаянно схватился за руку графа, пытаясь освободить девушку. Слуга даже принялся колотить графа по плечу, когда тот издал чудовищный, леденящий душу вопль, на который ни один человек, и ни один зверь на земле способен не был. Густав мигом отпрянул, побелев от страха, и более никто не пытался остановить Моранье, да и едва ли кто мог бы.

Граф затащил герцогиню в дом и запер в пустой комнате второго этажа в полной темноте и одиночестве. Мари забилась в угол, готовясь к самой худшей участи. Она ожидала скорой расправы и не могла поверить, что так сильно ошибалась в графе.

Время тянулось долго и мучительно, и казалось, что с момента заточения минула целая вечность, как наконец с улицы послышался голос Аннет.

— Мари, слышишь ли ты меня? Как ты там, милая?

Девушка поспешила отворить окно:

— Я здесь, Аннет! Цела и очень рада тебя видеть! Скажи, что граф удумал со мной сделать?

— Граф ушел. Не бойся, он тебя не тронет. Но вызволить тебя у нас никак не получится. Ключ Люсьен забрал с собой и сказал, что выпустит тебя, только когда ты лично перед ним за все сказанное извинишься.

— Ах, Аннет… Мне так жаль, что я на нас на всех накликала гнев графа… Мне так горько и обидно было за вас, что не смогла смолчать… Надеюсь, вам с Густавом он не навредил?

— Да не переживай ты, Люсьен отходчивый. Но всяких перемен в жизни как огня боится и любит повторять, что от перемен бывают только беды. Ты уж прости меня, дуру старую: я ведь сама виновата, что не подумавши эту уборку затеяла, а всех собак он решил с чего-то на тебя навесить. Но ты уж там не кручинься. Густав тебе спустит сейчас сверху чего поесть, чего попить, чего почитать да на чем поспать. Не вечно тебе, милая, там жизнь коротать. А там уж мы придумаем с Густавом, как этого сумасброда вразумить.

Так Мари и просидела в своем заточении до вечера следующего дня. Густав передавал ей с третьего этажа разные вкусности с кухни, а Аннет через окошко развлекала разговорами. И хоть герцогине было горько томиться одной в неволе в этой тесной комнатушке, но не слишком горько: Мари весь день с упоением зачитывалась приключенческими романами и грезила теми же самыми дальними землями, какими когда-то в юности грезил сам Люсьен.

К позднему вечеру, наконец, Мари услышала, как несколько раз ключ провернулся в замочной скважине, и в распахнутых дверях увидела угрюмую фигуру графа. Моранье молча окинул взглядом свою затворницу и пошел прочь.

— Вот так? Без слов приветствия? Не поинтересуетесь моим самочувствием? И даже не станете дожидаться извинений, на которые рассчитывали? — насупилась девушка.

— Вам моя вежливость ни к чему. Вы здоровы. И виноватой вы себя не считаете, так что дожидаться ваших извинений — пустая трата времени. К моему великому сожалению, я не могу продолжать вас здесь держать: это чревато вашей голодной смертью. Более ведь в этом доме нет никого, кто мог бы поддерживать ваше существование.

— Как изволите вас понимать? В каком же это смысле «в доме никого нет»?

— В самом прямом. Я настрого запретил Густаву и Аннет общаться с вами и как-либо вам помогать. Но они ослушались моего приказа, и более в их услугах я не нуждаюсь.

— Как можно?! — ужаснулась Мари. — Я не верю! Прогнали их из собственного дома?! Тот, кому они преданно служили столько лет верой и правдой?! И всему виной лишь ваша уязвленная гордость?!

— Из МОЕГО дома. Не из их собственного.

— Но другого дома у них нет! Какая бессердечность! Где ваша честь?! Где совесть?!

— Не тратьте зря силы на пустые разговоры. Они вам еще пригодятся: ведь отныне все хозяйство этого дома на ваших плечах. Вам придется самой себя кормить и обслуживать.

— Трудностями вам меня не запугать, граф! Но ответьте мне: почему вы так жестоки к людям, которые вас любят?!

— Потому что я чудовище. И вы всегда это знали, Мари, но своим глупым, детским мозгом упорно отрицали очевидное. И теперь я безмерно рад, что все, наконец, встало на свои места, и я раскрыл вам глаза на свою истинную натуру.

— Густав и Аннет верили в вашу человечность!

— И они ошибались. Вы все ошибались.

Бросив последние слова с насмешливой ухмылкой на лице, граф растворился во мраке ночи, оставив Мари стоять посередь пустого дома в слезах и горьком одиночестве.

Мари до последнего надеялась, что все это лишь жестокая шутка, что вот-вот где-то за углом или соседней дверью она отыщет Густава и Аннет, и весь этот кошмар прекратится. Она металась по всему поместью, заглядывала за каждый куст и каждое деревце, звала своих друзей по имени так долго и так громко, что едва не сорвала голос, но без толку. Все сказанное графом оказалось ужасной правдой, и Мари отныне действительно осталась в доме одна. Особенно ужасало то, что Моранье прогнал своих домочадцев с пустыми руками, даже не позволив собрать с собой личные вещи. Все лежало нетронутым на своих местах, и лишь пары лошадей не доставало в конюшне. Хорошо, что Густаву и Аннет хотя бы не пришлось идти этот долгий путь через лес пешком.

Мари совсем отчаялась и проплакала несколько часов кряду. От ярости и обиды она швырнула врученный ей оберег прочь с шеи. Теперь она знала, что большего зла, чем сам граф, в этом месте быть не могло. Оберег угодил в густые заросли сорняков, так что потом Мари и не вспомнит, куда именно его бросила.

Без Аннет не будет больше чаепитий за долгими разговорами, не будет добрых наставлений, не будет семейного тепла и заботы. Сердце дома остыло, перестав нести радость и надежду, и поместье мигом омертвело. Мари уж думала пойти прочь следом за прислугой, но ворота оказались предусмотрительно заперты на замок, так что герцогиня не смогла ни перелезть, ни протиснуться через прутья. Она уже подумывала даже удавиться на ближайшем суку, но ее еще не оставляла надежда, что граф в один прекрасный момент одумается и вернет своих близких домой. Мари уже готова была унижаться и на коленях слезно просить Моранье о милости, но тот за всю ночь так более и не объявился. Был ли он, в самом деле, готов просуществовать остаток своей жизни в полном одиночестве? Пожалеет ли о содеянном? Одному лишь богу известно. Ах, как же все-таки Аннет в нем ошибалась! Тот Люсьен, которого она когда-то знала, уж давно сгинул, оставив от себя лишь мертвую, бесчувственную оболочку…

Мари смогла заснуть лишь ближе к рассвету, но сон ее был недолгим. Под утро девушку разбудили звуки зычного пения, доносившиеся из окна. В своей огромной радости герцогиня узнала голос Аннет и со всех ног бросилась ей навстречу. Та, развеселая, от души что-то горлопанила, пока вместе с Густавом волокла в руках корзинки и котомки.

— Аннет, вы вернулись! Какое счастье! А я уж думала, что больше вас никогда не увижу!

Мари с разбегу крепко обняла старушку.

— А чего бы нам не вернуться? — изумилась Аннет. — И чего ты такая всполошенная с утра пораньше? Случилось что?

— Ну как же?! Граф прогнал же вас с Густавом из поместья с концами! Разве нет?!

— Это он так тебе сказал?! Вот же негодяй! Ишь что удумал языком своим трепать!

— Ах, Аннет! Неужто все солгал?! Только чтоб обидеть и помучить! А у меня чуть сердце на кусочки не разорвалось! Как подумала, что без вас здесь одна останусь, так и жизнь не мила стала! — слезы градом посыпались из глаз герцогини.

— Что же ты, Мари, ну, не плач! — Аннет ласково принялась успокаивать и поглаживать по волосам. — Тута мы все, дома! Никто нас, конечно, не прогонял! Люсьен велел нам съездить до рынка да закупиться всем необходимым. Наказал не торопиться, не жалеть денег, отдохнуть и повеселиться от души. Нас он заверил, что самолично тебя из заперти выпустит и непременно мириться будет! Обманул, значит?!

— Обманул, Аннет! И мириться даже не думал! До слез только довел и платье, вот, совсем попортил! Как же теперь самой совестно, что платье ваше не сберегла! Что же мне теперь делать, чтобы вину перед вами загладить?!

— Да плюнь ты на это старое тряпье! Я же тебе новых платьев привезла! И в мир, и в пир! Носить теперь, да все не сносить!

— Ах, Аннет, какая же вы добрая… Но почему граф так со мной обошелся? Какое страшное зло я ему сотворила, что он меня так наказывает?

— Ах, милая, — покачала головой старушка, — дело ведь совсем не в тебе, и никакого зла ты ему совершить не могла. Трудно, знаешь ли, признавать свои ошибки. Это ж сколько нужно мужества иметь, чтобы выставить свой стыд, да свою слабость напоказ. Особенно напоказ молодой и красивой девушке, вроде тебя. Но ты уж не злись на нашего дурака Люсьена. Он, конечно, премерзко себя повел, но, прошу, будь к нему снисходительнее. Он сгоряча дров наломал, а теперь, поди, места себе найти не может.

— Что же вы, Аннет, вечно его оправдываете? — нахмурилась Мари. — Вечно он у вас хороший, что бы он ни наговорил, и какую гадость бы ни совершил!

— Милая, оно ж, конечно, всяко проще злиться да обижаться. А ты попробуй его понять, да взглянуть на все его глазами. Ему ж ой как не сладко приходится: болезнь половину жизни у него отняла и многих радостей лишила. Что для нас рутина, то для него тяжелое испытание. Ты уж будь к нему добрее и терпимее, а он уж исправится, вот увидишь! Только не торопи, не налегай на него крепко: дай ему чуть больше времени, чтобы свыкнуться да образумиться. А пока айда на кухню: вкусности пробовать будем, да покупочки смотреть.

* * *

Мари подошла к спальне графа и постучалась в дверь, но ей, ожидаемо, не ответили.

— Я знаю, что вы там, и что вы меня прекрасно слышите. Я хотела сказать… В общем… Послушайте мою историю. Как-то очень давно, когда я еще совсем была маленькой, я тайком пробралась на кухню за вареньем и случайно опрокинула банку на пол. Банка разлетелась в дребезги, и мне было ужасно стыдно за свою неуклюжесть и непослушность, ведь мне настрого запретили есть варенье до ужина. За разбитой банкой меня застала кухарка и принялась крепко ругаться. Мне и без нее на душе худо было, а с ней и подавно. И все, чего я хотела в тот момент, так это чтобы ужасное, мучительное чувство стыда меня покинуло. И я накричала на кухарку в ответ. Сказала ей, что она старая дура, и вообще сама виновата, что банку на самый край поставила. Но легче мне от этого, конечно, не стало, только хуже сделалось. И я проплакала полдня. Сперва мне было стыдно за простую разбитую банку, а после сказанных слов и вовсе чувствовала себя худшей девочкой на свете. Хотелось даже из дома убежать, лишь бы где-нибудь укрыться от этого кошмарного чувства. Да только никуда ты от себя не денешься: хоть беги, хоть не беги… Я знаю, вы все это сделали и наговорили сгоряча. И сейчас наверняка чувствуете себя самым плохим человеком на земле. Но я пришла сказать, что все прекрасно понимаю, и совсем не злюсь на вас. И что Аннет вот-вот накроет на стол, и всем будет очень приятно, если вы присоединитесь к нам за ужином. В общем, надеюсь вас увидеть в самом скором времени, дорогой граф.

Но к ужину тот так и не явился. Аннет предупреждала, что затея эта заведомо безнадежная, но Мари не оставляла надежду на примирение. Им вдвоем стоило многое обсудить, дабы найти наконец взаимопонимание и избежать подобных конфликтов в будущем.

Крайне раздосадованная, герцогиня уже направлялась к себе в комнату, когда она заметила свет в коридоре. То были отблески огня, отражающиеся в оконных стеклах первого этажа. Подойдя ближе, Мари увидела распахнутые двери гостиной и разожженный камин. Погреться у камина в этот прохладный вечер было очень кстати. Укутавшись в шаль, девушка подошла к креслам — тем немногим элементам мебели, что еще не были убраны из дома. В одном из кресел сидел сам граф и печальным взором граф наблюдал за танцующими языками огня.

— Добрый вечер, Мари, — послышался негромкий, безжизненный голос Моранье.

— Добрый вечер, граф. Мы ожидали увидеть вас за ужином. Жаль, что вы не смогли прийти, — герцогиня сделала реверанс, то мужчина даже не взглянул в ее сторону.

— Не хотел своим присутствием портить вам вечер.

— Очень зря. Аннет приготовила отменный мясной рулет.

— Охотно верю.

Впервые за все эти дни Мари видела графа так близко и без лишней одежды. Наконец ей представилась возможность во всех деталях разглядеть его лицо. И хоть оно выглядело изнеможенно худым, но оно определенно не было безобразным. Герцогиня отметила его впалые щеки, острые скулы, вытянутый подбородок, тонкий прямой нос и большие углубленные глаза.

— Вы позволите мне сесть рядом и составить вам компанию?

— Если вы того желаете.

Мари расположилась в соседнем кресле, с довольством отметив про себя, каким удобным оно было.

— Я рада вас видеть, граф.

— Знаю.

— В самом деле? Откуда же?

— Я чувствую, как меняется ваше сердцебиение, как расширяются и сужаются сосуды, как приливает и сходит кровь и как сокращаются мышцы. Каждая эмоция отражается на вашем состоянии в определенном наборе физиологических свойств.

— Как странно. Я думала, что чувствуем мы только сердцем, а оказывается, что всем телом. А вы, должно быть, и мысли читать умеете?

— К счастью, нет, — усмехнулся граф. — Мне и своих хватает с лихвой.

Мари отметила про себя, что у Моранье довольно приятная улыбка.

— Вас правда очень не хватало сегодня за ужином. Было бы так здорово наконец собраться вместе за одним столом!

— Боюсь, что не смогу доставить вам такого удовольствия, хоть и сам был бы несказанно рад отужинать с вами?

— Отчего же не можете, граф?

— Есть определенного рода причины, о которых я пока не могу рассказать…

За весь их разговор Люсьен так ни разу и не взглянул на собеседницу, словно та была каким-то бестелесным и незримым духом. От того было как-то неловко, но Мари на этот счет решила промолчать.

— Я бы хотела извиниться перед вами, что не сдержалась тем вечером у костра: накричала и сорвала с вас шляпу. Я повела себя крайне неподобающе.

— О, прошу вас! — поморщился Моранье. — Я определенно не тот человек, перед которым вам стоит извиняться.

— Но было бы крайне несправедливо оставить вас одного во всем виноватым. Вы, как и я, не смогли совладать с эмоциями. Вы, как я, сгоряча натворили глупостей.

— «Натворил глупостей»? Какое же изящное выражение вы подобрали для моей жестокости…

— Да бросьте! Все живы и здоровы, и никто не пострадал! Не стоит так себя корить. Папенька и раньше запирал меня у себя в комнате, когда я плохо себя вела. Вы, конечно, бываете вспыльчивым, но никакой вы не жестокий.

— Я напугал вас до смерти.

— И вы, несомненно, очень этим огорчены и ничего подобного впредь не допустите.

— И почему вы так отчаянно хотите видеть во мне хорошее?

— А почему вы так старательно пытаетесь казаться хуже, чем вы есть на самом деле?

— На то есть свои причины…

— На все-то у вас есть свои причины, — печально вздохнула Мари. — И знать мне их конечно же не надобно… Ах, ну к чему все эти секреты, граф? Неужто вы так сильно мне не доверяете? Я же вам всю душу свою открыть готова!

— Я ценю вашу искренность, но вы слишком юны и чисты, чтобы за этой душой скрывать что-то темное и неприглядное. Я же пожил куда дольше вашего и весь мрак и яд собственной души предпочел бы оставить при себе.

— Насколько дольше? На вид я едва ли бы дала вам больше тридцати.

— НАМНОГО дольше. И на том бы я хотел закончить наш разговор, — граф нахмурился, и голос его сделался вдруг резче и грубее.

— Простите… Я, наверное, снова что-то не то сказала…

— Хватит! Это невыносимо! Чем милее и добрее вы общаетесь со мной, тем больше я начинаю ненавидеть самого себя!

Моранье сорвался с места и стремительно направился к дверям.

— Постойте! Прошу вас, не уходите! — воскликнула Мари, поймав Люсьена за рукав.

Граф обернулся, и впервые за вечер они пересеклись взглядами. В больших темных глазах Моранье читался неподдельный страх. Он отдернул руку и оскалился, подобно измученному и запуганному бродячему псу. У Мари от жалости сжалось сердце. Теперь она знала, какие на самом деле чувства скрывались под его напускной грубостью и злобой. Ей захотелось крепко обнять графа и своим теплом и нежностью прогнать весь мрак и страх из его души, но того уже не стало в комнате. Моранье растворился в воздухе, словно по волшебству.

Герцогиня стояла огорченная и совершенно растерянная. Она отчаянно хотела наладить общение с Люсьеном, но не понимала, как ей это сделать. Она была и милой, и строгой, но что бы она ни говорила, всякий раз делалось только хуже. Каждое ее слово приводило графа либо в ужас, либо в бешенство. Может и вовсе стоит бросить все попытки, и оставить Люсьена в покое, не навязывая ему свое общество, раз разговоры его так тяготят и выводят из себя? Может, не нужны ему ни тепло, ни нежность, и присутствие Мари лишь отравляет человеку жизнь?

Мари вернулась в кресло и с тоской уставилась на огонь. Но одиночество ее было недолгим: вскоре в гостиной объявился черный кот и принялся настойчиво тереться об ее ноги. Девушка погладила животинку по жесткой, взлохмаченной шерстке, и на душе сделалось как-то светлее.

— Ах, котик. Что же мне сделать, чтобы граф меня наконец полюбил? Не знаешь?

Кот в ответ многозначительно мяукнул и потопал дальше по своим странным кошачьим делам, разом потеряв к герцогине всякий интерес.

— Ну вот, ты тоже от меня уходишь… Никому-то я не нужна…

Мари печально вздохнула и опустила взгляд в пол. Неожиданно у самых ног она обнаружила блестящий латунный ключ, которого определенно точно раньше здесь не было. Откуда же он мог взяться? Было бы нелепо предположить, что его принес с собой кот. Ведь так?