Предреченная (гет)

Это был особенный день для Мари — день ее восемнадцатилетия. Часами она вертелась у зеркала, любуясь своим свежим румяным личиком да вплетая в волосы шелковые ленты и цветы. Ну до чего же хороша! Ну что за носик! Ну что за губки! На всем белом свете сегодня вы не сыщете девицы краше. В том у Мари не было никакого сомнения.

Как и не было в том сомнения у ее многочисленных ухажеров, увивающихся за ней по пятам и соперничающих за ее внимание. Но до обычных графов да лордов красотке не было дела. Она с нетерпением ожидала бала при дворе Его Величества, чтобы сразить своей красотой самого принца. Она воображала, как будет разгуливать по королевским садам в самых лучших нарядах, украшенная самыми дорогими камнями, и кушать самые вкусные пирожные, запивая их чаем из самого изысканного фарфора. Ведь никакой принц не устоит перед такими плечиками и такой осиной талией, как у нее! Каков из себя принц, Мари, однако, не знала. Но слышала, что тот статен и не дурен собой, и того ей было вполне достаточно. В своем скором браке Мари была настолько уверена, что обязала младших сестер называть ее Принцессой Мари, и никак иначе. И вела себя Мари на людях соответствующе: как настоящая королевская особа со всем благородным изяществом и грацией, на какое только была способна. Впрочем, когда она оставалась наедине с сестрами, она забывала о всех своих величественных замашках и дурачилась от души.

Дополнив наряд чудесной жемчужной брошью, и покружившись еще немного перед зеркалом в новом платье, красавица наконец спустилась к гостям. Большой праздничный стол в главном зале ломился от блюд, а звуки пианино с трудом заглушали разговоры и смех, и будто бы весь мир был полон безмятежной радости, и весь мир был создан только для нее. В центре зала, на радость публике, забавно выплясывали малышки Ани и Лили, но, завидев старшую сестру, те забыли о танцах и с восторженным визгом бросились ее обнимать. Обе в один голос воскликнули: как же красива сегодня Мари! Заключив в крепкие объятья любимых сестренок, именинница проследовала за праздничный стол в свою честь. Она поцеловала маменьку и папеньку и принялась принимать комплименты, подарки и поздравления.

А после торжественного банкета настало время танцев. Мари стерла себе все ноги, но никак не могла остановиться: она обожала танцевать, и все восхищенные взгляды гостей были направлены только на нее. Она кружилась в золоте солнечного света, вдыхая упоительный аромат весенних цветов, доносящийся из распахнутых настежь окон, и счастливее ее во всем белом свете не было.

Мари присела, лишь когда совсем выбилась из сил. Она сделала глоток легкого вина и ощутила, как жар прилил к ее лицу, а голова наполнилась весельем. Ей хотелось уже снова броситься танцевать, но радость омрачило появление дворецкого. Крайне взволнованный, тот подбежал к папеньке и что-то быстро проговорил на ухо. Герцог вдруг изменился в лице. Он сделался бледным, как мел, и дал сигнал музыкантам остановиться.

— Прибыл уважаемый граф Люсьен Моранье! — раздался громкий голос герольда, и весь зал погрузился в гробовое молчание.

В дверях появилась высокая мрачная фигура. Первой в глаза Мари бросалась шляпа: столь широкая, что под ней можно было разглядеть лишь впалые щеки, тонкую линию рта и острый подбородок, упирающийся в высокий жесткий ворот дорожного плаща. Запоздалый гость был невероятно худ и бледен, а его черный с головы до пят наряд смотрелся бы уместнее на похоронах холодным ноябрем, нежели на праздновании Дня Рождения посередь жаркого майского дня.

Мари никогда не видела этого человека прежде, и все же его знала. Вокруг семейства Моранье ходило множество самых жутких сплетен, так что во всем королевстве едва ли найдется человек, который не слышал о Моранье или не рассказывал о них страшных сказок детям.

Граф неспешно проследовал к столу, и каждый его шаг гулким эхом отдавался по залу. Он приветственно склонил голову, придерживая тяжеловесную шляпу тонкой ладонью в черной кожаной перчатке.

— Прошу прощения, что прерываю ваше веселье своим присутствием, уважаемые дамы и господа, — раздался голос столь сухой и безжизненный, что по телу невольно пробежала дрожь. — Я лишь ненадолго отвлеку внимание уважаемого герцога. Мсье де Рошан, рад видеть вас после стольких лет в добром здравии. Но особенно рад видеть вашу повзрослевшую дочь. Мадемуазель Мари, слухи о вашей красоте доходили до меня со всех уголков королевства, и сейчас, имея честь лицезреть вас вживую, должен признать, что они оказались чистейшей правдой. Прошу вас принять мой скромный подарок в честь вашего восемнадцатилетия.

Гость поднял взгляд на именинницу, и та с трудом сдержала испуганный крик: на мгновенье ей показалось, что у этого мужчины нет глаз, а вместо них в его голове зияют две круглые черные дыры, но чуть позже она поняла, что это были лишь очки. Их огромные темные линзы закрывали собой почти все лицо.

Граф сделал знак рукой, и к Мари подбежал слуга с изящным сундучком, украшенным бархатом и позолотой. Ей совершенно не хотелось принимать подарков от этого жуткого человека, притом, что даже не была до конца уверена, что он вообще человек, но и отказываться будущей принцессе у всех на виду было просто неприлично. Она приоткрыла крышку сундучка и обомлела от блеска золота и камней. Сундучок был до краев забит драгоценностями, что не снились и самой королеве. Мари поднялась и сделала самый грациозный реверанс, на какой только была способна.

— От лица всей нашей семьи я тепло приветствую вас, мсье Моранье, и я премного благодарна вам за столь щедрый подарок. Вы окажете нам честь, если займете место за нашим столом и присоединитесь к празднованию.

— Какая изумительная вежливость. Однако я вынужден отказаться от банкета. Дело, с которым я прибыл к вам, не терпит отлагательств. Мсье де Рошан, исполните свое обязательство передо мной, и я незамедлительно покину ваш гостеприимный дом.

— Пьер, дорогой, о чем говорит мсье Моранье? Какое обязательство? — взволновалась матушка.

— Я прошу вас дождаться окончания празднования, дорогой граф, — дрожащим голосом ответил папенька. — Моя дочь… Этот день очень особенный для нее... Пусть побудет с семьей хотя бы до вечера…

— Папенька, что это значит? Чего хочет от тебя этот человек? — взволновалась следом и Мари.

— Право, какая неловкая ситуация. За все восемнадцать лет вы так и не соизволили оповестить свою горячо любимую семью о своем долге, — укоризненно покачал головой гость. — Быть может, вы просто забыли? Видимо, мне самому придется взять на себя роль дурного вестника. Впрочем, мне не сложно. Мадам Жаннет, помните ли вы, как явились на порог моего дома восемнадцать лет назад. Ваш супруг был серьезно болен, и вы молили меня о его исцелении.

— Помню, словно это было вчера. Врачи говорили, что бедной мой Пьер не протянет и месяца, — маменька взяла мужа за руку, а на глазах ее проступили слезы. — Я была в отчаянье. Плакала денно и нощно, и думала уже начинать приготовления к похоронам. Но Всевышний услышал мои мольбы и прислал мне слух о вашем невероятном даре лекаря. Мы примчались к вам так скоро, как только могли. Я провела без сна двое суток, а кучер едва не загнал лошадей до смерти, и я стояла перед вами на коленях ради спасения моего любимого мужа. И вы не отказали мне! Совершили невозможное! Истинное чудо! По сей день Пьер живее всех живых, и здоровее всех здоровых! И моей благодарности нет и не будет конца! Вы, без сомнения, самый желанный гость в нашем доме.

— Мадам Жаннет, вы добрый человек, заботливая жена и любящая мать. И я испытываю искреннюю симпатию к вам и вашей семье, но, боюсь, одной вашей благодарности будет мало. Помните ли вы, что пересекли порог моего дома с крохотным ребенком на руках — девочкой, что было всего пару дней от роду?

— Моя Мари! Малышка едва появилась на свет, когда я узнала о болезни Пьера. И радость материнства сменилась горем близкой утраты… Мари пришлось пережить эту долгую поездку вместе с нами. Но она оказалась сильной и смелой девочкой.

— Младенец начал плакать, и вы оставили меня и вашего мужа наедине, пока в соседней комнате вскармливали дочь грудным молоком. Помните ли вы это, мадам Жаннет?

— Конечно! Ваша служанка Агнет была такой доброй! Она растопила нам печь и принесла теплую шаль, чтобы мы с малышкой поскорее согрелись. А после она накормила меня миской горячего, ароматного супа.

— В то самое мгновение ваш супруг поклялся мне, что даст мне за свое излечение столько золота, сколько я пожелаю. Но ни я, ни моя семья никогда не нуждались в деньгах, а потому я отказался. Тогда он поклялся, что исполнит любое мое желание, какое только он будет в состоянии исполнить. И тогда я ответил, что исцелю его в обмен на брак с вашей дочерью. На что уважаемый герцог де Рошан с радостью и без колебаний согласился. Но одного обещания мне было мало. Великие и богатые мужи мира сего склонны забирать свои слова с той же легкостью, что и давать. Тогда мы заключили договор, заверенный подписью вашего горячо любимого супруга и оставленным мне под залог фамильным перстнем. Узнаете ли вы перстень, мадам Жаннет? Узнаете ли вы реликвию благородной семьи де Рошан?

Граф передал маменьке перстень с вырезанным на нем семейным гербом. Та не смогла сдержаться и расплакалась:

— Да, узнаю…

— Полагаю, вы так же узнаете и подпись вашего супруга?

Следом Моранье передал маменьке конверт. Дрожащими руками та вскрыла конверт и извлекла договор. Она пробежала глазами по строчкам и изо всех сил сжала рот ладонью, чтобы не закричать от отчаянья.

— Это моя подпись, Жаннет, — признался герцог, разрыдавшись вслед за супругой. — Все, что говорит это достопочтенный господин, чистейшая правда. Прости меня…

— Все уведомлены о договоре, и никто из присутствующих не в праве усомниться в его подлинности, — торжественно объявил Люсьен Моранье. — А потому я требую его исполнения здесь и сейчас. По условиям договора я забираю с собой Мари де Рошан, старшую дочь семьи де Рошан, в день ее восемнадцатилетия и обязуюсь вступить с ней в брак не позднее, чем через 30 дней, и лично организовать церемонию бракосочетания, взяв на себя все финансовые расходы.

— Как ты мог, Пьер?! — воскликнула мать. — Ты продал нашу дочь! Без моего ведома! Кто дал тебе право распоряжаться так жизнью нашей малышки?!

Жаннет дала звонкую пощечину супругу, и все присутствующие ахнули, заворожено наблюдая за разворачивающейся на их глазах драмой.

— Мы будем оспаривать договор! Моя дочь не собственность, чтобы ей можно было торговать!

— Осмелитесь ли? На глазах у всех присутствующих благородных дам и господ? — злорадно подметил граф. — Нарушите данное вами слово? И чего тогда будет стоить ваше слово? Станут ли люди доверять вам после этого и иметь с вами дела? Останется ли тогда хоть один человек в этом королевстве, который подаст вам руку или переступит порог вашего дома? Готовы ли вы к презрению, разорению и полному забвению? Готовы ли вы поставить на кон жизнь всей семьи?

— Мне жаль, Жаннет, но выбора у нас нет, — смиренно произнес отец, а после добавил, обращаясь к прислуге, — Сопроводите мадемуазель Мари в ее покои и помогите ей собраться к переезду.

— Маменька, папенька! Нет, не отдавайте меня! Пожалуйста! — Мари в слезах бросилась к ногам родителей. — Моранье — чудовище! Он похищает младенцев и ест их на завтрак! А по ночам проникает в дома и высасывает кровь из спящих людей! Он нагоняет хворь на скотину и морит целые деревня! У него договор с самим Дьяволом на вечную жизнь! Все-все об этом знают же! Не отдавайте меня этому монстру! Погубит же он меня! Посадит на цепь, будет голодом морить, пытать и мучить будет, откусывать по пальчику в день! А после вырвет мне язык и глазки и зажарит живьем в большой печи! Каждый ребенок в округе это знает: он берет себе по жене в год, и никто их больше никогда не видел, потому что он всех своих жен съел!

— Перестань нести весь этот вздор! Ты же уже взрослая! А веришь во всякие детские страшилки!

— Но это правда! Все это правда! Посмотрите же на него! Он прячет свое лицо не просто так! Снимите с него эту дурацкую шляпу, и сами увидите, что под нею он настоящее чудовище!

— Мари, немедля замолчи! Ты нас позоришь!

— Не ругайтесь на дочь, — внезапно вступился сам граф, — Я знаю о тех многочисленных слухах, что обо мне ходят. И ее опасения можно понять. Чтобы юной мадемуазель было спокойнее, я готов снять шляпу. Но прежде я попрошу закрыть окна и занавесить шторы. Солнечный свет крайне губителен для моей кожи: эта неприятная болезнь в нашей семье передается по крови и по сей день не поддается лечению.

Герцог дал знак прислуге, и вскоре весь зал погрузился в темноту. Единственным источником света стал канделябр на пять зажженных свечей, что Моранье держал в своей руке.

— Позвольте подойти к вам ближе, мадемуазель, чтобы вам было лучше видно. Слухи гласят, что у меня растут рога на голове. Давайте же проверим это.

Мужчина снял с себя шляпу, но в нелепой густой копне вьющихся волос никаких рогов не обнаружилось.

— Говорят, что зрачки у меня узкие, как у змеи или кошки.

Под широкими темными очками оказались глаза обычного цвета и привычной формы.

— Еще говорят, что руки мои покрыты шерстью, а на пальцах у меня крючковатые когти, которыми я рассекаю плоть своей добычи.

Под кожаными перчатками скрывались обычные руки с не менее обычными и аккуратно подстриженными ногтями на пальцах.

— Ну и как же обойти рассказы об острых, как иглы, клыках, которыми я впиваюсь в глотку несчастной жертве!

Оттянув уголок рта, Моранье продемонстрировал полный набор крепких, здоровых человеческих зубов.

— Я, конечно, худ, бледен и некрасив, Мари, но вовсе не чудовище, коим вы меня представляли. Впрочем, я вынужден признать, что мой внешний вид и уединенный образ жизни определенно способствуют появлению подобных нелепых слухов средь людей суеверных и несведущих. Но кто бы и что бы вам ни говорил, могу заверить вас, что со мной вы будете в полной безопасности. Я даю вам слово при всех присутствующих здесь свидетелях, что никогда и ни при каких обстоятельствах не причиню вам вреда. И раз уж мы наконец пришли к полному взаимопониманию, извольте пройти в свою комнату за вещами, мадемуазель.

Мари прощалась со своими игрушками: мягкими мишками и зайками, резными фигурками и фарфоровыми куколками. Прощалась с книжками, что маменька читала ей перед сном, и с дамскими романами, которыми Мари сама зачитывалась допоздна. Как и все молодые девушки, она мечтала о большой и светлой любви, о бесстрашном герое и жарких поцелуях под звездным небом. Но ничего этого в ее жизни больше не будет: ни пышных нарядов, ни балов, ни детских игр с сестричками, ни сладких грез перед сном. Она проведет остаток своих дней печальной узницей в доме ужасного графа. И от одной этой мысли сердце разрывалось в груди, а слезы гроздями падали на любимое платье.

— Ах, маменька! Да за что же вы так со мной?! Как же я буду без вас?! Никто не сбережет, никто не пожалеет! Сгину я там! Не от рук графа, так от тоски сгину!

Мари бросилась в объятья матери за лаской и утешением. Та целует, гладит волосы, шепчет нежно на ушко и сама чуть не плачет.

— Такова уж наша женская доля, милая. Пока мы девочки, мы беззаботны и игривы, но потом мы вырастаем, становимся женщинами, и приходит пора покинуть отчий дом. Но это не повод печалиться, родная. У тебя впереди долгая и яркая жизнь. Ты станешь женой, хозяйкой, матерью. У тебя будет новая семья, новый дом. Появятся новые увлечения и новые друзья. Не грусти, золотце. Мсье Моранье тебя не обидит. Лицом и фигурой он, конечно, не вышел, зато умен, начитан, обучен манерам и сведущ в искусстве. О, милая, ты ведь даже не знаешь, как тебе повезло! Тебе в мужья достанется лучший лекарь и богатейший господин во всем королевстве! Живи себе безбедно, поживай, да добра наживай! А как станет скучно, родишь себе ляльку, и про всякую скуку забудешь!

— Маменька, но ведь я его совсем не люблю!

— Любовь, родная, это дело наживное. Свыкнется — да слюбится.

— Но ведь я должна была танцевать на балу с принцем! И он непременно бы в меня влюбился! И сделал бы меня своей принцессой! Ах, маменька, неужто мне теперь никогда не стать принцессой?!

— Ох, золотце… Не всем мужчинам на земле суждено родиться принцами. Ровно как не всем женщинам суждено стать принцессами. Но для каждой женщины Богом уготовано свое счастье… Ах, Мари! Ну, взбодрись же! Нельзя грустить такой красавице! Тем более перед днем собственной свадьбы — лучшего дня в жизни любой женщины! Радость моя, во всем королевстве прекраснее тебя невесты не сыскать! У тебя будет самое лучшее платье, и самые лучше блюда, и самые лучшие музыканты! И мы с твоими сестрами танцевать будем всю ночь и до самой зари! Ну, подотри же слезки. Будь смелой, солнышко, будь мудрой, да ступай с богом. Я помолюсь за тебя Святой Матушке, чтобы дорога твоя была гладкая, а жизнь легкая.

Мари не стала перечить матери. Она смиренно покинула комнату со скарбом в руках, как ее тут же облепили маленькие сестренки, крепко вцепившись ручками в подол ее платья.

— Мари, Мари, не уходи! Останься! Пожалуйста, останься! — рыдали и кричали они вмести.

— Прости, Ани. Прости, Лили. Я не могу остаться...

— Но тебе нельзя к Моранье! Он злодей! Все в округе это знают!

Едва закроешь свои очи,

Как точно в доме быть беде!

Он проберется к тебе ночью -

Кровопийца Моранье!

Всю кровь из тела он возьмет!

На утро будешь ты мертвец!

Или в подвал тебя запрет!

И будет по кусочку есть!

— Я знаю эту страшилку, — вздохнула Мари. -

По пальцу в день — один за раз.

Язык откусит и правый глаз.

И хоть кричи, хоть не кричи,

Тебя зажарит он в печи…

— Он же съест тебя, Мари!

— Не бойтесь, девочки. Не станет он меня есть. Мама сказала, что он хороший. А мама врать не станет, она ведь нас любит.

— Но нам будет без тебя очень грустно!

— И мне будет без вас грустно. Но это же ненадолго. Через месяц мы снова увидимся. И все вместе будем танцевать у меня на свадьбе. Вместе с маменькой и папенькой.

— А на свадьбе будет торт?

— Огроменный! На полстола!

— И пирожные будут?!

— Конечно! Лимонные и шоколадные! Как вы любите!

Глаза девочек загорелись восторгом. А Мари целовала крепко сестренок в их круглые щечки и понимала, что все-то она им врет. Как несколькими минутами ранее ей врала мама. Но это была добрая ложь. Она успокаивала и давала надежду.

У дверей дома Мари уже ожидала карета. Она стояла, сжимая крепко в руках саквояж, и все никак не решала переступить порог, словно то была последняя черта, что отделяла ее светлое и беззаботное детство от мрачного взрослого будущего. Если бы только Мари знала, что взрослеть будет так страшно, то она бы ни за что в жизни не стала бы взрослеть.

Слуга любезно распахнул ей дверцу, и Мари увидела черный силуэт своего будущего мужа. Коленки ее сразу задрожали, и ноги сделались ватными. Каждый шаг давался с трудом: вот-вот она да и врастет в землю, словно дерево.

— Ах, маменька! Не могу! Ножки не слушаются! А сердце из груди птицей вырывается! — жалобно прошептала девица.

— Ничего, милая. Это просто волнение. Идем же. Невежливо заставлять мсье Моранье ждать, — мать подхватила Мари под локоть и повела к карете.

— Маменька, перед глазами темнеет! Вот-вот упаду без чувств!

— Это ты просто устала. Весь день проплясала, вот тебя и клонит в сон.

— Маменька, дышать нечем! Грудь сдавило! Вот-вот задохнусь!

— У мсье Моранье внутри найдется для тебя лекарство. Он же лучший лекарь во всем королевстве!

— Нет, маменька! Не могу! Не хочу! Прости меня! Уж лучше я умру, чем стану женой этого чудовища!

Мари бросила вещи и со всех ног помчалась прочь от кареты. Стыд перед родней был силен, но страх оказался сильней. Она не знала, куда бежит: хоть в поле, хоть в густую чащу. Лишь бы подальше, лишь бы не поймали и силой не забрали. Она была быстрой, как никогда прежде. Но слуга проклятого Моранье оказался быстрее. Мари кричала, пиналась, била его кулачками и пыталась укусить, но тот закинул беглянку к себе на плечо, словно она была легче перышка.

— Мари! Немедля угомонись! Ты нас позоришь! — гневно кричал отец.

А следом вмешался и сам Моранье:

— Густав! Как смеешь ты?! Это дама, а не мешок картошки! — раздался громкий властный голос.

Слуга поставил беглянку на ноги, но Мари и не думала сдаваться. Она глядела на человека в шляпе испуганным ощенившимся котенком и готова была расцарапать ему лицо.

— Впрочем, от мешка картошки хлопот было б меньше, — раздражено добавил граф. — Где ваши манеры?

— К черту вас и ваши манеры! Я не выйду за вас! Никогда! Ни за что! Вы жуткий, мерзкий и безобразный! Я вас ненавижу! Уж лучше жабу взять в мужья, чем вас! — Мари всегда была краткой и послушной, а сейчас сама себя не узнавала, словно кто-то другой говорил ее устами.

— Как можно так, Мари?! — ахнула матушка.

— В самом деле, жаба будет вам лучшей партией, — с презрительной усмешкой ответил Моранье. — Что ж, так тому и быть. Неволить вас я не стану. Раз со мной вы не едете, я заберу одну из ваших сестер. Вот это очаровательное создание с золотыми кудряшками и лазурно-голубыми глазами, кажется, зовут Лили? Она вполне красива для своих лет и, думаю, безупречно будет смотреться в подвенечном платье. Хоть платье и придется изрядно укоротить.

Лили испуганно взвизгнула и прижалась к ноге матери.

— Милорд, прошу вас! Она же еще дитя! — вмешался отец, закрывая ребенка собственным телом.

— Мари, одумайся! — взмолилась мать.

— Вы не посмеете! — воскликнула Мари.

— Я приехал за обещанной мне невестой. И мне совершенно не важно, какая именно из дочерей де Рошан это будет. Так что извольте-с уладить этот вопрос, уважаемый герцог, как можно скорее, — тон графа был холоден и невозмутим, и оттого звучал более зловещим.

— Ах вы мерзавец!

— Неужели! Я человек слова и дела. Но вас мне отдали, как сущую безделицу. Без раздумий и сомнений. От вас избавились за ненадобностью, мадемуазель, и при том мерзавцем вы называете меня? Смех, да и только!

Отец молчал, пряча от стыда лицо.

— Пусть нет у вас ни рогов, ни когтей, ни клыков, но вы сущий монстр, мсье Моранье, — произнесла Мари сквозь зубы. — Мой отец был тяжело болен и в бреду не ведал, что творит. Это вы назначили меня товаром, а не он. И вы воспользовались его слабостью и безволием в своих корыстных целях. Вас не трогают ни наши мольбы, ни наши слезы. И вы готовы обесчестить даже малое дитя. И пусть есть у вас несметные богатства и манеры, но нет главного — нет сердца! Так тому и быть, я стану вам женой, но до конца дней своих я буду испытывать к вам лишь ненависть и презрение. А когда вы сгинете, оплакивать я вас не стану. Ваши останки я сброшу на съедение бродячим псам, ибо даже могилы вы не заслуживаете.

В глазах родителей застыл ужас, а рот графа скривился в яростном оскале. До этого самого мгновения Мари даже не подозревала, что к кому-то может испытывать столько ненависти, и от себя самой она не ожидала, что ей хватит смелости сказать кому-то все это в лицо. Но теперь она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы с гордо поднятой головой сесть в карету своего заклятого врага.

Моранье захлопнул дверцу, оставив девушку одну в экипаже, а сам занял место рядом с кучером. Густав хлестнул поводьями, и четверка лучших племенных жеребцов бодро застучала копытами, увозя Мари все дальше и дальше от родного дома в печальную неизвестность. Она не жалела ни о едином сказанном слове, и больше не боялась человека в шляпе, будь он хоть трижды кровопийца и мучитель. Он посмел угрожать маленькой Лили, и хуже этого преступления быть уже не может.

Этот День Рождения Мари не забудет никогда. Лучший день ее жизни вдруг обернулся сущим кошмаром. В одночасье она лишилась всего, что было ей так дорого. По щекам Мари бежали слезы, но она чувствовала, что сегодня она и вправду стала старше.