Между мертвыми и живымми (гет)

Коноха не рухнула.

РедактироватьЭто было, пожалуй, самым странным. Что деревня продолжала стоять. Что рынок открывался по утрам, что дети бежали в Академию с криком и смехом, что запах рамена из «Ичираку» всё так же плыл по вечерним улицам, тёплый и почти насмешливо обычный. Что деревья в парке не пожелтели раньше срока, что часовые на воротах сменялись по расписанию, что жизнь, обыкновенная, неостановимая, слепая к катастрофам жизнь, шла вперёд, не спрашивая ни у кого разрешения. +

Коноха не рухнула. Но что-то в ней сломалось.

Сарада чувствовала это каждый день. Как пустое место на полке, где стояла важная книга. Кабинет Хокаге был занят, дела решались, приказы отдавались, но Наруто Узумаки не было. Человека, который своим существованием доказал, что один может изменить всё, чьё имя дети учили раньше, чем имена своих предков, чей смех был слышен с улицы даже сквозь закрытые двери. Его не было. Он был где-то в другом измерении, закрытый Каваки, как закрывают опасную вещь в ящик, из страха, из ненависти, из какой-то чудовищной, перекрученной логики, которую Сарада не могла и не хотела понимать.

Она знала правду. Это было её проклятие и её обязанность одновременно — знать, помнить, не забывать, пока весь остальной мир жил переписанными воспоминаниями.

А отец ушёл.

Ушёл вместе с Боруто — её командиром, её другом, человеком, чью куртку она носила теперь нарочно, потому что боялась: если перестанет носить, начнёт забывать. Не лицо. Лицо она помнила отчётливо, помнила до злости, до физической боли. Она боялась забыть другое: то, как он смеялся, как чесал затылок, когда не знал ответа, как говорил «даттэбаса» в самые неподходящие моменты. Живые детали, которые стираются первыми.

Боруто был предателем для всей деревни. Для неё он остался тем, кем был всегда.

И с этим надо было как-то жить.

Сарада жила. Патрулировала. Тренировалась до темноты, до дрожи в руках, до того момента, когда мышцы отказывались слушаться и приходилось просто лечь на траву и смотреть в небо. Становилась сильнее методично, упрямо, как становится сильной дочь Саске Учихи и Сакуры Харуно, когда у неё нет другого выбора. Однажды она станет Хокаге. Это не было мечтой — это было обещанием, которое она дала сначала себе, потом деревне, потом им обоим — отцу и Боруто, молча, в спину, когда они уходили.

"Я справлюсь" — говорила она себе каждое утро. — "Я здесь. Я помню. Я не сломаюсь".

В этот вечер она вернулась домой поздно, после двойного патрулирования и двух часов работы с Шаринганом на тренировочном поле. Мать оставила ужин под крышкой и записку с единственным словом: ешь. Сарада улыбнулась и поела в тишине.

Потом долго сидела у окна, глядя на резные лица Хокаге на скале. На лицо Наруто последнее, немного незаконченное, высеченное в спешке, с той широкой улыбкой, которую мастер явно вырубил по памяти.

Она легла спать, когда луна уже поднялась высоко.

И почти сразу провалилась в сон.

Он начался, как начинаются все важные сны, не с начала, а с середины, будто ты вошёл в чужой разговор и стоишь, пытаясь понять, что пропустил.

Она стояла нигде. Не в пустоте, в пустоте есть хотя бы темнота. Здесь не было ничего: ни пола под ногами, ни неба над головой, ни горизонта. Просто бесконечное серо-белое пространство, которое не давило и не пугало, оно просто было, огромное и безразличное.

А потом она их увидела.

Незнакомые символы. Они появлялись из ниоткуда, один за другим, и зависали в воздухе, слегка вращаясь, как будто невидимая рука продолжала выводить их на невидимом свитке. Не иероглифы, которые она знала. Не стандартные печати, которые изучают в Академии. Что-то совершенно другое. Угловатое и текучее одновременно, острое в одних местах и закруглённое в других, как если бы два разных алфавита слились в один странный язык. Некоторые знаки казались почти знакомыми, она могла бы поклясться, что где-то видела похожие линии, но стоило приглядеться, и сходство ускользало.

Шаринган. Она активировала его инстинктивно, даже во сне. Три томоэ вспыхнули в её глазах красным огнём, и символы стали чётче, резче, почти болезненно яркими. Но понятнее не стали. Шаринган запоминал всё, что видел, копировал с хирургической точностью, но прочитать то, чего не знаешь, он не мог.

Потом появились голоса.

Не слова, именно голоса. Несколько, перебивающих друг друга, говорящих на том же непонятном языке. Сарада инстинктивно обернулась и увидела фигуры — смутные силуэты, окружённые теми же плавающими символами, как будто каждый из них нёс вокруг себя личное облако этих знаков. Они обсуждали что-то с такой интенсивностью, что воздух между ними, казалось, дрожал.

Один голос она узнала.

Низкий. Ровный. Без единой лишней интонации, как будто говорящий давно разучился тратить эмоции на звуки.

Отец.

Силуэт Саске Учихи стоял чуть в стороне от остальных, как обычно, немного отдельно от группы, как обычно, сложив руки перед собой. Она не видела его лица. Она не слышала его слов. Но она знала, знала так же точно, как знала его шаги в коридоре, его молчание за ужином, его руку на её плече в редкие моменты, когда он позволял себе такие жесты, что это он.

— "Папа" — сказала она, и собственный голос прозвучал странно, приглушённо, как сквозь воду.

Он не обернулся. Он продолжал стоять к ней спиной, смотря на что-то высоко в далеко.

Сарада подняла голову и начала всматриваться в даль. Там были дома, небо, провода. А потом она увидела его.

Мужчина сидел на верхушке столба, в той позе, которую не объяснить словами, но невозможно забыть. На корточках, балансируя с той лёгкостью, которая даётся только ниндзя, которые следят за своей целью. Спина прямая. Руки сложены перед собой. Лицо скрыто тенью, видны только два огонька в темноте, два красных отблеска, которые смотрели куда-то вдаль и одновременно, казалось, прямо сквозь неё. И только тонкая линия меча за плечом и волосы, которые развивались на ветру, собранный в хвост.

А за его спиной огромная, полная и белая луна. Он был вырезан на её фоне как тень, чёткий силуэт, который не двигался и не исчезал.

Сарада смотрела на него и не понимала, почему у неё перехватило дыхание. Она не знала этого человека. Она никогда его не видела.

Вокруг него тоже плавали символы. Но иначе, чем вокруг остальных, не хаотично, а почти упорядоченно, медленно, как будто они не окружали его, а принадлежали ему.

Сарада сделала шаг к нему.

Символы между ней и мужчиной вспыхнули ярче, а глаза этого мужчины загорелись яркими красными фонарями, где четко был виден Шаринган и она остановилась. Что-то в посадке этой фигуры было невыносимо знакомым. Угол плеч. Наклон головы. Абсолютная, нечеловеческая неподвижность человека, который умеет ждать бесконечно.

Она хотела подойти ближе.

Сон закончился.

Сарада резко выдохнула и уставилась в потолок.

За окном Коноха дышала своим ночным дыханием. Где-то далеко пролаяла собака. На улице прошёл патруль, шаги, короткий обмен паролем, тишина.

Она медленно потянулась к очкам и надела их.

Чёткость вернулась. Резкие края мебели, прямые линии потолочных балок, квадрат окна с тёмно-синим небом снаружи. Привычный мир. Реальный мир.

Сарада закрыла глаза и попыталась удержать образы: символы, силуэты, мужчину на крыше. Шаринган запомнил их с точностью фотографии и она могла воспроизвести каждую линию каждого знака, каждый изгиб, каждую черту. Но от этого они не становились понятнее.

"Просто сон" — сказала она себе.

Но даже произнося это, она знала, что врёт.

Утро в доме Учиха всегда начиналось с тишины.

Сакура Учиха умела создавать тишину вокруг себя. Она двигалась по кухне с привычной точностью: чайник, две чашки — одна для себя, одна на случай, если успеет позавтракать с дочерью, доска, нож, что-то зелёное и что-то красное. Её розовые волосы были собраны небрежно, и несколько прядей падали на лоб.

Сарада вошла и молча опустилась на стул.

Мать посмотрела на неё, один быстрый профессиональный взгляд, которым медики смотрят на всё и всех, и поставила перед ней чашку чая без вопросов.

— Не спала? — спросила она наконец, берясь за нож.

— Спала — ответила Сарада. — Приснилось кое-что странное.

— Расскажи.

Сарада обхватила чашку обеими руками и описала сон, коротко, без лишних слов. Символы. Силуэты. Отец среди них. Мужчина на крыше.

Сакура слушала, не перебивая, не прекращая резать.

— Папа говорил на каком-то языке, которого я не знаю, — закончила Сарада. — Я включила Шаринган и запомнила символы. Но я никогда ничего похожего не видела. Ни в одной книге.

Сакура положила нож.

— Сарада — сказала она мягко, с той особой интонацией, которая означала я сейчас скажу тебе что-то разумное, и ты, скорее всего, не захочешь это слышать. — Твой отец сейчас… далеко. Ты по нему скучаешь. Это естественно, что он появляется во снах.

— Дело не в папе — возразила Сарада. Она посмотрела в чашку. — Дело в символах. Мама, я видела их очень чётко. Они были как… как настоящие. Как будто кто-то специально показывал.

Сакура некоторое время молчала, глядя на дочь, на эти чёрные глаза Саске в очках, на упрямую складку между бровями, тоже его. Потом вздохнула тихо.

— Это был сон — сказала она. — Поешь. У тебя сегодня патрулирование.

Сарада не стала спорить. Но в голове её уже складывался маршрут.

После завтрака и утренней порции нравоучений матери, Сарада пошла патрулировать.

Весь день этот сон не давал ей покоя. Она спросила Шикадая за обедом, мимоходом, небрежно.

— Символы? — переспросил он, жуя. — Какие символы?

— Необычные. Не стандартные печатные знаки. Что-то старое, может быть.

Шикадай пожал плечами с видом человека, которому хватает собственных проблем.

— Понятия не имею. В архив надо, наверное, или меньше читать фэнтези книжек на ночь.

Он сделал паузу и добавил без особого выражения:

— Или поспи нормально.

Сарада промолчала. Она думала о Боруто. Как думала о нём постоянно, тихо, никому не показывая, и о том, что он сейчас где-то там, один против всего мира, который помнит его не так, как надо.

Привычная тяжесть. Привычное усилие, надо расправить плечи, встать, идти.

Старая библиотека располагалась в восточном квартале. Приземистое здание из тёмного камня, с узкими окнами и тяжёлыми деревянными дверями, которые скрипели при каждом открытии. Сюда приходили редко. Новые книги не поступали сюда лет двадцать. Зато здесь был архив, настоящий, старый, пахнущий временем и пылью.

Сарада провела здесь весь остаток дня.

Она работала методично, сначала общий раздел, потом старые каталоги, написанные от руки, с записями настолько выцветшими, что Шаринган едва справлялся. Потом дальний угол, куда не добирался дневной свет, где на полках стояли свитки без маркировки.

Ничего. Ничего. Ничего.

Уже в сумерках, когда масляная лампа на столе стала единственным источником света, она нашла старый свиток. Настолько старый, что пергамент стал почти прозрачным, а края его крошились при малейшем движении воздуха. Без названия, без подписи. Сарада развернула его с предельной осторожностью, почти не дыша и увидела символы. Непонятные, угловатые, незнакомые. Она решила, что это просто орнамент, декоративный элемент какого-то старого документа. Отложила. Забыла.

Почти.

Шаринган не умеет забывать.

Через несколько дней, уже в другом разделе — в военных хрониках времён Первой Мировой войны шиноби — она наткнулась на них снова. Здесь они были другими, не орнаментом, а частью боевых печатей. Аккуратно вписанные в схему, окружённые пометками на старом языке. Рядом стояла дата — год, который относился к самому началу Первой Великой войны шиноби и короткая запись: печать неустановленного происхождения, применялась в полевых условиях, эффект неизвестен.

Сарада остановилась.

Она вернулась к первому свитку. Потом снова к хроникам. Потом начала искать целенаправленно, прочёсывая раздел за разделом, год за годом. И чем дальше она уходила вглубь истории, тем чаще встречала их — эти же символы, разбросанные по разным эпохам, разным войнам, разным странам. Всегда фрагментами. Всегда без объяснений.

В хрониках Первой Мировой войны шиноби она нашла самую подробную запись из всех, что попадались ей до сих пор. Несколько строк на обычном языке, рядом с зарисовкой печати:

"Некоторые шиноби использовали печати неизвестного происхождения. Предположительно знания древней цивилизации, предшествовавшей эпохе шиноби. Значение символов не установлено. Авторы записей неизвестны. Источник утерян."

Она перечитала это трижды.

Древняя цивилизация. Предшествовавшая эпохе шиноби. Это означало до всего. До Первого Хокаге, до кланов, до самого понятия ниндзя. Люди, которые оставили эти символы, умерли тысячи лет назад. И никто, ни один из тех, кто использовал эти печати в военное время не знал, что именно они означают. Просто копировали форму, не понимая содержания.

Мёртвый язык. Полностью мёртвый.

Сарада собрала все найденные фрагменты, несколько строк текста, десяток зарисовок печатей, три неполных свитка и разложила перед собой. Этого было катастрофически мало. Но этого было достаточно, чтобы понять одно: в одиночку она не справится.

Ей нужен был живой человек. Тот, кто умеет читать мёртвые языки.

Специалистов в Конохе не нашлось. Машина Амадо выдала результат на поиск языков, что это декоративный орнамент. Профессора развели руками.

Оставалось одно, помощь Боруто. Саске. Она написала им.

— Срочно. Я кое что нашла.

И стала ждать ответа.

В ту же ночь, в доме Узумаки, Химавари вдруг проснулась и долго лежала тихо, глядя в темноту. Она не могла объяснить, что её разбудило. Внутри, там, где жило то, о чём она пока не умела говорить вслух, было необычно тихо. Не пусто. Просто тихо, как бывает тихо в очень древних местах.

Если бы кто-то мог заглянуть туда, в эту внутреннюю темноту, где дремал огромный рыжий лис, свернувшийся среди красного тумана чакры, он увидел бы стены. Тёмные, уходящие вверх, покрытые узорами, которые никто никогда не рисовал.

Символы.

Те самые.

Они были здесь всегда.

Прошло три недели. Потом месяц. Потом Сарада перестала считать.

Она не могла объяснить, почему эти символы не отпускали её. Логически — сон есть сон, легенда о древней цивилизации существовала в архивах половины деревень мира в той или иной форме. Ничего конкретного. Ничего проверяемого. Шикамару сказал бы, что это не приоритет, и был бы прав.

Но она возвращалась. Снова и снова.

Библиотека в восточном квартале стала вторым домом. Старик Тэцуо уже не спрашивал, зачем она приходит, просто молча зажигал лампу у дальних стеллажей и приносил чай, который она никогда не просила, но всегда выпивала.

Свитков оказалось больше, чем она думала поначалу, разбросанных по разным разделам без всякой системы: в хрониках войн, в картографических описаниях, в административных отчётах времён Второго Хокаге. Как будто кто-то когда-то намеренно рассеял эти записи.

Каждый свиток содержал фрагменты. Никогда — полную картину.

Сарада копировала всё. Систематизировала. Шаринган удерживал каждую деталь с безупречной точностью. Но прочитать она не могла ни слова.

Она попробовала всё.

Профессор из Академии вернул ей листок, протирая очки, жест крайней растерянности.

— Это не похоже ни на что из известных мне систем письма. Это что-то отдельное. Будто целый язык появился из ниоткуда.

Архивистка времён Первого Хокаге была прямее.

— Белиберда какая-то. Либо орнамент, либо кто-то очень давно придумал собственный шифр и унёс ключ с собой в могилу.

Поздно ночью, через терминал в исследовательском отделе, Сарада загрузила фотокопии символов в аналитическую систему Амадо. Система работала несколько часов.

Паттерны не идентифицированы. Соответствий в базе данных не найдено. Вероятная классификация: случайный орнамент без смыслового содержания.

Она прочитала результат трижды, прежде чем поверила. Машина, способная распознать любой известный шифр в истории шиноби, не нашла здесь ничего.

Декоративный элемент.

Она вспомнила слово предупреждение рядом с символами в первом найденном свитке. Случайный орнамент так не помечают.

Она закрыла терминал и пошла домой через тёмную, спящую Коноху.

Помощь пришла оттуда, откуда она не ждала.

Ранним утром, открывая дверь на патрулирование, Сарада заметила на полу маленький свёрнутый свиток, без печати, без подписи. Кто-то подсунул его под дверь ночью.

Внутри два слова и координаты.

Почерк она узнала прежде, чем прочитала сами слова. Резкий, экономный, без единого лишнего движения пера. Почерк, который она помнила с детства: записки на холодильнике, подписи в ученических тетрадях, редкие письма из изгнания.

Отец.

Сердце забилось чаще. Она быстро собралась и вышла, выбрав самый окольный путь. Три квартала, дважды меняя направление, останавливаясь у витрин проверить отражение. Только убедившись трижды, что хвоста нет, направилась к старому тренировочному лесу за стенами деревни.

Их было двое.

Боруто сидел на ветке старого дуба, нога согнута, рука на колене, поза человека, чувствующего себя в лесу как дома. Саске стоял внизу, у ствола, скрестив руки, и смотрел на неё с тем спокойным оценивающим взглядом, от которого она в детстве всегда немного терялась.

— Папа...

Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто проверял, действительно ли перед ним стоит дочь, а не очередное напоминание о том, сколько времени потеряно. Потом сделал шаг вперёд.

— Сарада.

Одно слово, без интонации, но без той вежливой холодности, которую он держал перед посторонними. Что-то в его лице на долю секунды смягчилось, едва уловимо, но она это видела. Видела всегда.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она тихо.

— А ты нет. Хотя должна бы. Сколько ночей ты не спала из-за этого?

— Достаточно.

Боруто спрыгнул с ветки одним лёгким движением.

— Ты стала быстрее. Я едва уловил момент, когда ты вошла в периметр.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это всегда правда.

Она вновь отметила, как сильно он изменился. Движения точнее, лишённые той детской порывистости, которая раньше была почти его визитной карточкой. Три года рядом с Саске Учихой и постоянная угроза смерти оставляют следы быстрее, чем годы мирной жизни.

— Я скучала... — сказала она вдруг, прежде чем успела передумать.

Саске посмотрел на неё. Не ответил словами, просто на мгновение опустил руку ей на плечо. Этот короткий жест значил для неё больше, чем любые фразы.

— Я нашла кое-что важное. — сказала она, доставая свиток. — Вам обоим стоит взглянуть.

Она рассказывала долго, методично, по порядку: сон, находки в архиве, безрезультатные попытки найти специалиста.

Саске не перебивал. Боруто постепенно наклонялся вперёд, и его лицо менялось от вежливого интереса к чему-то гораздо более серьёзному.

Когда она закончила, в лесу повисла тишина.

— Цивилизация, которая когда-то победила Ооцуцуки — произнёс Боруто. — И язык, на котором они записали, как именно это сделали.

— Предположительно. Я не могу прочитать ни единого слова.

Боруто долго молчал, глядя в землю.

— Перед тем как Момошики умер, он сказал мне кое-что. Тогда я не понял. Он говорил, что Ооцуцуки уже однажды проигрывали. Один раз. Очень давно, настолько, что даже сами Ооцуцуки почти забыли об этом.

— Это не просто слова умирающего... — сказала Сарада тихо.

— Нет. Похоже, не просто.

Саске наконец шевельнулся.

— Нам нужен переводчик. Не машина, живой человек, который действительно знает этот язык.

— Таких людей формально не существует — ответила Сарада. — Но в одном из закрытых разделов архива есть упоминание. Гриф секретности выше моего уровня допуска.

— Чей это архив?

— Межгосударственный. Доступ только у тех, кто имеет уровень полномочий Кагэ.

Отец и дочь обменялись взглядом, коротким, без единого слова.

— Гаара, — произнёс Саске.

— Да.

Встреча двух старых союзников произошла на нейтральной территории, у небольшого постоялого двора на краю пустыни. Гаара ждал сам, без свиты.

— Саске.

— Спасибо, что пришёл.

— Ты не просишь без причины. Ты вообще редко обращаешься с личными просьбами.

— Это касается Сарады. — сказал Саске.

Что-то изменилось в лице Гаары, едва заметно. Они оба прекрасно понимали, что для Саске Учихи не существует ничего важнее дочери.

— Тогда я слушаю внимательнее.

Саске коротко изложил всё: символы, свитки, легенду о древней цивилизации.

— Ты действительно веришь, что это реально?

— Я верю, что Ооцуцуки реальны. А значит, любой шанс получить преимущество стоит проверить.

Гаара кивнул.

— Я достану из архива все, что смогу. Но учти: если об этом узнают раньше времени, это создаст проблемы нам обоим.

— Я понимаю.

Архив пришёл спустя три дня, зашифрованный свиток с печатью Сунагакуре.

Они читали его все вместе, у костра в том же лесу. Запись оказалась короткой, большая её часть уничтожена намеренно специальным составом, который стирал чернила, не повреждая пергамент.

Пол: женский. Специализация: мёртвые и древние языки. Гражданство: предположительно Страна Холодного Камня. Последнее место фиксации: приграничная территория Страны Ветра. Статус: мертва. Казнена на территории Суны.

Чуть ниже, другим почерком, явно добавленным позже:

Имеет дочь. Дочь также изучала древние языки. Предположительно работала с террористическими группировками. Последнее место фиксации: Страна Холодного Камня. Статус: предположительно мертва. Исчезла приблизительно пятнадцать лет назад. Тело не найдено.

И пометка мельче, будто автор колебался:

Связана с Акацуки?

Числится в базе данных Суны. Разыскивается.

Несколько секунд в лесу стояла тишина.

— Мать казнена в Суне. Дочь предположительно мертва. — Боруто медленно опустил свиток. — Это уже не просто переводчик, которого нужно найти.

Сарада, сверявшая строки, вдруг застыла.

— Подождите. Мать казнена пятнадцать лет назад. И дочь исчезла тоже пятнадцать лет назад, в тот же период. — Она подняла глаза. — Если она сейчас взрослый специалист, значит, тогда ей было лет десять. Может, двенадцать.

— Ребёнок. — сказал Боруто тихо.

— Кто заносит десятилетнего ребёнка в розыскную базу как потенциального преступника?

В её голосе впервые прозвучал гнев.

— Связана с Акацуки — повторил Саске. — Или кто-то очень хотел, чтобы так считалось. В десять лет она не могла участвовать в их операциях.

— Тогда зачем писать такое?

— В те времена была война между многими странами. Некоторые не брезговали использовать даже детей. — сказал Саске.

— Или это сделали специально, чтобы её не искали. Или чтобы искали по неправильной причине.

Сарада поднесла обгоревший край свитка к огню.

— Сиб... Или Сиба... — прочитала она. — Дальше пергамент повреждён намеренно, очень аккуратно.

Саске долго смотрел на строку о казнённой женщине.

Казнена на территории Суны.

Что-то в этом не давало покоя. Простой логический вопрос, который он не мог отбросить: иностранную гражданку, переводчицу, не шиноби — казнили в Суне. За что вообще казнят иностранца? Это была не та мера, которую применяют без веской и редкой причины.

Он не сказал об этом вслух. Просто отложил вопрос в сторону.

— Страна Холодного Камня. — произнёс он наконец. — Если она жива, следы стоит искать там.

— Туда не пускают шиноби! — напомнила Сарада.

— Нас туда никто и не звал. — ответил Боруто.

Саске поднялся. Его тень в свете костра вытянулась длинной полосой.

— Сарада. Ты остаёшься.

Она открыла было рот, но он не дал ей возразить.

— Деревне нужен кто-то, кто помнит правду. Ты сделала всё, что должна была. Теперь наш черёд.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула.

— Если найдёте что-то конкретное, сообщите немедленно.

— Обязательно. Береги себя, Сарада.

— Вы тоже. Оба. — Она помолчала. — Папа...

Они покинули деревню ещё до рассвета. Они направились на север.

А в старом архиве восточного квартала аккуратной стопкой лежали заметки Сарады. На самом верху лист с уцелевшими фрагментами чужого имени.

Сиб... Сиба...

Десять лет. Пятнадцать лет назад. Тело не найдено. Разыскивается до сих пор.

В то же самое время в кабинете Казекаге Гааре наконец принесли папку с документами, те самые, которые он запросил после разговора с Саске.

Дело о казни иностранной гражданки на территории Суны пятнадцать лет назад. Переводчицы.

Документы сделал Саске.

Боруто не спрашивал как, за три года жизни вне закона он научился не задавать вопросов о вещах, которые просто работают. Два паспорта, выданных якобы торговой миссией одной из малых стран, лежащих достаточно далеко от шиноби-территорий, чтобы никто не стал проверять печати. Имена вымышленные, нейтральные. Легенда простая: двое журналистов, пишущих материал об изолированных культурах севера.

Граница Страны Холодного Камня встретила их неожиданно мягко.

Боруто ожидал чего угодно, снежных заносов, обледенелых перевалов, вечной мерзлоты под ногами. Вместо этого за пограничным постом открывались пологие холмы с рыжей осенней травой, редкие рощи с золотыми и медными кронами и небо, высокое, пронзительно синее, без единого облака. Воздух был прохладным, но не жестоким. Живым.

— Я думал, здесь всегда снег, — сказал Боруто вполголоса.

— В горах да. В столице нет. Весной тепло, осенью вот так.

— Ты был здесь раньше?

— Нет. Читал.

Пограничный офицер, широкоплечий, светловолосый, с взглядом человека, которого сложно удивить, изучал их документы долго и молча. Боруто стоял спокойно, не позволяя чакре шевельнуться ни на йоту. Это было главным правилом. Любое, даже случайное выделение чакры в стране, где её не знают и не любят, равнялось катастрофе.

Рядом Саске дышал так ровно, как будто стоял в очереди в лавку.

— Цель визита?

— Культурное исследование. Для издания.

Штамп. Документы вернулись.

— Добро пожаловать. Местные законы в буклете. Нарушение — депортация.

Они прошли.

Первый город за границей назывался Велгор, тихий, каменный, основательный. Широкие улицы, вымощенные плоским булыжником, тяжёлые дома с толстыми стенами и глубокими окнами, деревья вдоль тротуаров с последними медными листьями. Люди высокие, в большинстве светловолосые, с тем особым выражением лица, где одновременно читались открытость и абсолютная самодостаточность. Они не нуждались в иностранцах. Они не избегали их. Просто жили сами по себе, в своём ритме, не спрашивая у мира разрешения.

Боруто поймал себя на том, что это ему нравится.

Проблема обнаружилась через двадцать минут, когда он попытался спросить у торговца дорогу к гостинице. Торговец выслушал вежливо и ответил с полным непониманием того, что говорит Боруто.

— Ты говоришь не так.

— Я говорю правильно.

— Ты говоришь на общем. Они говорят на диалекте, который отделился лет триста назад и с тех пор жил сам по себе. Я немного понимаю. Говорить труднее.

— Отлично. Как мы будем спрашивать?

— Медленно.

Три дня они ходили по городу и спрашивали. Местные выслушивали охотно, думали, кивали, иногда пытались помочь, уводя в совершенно другом направлении. Но вопрос об имени, несколько букв, лингвист, древние языки, встречал одинаковое выражение: искреннее желание помочь и полное незнание, как именно.

На четвёртый вечер они сидели в баре.

Заведение было тёплым и шумным, деревянные столы, тяжёлые кружки, разговоры на местном диалекте. Боруто снова разложил на столе листок с символами и смотрел на него с видом человека, который надеется, что бумага сама что-нибудь объяснит.

— Убери.

— Сейчас.

Он не убрал. Это их и выдало.

Боруто заметил девушку не сразу. Она стояла у соседнего стола и, судя по всему, наблюдала за ними уже какое-то время. Русоволосая, лет восемнадцати, с кружкой пива и весёлыми серыми глазами.

— Вы уже третий день ходите по рынку и спрашиваете всех подряд. Я вас заметила ещё позавчера.

— Мы так заметны?

— Очень. Иностранцы, которые подходят ко всем с одним и тем же вопросом и каждый раз получают одно и то же непонимание — это заметно. — Она кивнула на листок. — Это старый язык. Древний. Мы в школе проходим, как он выглядит, для истории. Читать его не учат.

— Потому что никто не умеет?

— Потому что почти никто. Как вы ни спрашивайте по городу, вам не скажут, потому что люди просто не знают таких специалистов. — Она поставила кружку на их стол. — Вам нужно в столицу. Центр лингвистики и древних культур. Там скажут.

— А имя? Нам нужен конкретный человек. Что-то вроде Сиба, или Сибу... мы точно не знаем.

Девушка засмеялась, искренне, без насмешки.

— Ну вы точно не местные. Сибери или Сиберия — это у нас очень распространённое имя. Каждая третья девушка, наверное. В столице одних Сиберий человек сто, не меньше. — Она допила пиво. — В Центре спросите, там точно помогут.

Столица Камэрис оказалась больше, чем Боруто ожидал, широкая, основательная, с прямыми центральными улицами и запутанными боковыми переулками. Академический квартал располагался ближе к центру.

Центр лингвистики занимал угловое четырёхэтажное здание. На дверях гравировка на местном языке. Саске перевёл вполголоса.

— «Слово, сохранённое — это слово живое».

Внутри пахло бумагой и старым деревом. За стойкой сидела женщина средних лет в строгом жакете.

— Добрый день. Чем могу помочь?

— Добрый день, — начал Боруто с самой вежливой улыбкой. — Мы журналисты. Пишем материал о сохранении древних языков.

— Откуда вы? Документы есть?

Они предъявили. Она изучала долго, так, как изучают люди, привыкшие работать с текстами и замечать детали. Боруто держал лицо ровным.

— И вам нужно именно к нам?

— Нам нужен специалист по очень старому языку. — сказал Боруто и положил на стойку листок с символами.

Она посмотрела на листок. Что-то изменилось в её лице.

— Это доисторический период. Очень редкая область. У нас был факультет... закрыли давно. — Она вернула листок. — Для такого перевода мы можем организовать работу через наш Центр...

— Нам нужен конкретный человек — сказал Саске. — Живой. С которым можно говорить.

— Зачем?

— Потому что это сложнее, чем просто перевод. Нам нужно понимать контекст.

Долгая пауза.

— У нас есть база выпускников факультета. Но большинство из них уже в возрасте. Давно отошли от дел и, если мягко выразиться, не совсем уже отличают где реальность, а где вымышленный мир.

— А помоложе?

— Есть трое. — Она открыла журнал. — Первый, Дарек Солве, тридцать два года. Сейчас больше писатель, чем лингвист. Много путешествует, вы его сейчас вряд ли найдёте, а если найдёте, ставки у него соответствующие. Можете обратиться к нему напрямую, через его агента. Второй специалист, женщина, Карина Вест, около сорока. Работает по государственным заказам. Её контакты я дать не могу.

— А третий?

— Третья. — поправила она. — Молодая специалистка. Закончила факультет пять лет назад, последней, факультет закрыли через год после её выпуска. Сейчас берёт частные заказы, но редко. — Пауза. — Вы можете оставить запрос у нас...

— Её имя? — сказал Боруто тихо.

Администратор посмотрела на обоих поочерёдно. Потом на листок. Потом снова на них.

— Сиберия Вранова. Живёт здесь, в столице. Работает по индивидуальным заказам, но принимает их редко. В основном работает со сложными переводами. Могу дать номер телефона и сайт.

Боруто и Саске переглянулись. Одним взглядом, коротким, без слов.

Она.

— У нас мало времени. У вас есть ее адрес?

— Все вы иностранцы всегда торопитесь... Могу дать адрес, который она указывала, когда еще училась у нас. Только для начала, запишу вас в базу данных тех, кто запрашивает информацию. Это правило у нас для всех иностранных граждан.

Улица оказалась в двадцати минутах ходьбы. Третий вход, квартира семнадцать.

Боруто нажал кнопку домофона.

— Да?

— Нам нужна Сибери Вранова.

— По какому вопросу?

— Перевод. Это срочно.

— Для срочных переводов есть сайт. Там форма заявки, всё удобно, всё онлайн.

— Мы не можем через сайт.

— Почему?

Боруто открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Саске. Саске смотрел на домофон с видом человека, который не привык объяснять очевидное, но понимает, что выбора нет.

— Мы иностранцы.

— И что?

— У нас... сложности с сайтом...

Голос в домофоне замолчал на несколько секунд.

— Вы что, иностранцы и сайтом пользоваться не умеете?

— Это не совсем так.. — начал Боруто.

— Это очень важно. — сказал Саске. — Нам необходимо поговорить лично. Пожалуйста.

Долгая пауза. Потом короткий смешок.

— Ладно. Раз уж иностранцы, поднимайтесь. Четвёртый этаж.

Замок щёлкнул.

Дверь открыла девушка лет двадцати трёх, темноволосая, с внимательными карими глазами.

— Ведра. Я подруга Сибери. Она скоро будет, вышла в магазин за углом. Проходите.

Квартира оказалась неожиданно большой, светлой, с высокими потолками и окнами почти от пола до потолка. Деревянная мебель тёмная, тёплая. Везде растения. Длинный коридор уходил вглубь, и оттуда виднелся угол домашней библиотеки.

— Откуда вы? — спросила Ведра, устраиваясь на диване с ноутбуком.

— Издалека.

— Это я поняла по акценту. Конкретнее?

— Страна Огня — сказал Саске ровно.

Ведра посмотрела на него.

— Это где шиноби, да?

— Бывают.

Ведра кивнула с видом человека, которому это объяснение вполне сошло за ответ, и жестом пригласила их войти.

Они прошли вглубь квартиры. Боруто остановился у входа в гостиную и невольно огляделся.

Комната была светлой, почти вызывающе светлой для осеннего дня. Солнце вливалось через высокие окна широкими полосами и ложилось на деревянный пол, на ковёр с мягким геометрическим узором, на пледы, небрежно переброшенные через спинки дивана. Везде растения — на подоконниках, на полках, в больших горшках у стен, живые, ухоженные, явно любимые.

На стенах фотографии. Много фотографий, в разных рамках, разного размера: горные пейзажи, городские улицы незнакомых городов, морское побережье, рынки, люди в чужих национальных костюмах. Рядом с ними небольшие картины, акварели, несколько графических зарисовок. Всё это создавало ощущение, что хозяйка объездила полмира и привезла оттуда не сувениры, а живые воспоминания.

Книги были везде, на стеллажах от пола до потолка, на столиках, стопками на подоконниках. На разных языках, в разных переплётах, потрёпанные и новые вперемежку.

В центре комнаты стоял овальный стол из тёмного дерева, красивый, с аккуратно расставленным сервизом, чашками с тонкими стенками, небольшим молочником. Солнечный луч лежал прямо на нём, и фарфор слабо светился изнутри.

Боруто подумал, что таких мест он давно не видел.

Саске ничего не сказал. Просто осмотрелся, быстро, привычно, отмечая детали так, как отмечают всё, что может пригодиться. Потом опустился на диван напротив Ведры.

Замок входной двери щёлкнул.

Из коридора донёсся звук открывающейся входной двери, шорох пакетов, лёгкий стук каблуков.

— Ведра, я вернулась! — Голос живой, чуть усталый после улицы. — Яблок не было нигде, представляешь? Купила апельсины, надеюсь, сойдёт.

— Мы тебя ждём! — отозвалась Ведра с дивана.

Короткая пауза.

— Кто — мы?

— Ну... тут иностранцы к тебе. Я открыла.

Несколько секунд тишины. Потом шаги, медленнее, осторожнее, и она появилась в дверях гостиной.

Золотисто-русые волосы, длинные, волнистые, ещё немного растрёпанные после улицы. Щёки чуть розовые от осеннего воздуха. В руках большой бумажный пакет с апельсинами.

Она сделала шаг вперёд и остановилась.

Взгляд метнулся по комнате: Ведра с ноутбуком, диван, стол и двое мужчин, которых здесь не должно было быть. Никак. Ни при каких обстоятельствах.

Пакет выскользнул из рук.

Апельсины покатились по деревянному полу в разные стороны. Она не заметила. Смотрела на Саске и что-то в ней будто осело, как оседает человек, которому внезапно перестают держать ноги.

Не страх. Что-то сложнее страха. Как будто она увидела не живого человека, а доказательство того, что мир только что изменился без её разрешения.

— Ведра... — сказала она наконец, очень тихо и очень ровно, не отрывая взгляда от гостей — ты пустила к нам Учиха.

— Ну... — отозвалась подруга, не поднимая глаз от ноутбука — они иностранцы. Что с них взять.

— Вот уж не ожидала.. — сказала она тихо, скорее себе — что у меня дома будет сидеть Учиха.

Боруто встал.

— Вообще-то я не Учиха.

Она перевела взгляд на него. Медленно. Оценивающе.

— По тебе сразу видно.

Потом посмотрела на Саске, прямо, без смущения.

— Ты Саске Учиха. Клан Учиха. Последний выживший. Шиноби из Конохагакуре. У нас в стране не любят шиноби.

Саске ничего не ответил. Просто смотрел на неё, спокойно, изучающе, как смотрят на человека, которого видят впервые и уже пытаются понять. В этот молодым людям стало ясно, что это точно та девушка, чьи данные были найдены в архиве Суны.

Боруто положил листок с символами на стол.

— Нам нужна ваша помощь. И возможно, вы — ключ к спасению нашего мира.

Апельсины лежали на полу. Она всё ещё не замечала.

Она прошла к столу и опустилась на стул напротив них. Прямо. Спокойно. Только руки чуть сжались на краю столешницы.

Саске смотрел на неё — и думал о том, что человек, который узнаёт тебя с первого взгляда и не объясняет как, всегда знает больше, чем говорит.

Тёплым осенним днём в столице Страны Холодного Камня встретились люди, которые никогда не должны были встретиться.

Солнце падало через высокие окна широкими полосами, ложилось на тёмный овальный стол, на фарфоровые чашки с тонкими стенками, на деревянный пол, отполированный годами. В комнате было много света и много тишины, той особой тишины, которая бывает, когда люди сидят напротив друг друга и ещё не сказали самого важного.

Сиберия сложила руки перед собой и посмотрела на гостей прямо.

Ей было около двадцати восьми. Невысокая, что сразу бросалось в глаза рядом с Саске, но держалась на каблуках так прямо и так уверенно, что рост никогда не казался недостатком. Волосы золотисто-русые, длинные, волнистые, чуть растрёпанные после улицы, явно не из тех, кто тратит час на укладку, хотя выглядели при этом именно так, как нужно. Кожа тёплая, с лёгким загаром, неравномерным, живым. Кожа человека, который много времени проводит в дороге и не особенно об этом сожалеет.

Она была одета в тёмно-зелёный приталенный костюм, жакет с тонким воротником и широкие брюки того же оттенка. Под жакетом блузка с открытым воротом. На ногах высокие каблуки, устойчивые, явно любимые.

Украшений было много. Несколько цепочек разной длины на шее, браслеты на обоих запястьях, кольца на нескольких пальцах, крупные серьги, качнувшиеся, когда она остановилась. Всё золотое, тёплое, подобранное не в тон, а в настроение.

Боруто потом не мог бы объяснить, почему запомнил именно украшения. Просто запомнил.

— Что вам нужно? — неуверенно спросила Сиберия.

— Переводчик. — сказал Боруто.

Она замолчала. Глаза округлились, рот чуть приоткрылся совсем немного, на долю секунды, но достаточно, чтобы это заметить. Из всего, что она могла ожидать от двух шиноби, оказавшихся у неё дома в закрытой стране, где само слово «шиноби» произносят с нескрываемой брезгливостью, переводчик был последним вариантом в любом её мыслимом списке. Странно было видеть это удивление на её лице, что из всего возможного именно её профессия привела их сюда.

— Переводчик?? — повторила она наконец. — И вы пришли за этим? Сюда? В Страну Холодного Камня?

— Да. Мы нашли тебя в базе данных Суны, как переводчика с древних языков. И еще кое-что. Думаю, ты знаешь что. — ответил Саске.

Пауза.

Что-то прошло по её лицу. Быстро, едва уловимо, как тень от облака. Она не ответила.

Ведра на диване перестала смотреть в ноутбук.

— Подождите... — В её голосе появилась та особая интонация, которая предшествует справедливому возмущению. — Вы знакомы? Она знает, кто вы такие??

— Нам просто нужен переводчик.

— Как оказалось, мы пришли именно в тот дом, — добавил Саске, стоящий у окна, ровно, без интонации.

— Значит, обманули меня! — констатировала Ведра.

— Ведра. — сказала Сиберия.

— Нет, ты послушай! Я открыла им дверь, потому что они сказали, что не умеют пользоваться сайтом, а они, получается, знали, к кому идут...

— Ведра! Помолчи. Или выйди.

— Ещё чего! Я остаюсь!

Сиберия посмотрела на неё долгим взглядом, тем, который не спорит и не убеждает, а просто ждёт. Потом встала и прошла на кухню.

Движения у плиты были привычными, почти механическими. Достать чайник, наполнить, поставить, найти чашки. Тысячу раз. Всё знакомо, всё на своих местах.

Но руки чуть дрожали. Совсем немного. Достаточно для того, кто умеет смотреть.

Саске умел. Он стоял в дверном проёме балкона, наблюдал и понимал: она была напугана. Не так, как пугаются незнакомцев в своём доме, инстинктивно и поверхностно. Иначе, глубже. Так пугаются люди, которые узнают то, что давно ожидали узнать, и всё равно оказались не готовы.

Она вернулась с подносом, расставила чашки и опустилась на стул напротив. Прямо. Спокойно. Только пальцы чуть сжались на краю столешницы.

— Рассказывайте.

— Подождите. — сказал Саске — Откуда ты меня знаешь?

Небольшое молчание. Она взяла чашку, сделала глоток, поставила обратно, аккуратно, точно по центру блюдца. Этот маленький жест, почти незаметный, сказал Саске больше, чем любые слова. Она давала себе секунду. Формулировала.

— Ты знаменитость в своей стране. Клан Учиха. Последний выживший. Сложно было не знать.

Правильный ответ. Логичный. Исчерпывающий. Клише. Она сама это понимала, поэтому, как тихо и почти незаметно выдохнула после.

Боруто положил свиток на стол. Развернул.

— Нам нужна ваша помощь. Эти символы, мы уверены, что только люди из вашей страны могут их прочитать. Нам нужен тот, кто это сделает.

Она взяла свиток. Смотрела долго, склонив голову чуть набок, с тем профессиональным вниманием, которое бывает у людей, привыкших читать то, что другие видят просто как набор линий.

— Вот это — огонь, или тепло, зависит от контекста, которого здесь нет. Вот это — вода, течение. Это — энергия разума. А здесь — физическая сила. — Она выпрямилась. — Такие символы использовались в печатях. У шиноби. Я видела похожие в старых записях.

— Значит, ты можешь прочитать. — сказал Боруто.

— Я могу разобрать отдельные слова. Это не одно и то же. — Она положила свиток обратно. — Нет структуры, нет синтаксиса, нет контекста. Как найти десять слов из незнакомого языка и пытаться понять, о чём книга. Слова есть. Книги нет.

— Нам нужен человек, который понимает язык целиком — сказал Саске. — Люди, говорившие на нём, когда-то уже противостояли Ооцуцуки. И победили. Нам нужно найти их записи. Понять, как они это сделали.

Сиберия не ответила.

Она повернула голову к окну и замолчала так, как молчат люди, когда смотрят не наружу, а внутрь себя. Что-то перебирала, быстро и методично, что-то невидимое снаружи. Боруто понял это сразу. Она что-то знала. Или чувствовала что-то, о чём не говорила.

Ведра на диване притихла. Саске не двигался. Боруто не произнёс ни слова.

Прошло пять минут.

Осеннее солнце сдвинулось, полоса света на полу стала длиннее и холоднее.

Сиберия посмотрела на Ведру.

Долго. Так смотрят на человека, которого давно знают и которому сейчас причинят боль.

Потом повернулась к столу.

— Хорошо — сказала она тихо. Не им — себе. Как точка в конце долгого внутреннего разговора. — Я помогу.

Ведра открыла рот.

— Но как? — продолжила Сиберия, не давая ей заговорить. — У меня нет записей. У вас тоже. С чего начинать?

— Тебе придется пойти с нами. — сказал Боруто. — В архивах деревень есть закрытые хранилища. Старые. Туда никто не заглядывал десятилетиями. Есть человек в Деревне Листа, который уже ищет, но не знает языка. Нам нужна ты.

Тихий нервный смех прозвучал от Сиберии. Не потому что смешно, а потому что иногда так реагируют на предложения, от которых перехватывает дыхание.

— Вы хотите, чтобы я сбежала с вами?! Нарушила законы своей страны? Стала вашим шпионом?!

— Судя по записям в твоём личном деле — сказал Саске ровно — тебе не привыкать помогать людям, которых считают опасными.

Тишина стала абсолютной.

Ведра медленно повернула голову.

— Что... — Не вопрос. Просто слово, произнесённое вслух, чтобы убедиться, что она правильно услышала. — Какое личное дело?! Немедленно объясните!! Это касается меня, моей жизни, моей безопасности...

— Ведра...— сказала Сиберия.

Не просьба и не приказ. Что-то между, тихое, чёткое, как игла.

Ведра замолчала.

— Успокойся, пожалуйста. Твоя паника сейчас не помогает никому.

Ведра медленно опустилась обратно. В её глазах стояло что-то, что Боруто предпочёл не рассматривать слишком внимательно.

Сиберия повернулась к столу.

— Значит, у вас есть свой человек в Конохе. Вы беглецы... иначе вам бы просто дали доступ к архивам. — Пауза. — И вы хотите сделать беглянкой меня.

Никто не ответил. Что само по себе было ответом.

— Та реальность, которая существует сейчас — сказал Боруто, — не настоящая. Её изменили. Воспоминания людей переписали. Мы хотим это исправить.

Она смотрела на него несколько секунд.

— О как. — произнесла она наконец, тихо, почти про себя. — Это не то, что я ожидала услышать.

Она сложила руки.

— Хорошо. Теоретически, я соглашусь. Но у нас есть серьёзная проблема. Мы не выберемся из этой страны.

— Почему?

Она посмотрела на него с тем терпением человека, которому приходится объяснять очевидное.

— Вы пришли сюда по поддельным документам, это я поняла сразу, с настоящими вас бы никто не пустил. Значит, за вами следят с момента пересечения границы. Вы были в Центре лингвистики. Наверняка там уже сообщили, что двое иностранцев расспрашивали о переводчиках древних языков. — Она говорила спокойно, без осуждения, просто раскладывая факты. — Эта страна закрытая. Строгий контроль. То, что здесь происходит, не выходит за её пределы, преступников не выдают, данные о гражданах не раскрывают. Она живёт сама по себе и относится к этому очень серьёзно. Как вы думаете, через сколько сюда ворвётся полиция?

Саске не ответил. Но что-то в его лице изменилось, едва заметно. Он понимал, что она права.

— Более того — продолжила Сиберия — все пограничные пункты запомнили ваши лица. Задействуете чакру — арестуют немедленно. Без неё поменять внешность невозможно. Вы это продумали?

Молчание.

— Нам нужно выбираться. — сказал Саске. — Прямо сейчас.

Сиберия положила лицо в ладони.

Несколько секунд просто сидела так, локти на столе, пальцы в волосах, глаза закрыты. Потом медленно подняла голову и уставилась в одну точку на столешнице, почёсывая висок. Думала быстро, методично, отбрасывая варианты один за другим.

— Нам нужно выиграть несколько часов — сказала она наконец. — Я знаю одного человека, который может помочь с документами. Не факт, что получится. Других вариантов нет.

Она подняла взгляд.

— И если нас поймают — я буду говорить, что вы взяли меня в заложники. Имейте это в виду.

Боруто кивнул. Молча.

Потом она медленно повернулась к Ведре.

Ведра сидела неподвижно, руки сжаты на коленях, глаза на мокром месте. Она не плакала, но дышала часто и поверхностно, и всё её тело было натянуто, как струна перед тем, как лопнуть.

Сиберия встала. Подошла. Опустилась на корточки рядом с диваном — так, чтобы смотреть снизу вверх, не нависать.

— Ведра — сказала она тихо.

Ведра смотрела на неё. Глаза испуганного ребёнка.

— У меня было много шансов рассказать тебе кое-что о себе. И я не воспользовалась ни одним из них. — Пауза. — Прости меня.

— Сиберия, я не понимаю... Сиби... — Голос сломался. — Что происходит?

— Ты чудесная.. — сказала Сиберия тихо с улыбкой на лице — настоящей, тёплой, без тени притворства. — Яркая. Честная. Добрая. Надеюсь, что всё это тебя не сломает. — Короткая пауза. — Моя квартира пожизненная. Ты всегда её любила. Живи здесь, если хочешь. Книги забирай. Растения поливай, они не виноваты ни в чём. И туфли мои возьми, те, которые ты примеряла, когда думала, что я не вижу.

— Какие туфли? — прошептала Ведра. — Сиби...

Она не договорила.

Потому что Сиберия резким, абсолютно спокойным движением потянулась к столу, взяла латунный чайник — тяжёлый, с толстыми стенками и коротко, без замаха, ударила подругу по голове.

Ведра упала с дивана.

Боруто вскочил.

Рука Саске легла ему на плечо, твёрдо, коротко, без единого слова. Один взгляд, означавший всё необходимое.

Боруто застыл.

Сиберия перехватила чайник удобнее. И начала бить.

Не в ярости. Это было страшнее ярости. Методично. Точно. Удар за ударом, пока Ведра лежала на полу и пыталась закрыться руками. Она не кричала, только тихий сдавленный звук при каждом ударе.

Ссадины. Синяки. Кровь на разбитой губе.

Сиберия остановилась, когда Ведра перестала двигаться.

Та лежала на боку, на деревянном полу между диваном и столом. Дышала. Смотрела вверх, в потолок, или сквозь него. Глаза заплывали. Из рассечённой губы по подбородку тянулась тонкая тёмная нить.

Сиберия стояла над ней. Смотрела на то, что сделала. Потом посмотрела на свои руки.

Пальцы дрожали. Чайник опустился на пол сам по себе, тихо. Из глаз потекло, беззвучно, без всхлипов, просто слёзы, которые она не пыталась остановить.

— Прости меня... — сказала она. Тихо. — Прости, пожалуйста. Прости...

Она опустилась на колени рядом с Ведрой, не касаясь, просто рядом и говорила, глядя на неё, почти не моргая.

— Я знаю, что ты ещё слышишь... Послушай... Скажи им всё, что слышала... Не ври, они почувствуют. Скажи, что тебя держали силой.... Что на тебя напали... Это правда, каждое слово правда... — Голос чуть сломался. — Те, кто помогает таким людям добровольно, больше не появляются. Ты поняла?..

Ведра смотрела на неё.

Боруто стоял у стены и сжимал зубы. Злость настоящая, горячая не давала стоять спокойно. Он не понимал этой женщины. Не понимал, почему она согласилась так быстро, не понимал этой холодной точности, не понимал, откуда в ней это всё. Тёмная лошадка — это было единственное, что он мог о ней сказать с уверенностью.

Саске смотрел молча. За годы жизни он видел людей, которые принимают невозможные решения быстро и до конца, не потому что им не страшно, а потому что они давно решили, что будет именно так, если придётся. Это было и жестокостью, и любовью одновременно. Но помимо этого что-то в этой женщине, в том, как она двигалась, как думала, как уже знала, что делать задолго до того, как всё началось, не давало ему покоя. Слишком много всего сразу. Слишком быстро. Слишком умело.

Сиберия встала. Одним движением развернулась и пошла по коридору.

Из спальни доносились звуки — выдвигаемый ящик, шорох ткани, негромкий методичный стук. Боруто и Саске молча переглянулись.

Большая кожаная сумка на кровати. Документы — несколько конвертов, руки двигались по памяти, не глядя. Деньги. Свитки, перевязанные шнуром. Что-то завёрнутое в ткань. Смена одежды — минимум, только самое необходимое.

Саске смотрел на неё и думал об одном. Это был не первый её побег. Она знала, что брать. Она была готова к этому заранее. Давно.

Ровно десять минут и она вышла с сумкой на плече.

Она остановилась у порога гостиной.

Ведра лежала там, где упала. Не двигалась, но смотрела. Сиберия встретила её взгляд.

— Прости... — повторила она ещё раз. Очень тихо.

Потом подняла глаза и медленно, очень медленно обвела взглядом комнату.

Саске знал этот взгляд. Он сам смотрел так однажды на место, из которого уходил навсегда. Не скоро вернусь, не ненадолго. Именно прощай, произнесённое глазами, потому что вслух это слово слишком тяжёлое.

Растения на подоконниках. Книги на полках. Фотографии с разных концов мира. Солнце на деревянных досках. Латунный чайник на полу.

Уголки её губ чуть дрогнули, не улыбка и не гримаса боли, что-то между. Человек, закрывающий за собой дверь в целую главу своей жизни. Главу, которую любил по-настоящему.

Она не торопила этот момент. Дала себе его прожить.

Потом выдохнула.

— Нам пора.

И первой вышла в коридор.

Запасная лестница — узкая, тёмная, с облезлыми перилами. Длинный технический коридор с трубами под потолком. Выход во двор с другой стороны здания.

На улице был обычный осенний день. Люди шли по своим делам, дети гнали мяч вдоль забора, кто-то смеялся у подъезда. Никто не смотрел в их сторону.

— По улице не идём. Только дворами.

Она надела капюшон привычным, отработанным движением и вытащила из сумки две тёмные кепки.

— Наденьте.

Они шли быстро, не бегом, тем особым быстрым шагом, который не привлекает внимания. Чакру не применять — это понимали все трое без слов.

Сиберия шла первой. Постоянно проверяла время. На перекрёстке остановилась на секунду, оглянулась, оценила что-то невидимое для остальных, свернула в узкий проход между домами. На третьем квартале выкинула телефон в водосточный желоб коротким точным движением, не замедляясь. Потом симку, отдельно, в другом месте.

Боруто смотрел молча.

Злость никуда не делась, горячая, бесполезная, лежавшая в нём, как уголь. Он шёл за этой женщиной по чужим дворам чужого города и понимал одно: она знает, что делает. Гораздо лучше, чем должна была бы знать обычный переводчик.

Саске шёл рядом и думал о том, что некоторые люди умеют бежать так, будто делали это всю жизнь.

Через двадцать минут они вышли к старому жилому дому на краю квартала. Серый камень, узкие окна, деревянная дверь с облезлой краской.

Сиберия остановилась перед ней. Подняла руку и позвонила.

Тишина. Потом медленные, тяжёлые шаги за дверью.

— Кто?

— Это Сиберия.

Долгая пауза.

— Сиберия? Зачем ты здесь? Сейчас?

— Мне нужны документы.

Выдох из домофона послушался такой, каким выдыхают люди, которых это не удивляет, но очень не радует.

— Да чёрт возьми. Почему всегда сейчас-то...

Замок щёлкнул.