Между мертвыми и живымми (гет)

Коноха не рухнула.

РедактироватьЭто было, пожалуй, самым странным. Что деревня продолжала стоять. Что рынок открывался по утрам, что дети бежали в Академию с криком и смехом, что запах рамена из «Ичираку» всё так же плыл по вечерним улицам, тёплый и почти насмешливо обычный. Что деревья в парке не пожелтели раньше срока, что часовые на воротах сменялись по расписанию, что жизнь, обыкновенная, неостановимая, слепая к катастрофам жизнь, шла вперёд, не спрашивая ни у кого разрешения. +

Коноха не рухнула. Но что-то в ней сломалось.

Сарада чувствовала это каждый день. Как пустое место на полке, где стояла важная книга. Кабинет Хокаге был занят, дела решались, приказы отдавались, но Наруто Узумаки не было. Человека, который своим существованием доказал, что один может изменить всё, чьё имя дети учили раньше, чем имена своих предков, чей смех был слышен с улицы даже сквозь закрытые двери. Его не было. Он был где-то в другом измерении, закрытый Каваки, как закрывают опасную вещь в ящик, из страха, из ненависти, из какой-то чудовищной, перекрученной логики, которую Сарада не могла и не хотела понимать.

Она знала правду. Это было её проклятие и её обязанность одновременно — знать, помнить, не забывать, пока весь остальной мир жил переписанными воспоминаниями.

А отец ушёл.

Ушёл вместе с Боруто — её командиром, её другом, человеком, чью куртку она носила теперь нарочно, потому что боялась: если перестанет носить, начнёт забывать. Не лицо. Лицо она помнила отчётливо, помнила до злости, до физической боли. Она боялась забыть другое: то, как он смеялся, как чесал затылок, когда не знал ответа, как говорил «даттэбаса» в самые неподходящие моменты. Живые детали, которые стираются первыми.

Боруто был предателем для всей деревни. Для неё он остался тем, кем был всегда.

И с этим надо было как-то жить.

Сарада жила. Патрулировала. Тренировалась до темноты, до дрожи в руках, до того момента, когда мышцы отказывались слушаться и приходилось просто лечь на траву и смотреть в небо. Становилась сильнее методично, упрямо, как становится сильной дочь Саске Учихи и Сакуры Харуно, когда у неё нет другого выбора. Однажды она станет Хокаге. Это не было мечтой — это было обещанием, которое она дала сначала себе, потом деревне, потом им обоим — отцу и Боруто, молча, в спину, когда они уходили.

"Я справлюсь" — говорила она себе каждое утро. — "Я здесь. Я помню. Я не сломаюсь".

В этот вечер она вернулась домой поздно, после двойного патрулирования и двух часов работы с Шаринганом на тренировочном поле. Мать оставила ужин под крышкой и записку с единственным словом: ешь. Сарада улыбнулась и поела в тишине.

Потом долго сидела у окна, глядя на резные лица Хокаге на скале. На лицо Наруто последнее, немного незаконченное, высеченное в спешке, с той широкой улыбкой, которую мастер явно вырубил по памяти.

Она легла спать, когда луна уже поднялась высоко.

И почти сразу провалилась в сон.

Он начался, как начинаются все важные сны, не с начала, а с середины, будто ты вошёл в чужой разговор и стоишь, пытаясь понять, что пропустил.

Она стояла нигде. Не в пустоте, в пустоте есть хотя бы темнота. Здесь не было ничего: ни пола под ногами, ни неба над головой, ни горизонта. Просто бесконечное серо-белое пространство, которое не давило и не пугало, оно просто было, огромное и безразличное.

А потом она их увидела.

Незнакомые символы. Они появлялись из ниоткуда, один за другим, и зависали в воздухе, слегка вращаясь, как будто невидимая рука продолжала выводить их на невидимом свитке. Не иероглифы, которые она знала. Не стандартные печати, которые изучают в Академии. Что-то совершенно другое. Угловатое и текучее одновременно, острое в одних местах и закруглённое в других, как если бы два разных алфавита слились в один странный язык. Некоторые знаки казались почти знакомыми, она могла бы поклясться, что где-то видела похожие линии, но стоило приглядеться, и сходство ускользало.

Шаринган. Она активировала его инстинктивно, даже во сне. Три томоэ вспыхнули в её глазах красным огнём, и символы стали чётче, резче, почти болезненно яркими. Но понятнее не стали. Шаринган запоминал всё, что видел, копировал с хирургической точностью, но прочитать то, чего не знаешь, он не мог.

Потом появились голоса.

Не слова, именно голоса. Несколько, перебивающих друг друга, говорящих на том же непонятном языке. Сарада инстинктивно обернулась и увидела фигуры — смутные силуэты, окружённые теми же плавающими символами, как будто каждый из них нёс вокруг себя личное облако этих знаков. Они обсуждали что-то с такой интенсивностью, что воздух между ними, казалось, дрожал.

Один голос она узнала.

Низкий. Ровный. Без единой лишней интонации, как будто говорящий давно разучился тратить эмоции на звуки.

Отец.

Силуэт Саске Учихи стоял чуть в стороне от остальных, как обычно, немного отдельно от группы, как обычно, сложив руки перед собой. Она не видела его лица. Она не слышала его слов. Но она знала, знала так же точно, как знала его шаги в коридоре, его молчание за ужином, его руку на её плече в редкие моменты, когда он позволял себе такие жесты, что это он.

— "Папа" — сказала она, и собственный голос прозвучал странно, приглушённо, как сквозь воду.

Он не обернулся. Он продолжал стоять к ней спиной, смотря на что-то высоко в далеко.

Сарада подняла голову и начала всматриваться в даль. Там были дома, небо, провода. А потом она увидела его.

Мужчина сидел на верхушке столба, в той позе, которую не объяснить словами, но невозможно забыть. На корточках, балансируя с той лёгкостью, которая даётся только ниндзя, которые следят за своей целью. Спина прямая. Руки сложены перед собой. Лицо скрыто тенью, видны только два огонька в темноте, два красных отблеска, которые смотрели куда-то вдаль и одновременно, казалось, прямо сквозь неё. И только тонкая линия меча за плечом и волосы, которые развивались на ветру, собранный в хвост.

А за его спиной огромная, полная и белая луна. Он был вырезан на её фоне как тень, чёткий силуэт, который не двигался и не исчезал.

Сарада смотрела на него и не понимала, почему у неё перехватило дыхание. Она не знала этого человека. Она никогда его не видела.

Вокруг него тоже плавали символы. Но иначе, чем вокруг остальных, не хаотично, а почти упорядоченно, медленно, как будто они не окружали его, а принадлежали ему.

Сарада сделала шаг к нему.

Символы между ней и мужчиной вспыхнули ярче, а глаза этого мужчины загорелись яркими красными фонарями, где четко был виден Шаринган и она остановилась. Что-то в посадке этой фигуры было невыносимо знакомым. Угол плеч. Наклон головы. Абсолютная, нечеловеческая неподвижность человека, который умеет ждать бесконечно.

Она хотела подойти ближе.

Сон закончился.

Сарада резко выдохнула и уставилась в потолок.

За окном Коноха дышала своим ночным дыханием. Где-то далеко пролаяла собака. На улице прошёл патруль, шаги, короткий обмен паролем, тишина.

Она медленно потянулась к очкам и надела их.

Чёткость вернулась. Резкие края мебели, прямые линии потолочных балок, квадрат окна с тёмно-синим небом снаружи. Привычный мир. Реальный мир.

Сарада закрыла глаза и попыталась удержать образы: символы, силуэты, мужчину на крыше. Шаринган запомнил их с точностью фотографии и она могла воспроизвести каждую линию каждого знака, каждый изгиб, каждую черту. Но от этого они не становились понятнее.

"Просто сон" — сказала она себе.

Но даже произнося это, она знала, что врёт.

Утро в доме Учиха всегда начиналось с тишины.

Сакура Учиха умела создавать тишину вокруг себя. Она двигалась по кухне с привычной точностью: чайник, две чашки — одна для себя, одна на случай, если успеет позавтракать с дочерью, доска, нож, что-то зелёное и что-то красное. Её розовые волосы были собраны небрежно, и несколько прядей падали на лоб.

Сарада вошла и молча опустилась на стул.

Мать посмотрела на неё, один быстрый профессиональный взгляд, которым медики смотрят на всё и всех, и поставила перед ней чашку чая без вопросов.

— Не спала? — спросила она наконец, берясь за нож.

— Спала — ответила Сарада. — Приснилось кое-что странное.

— Расскажи.

Сарада обхватила чашку обеими руками и описала сон, коротко, без лишних слов. Символы. Силуэты. Отец среди них. Мужчина на крыше.

Сакура слушала, не перебивая, не прекращая резать.

— Папа говорил на каком-то языке, которого я не знаю, — закончила Сарада. — Я включила Шаринган и запомнила символы. Но я никогда ничего похожего не видела. Ни в одной книге.

Сакура положила нож.

— Сарада — сказала она мягко, с той особой интонацией, которая означала я сейчас скажу тебе что-то разумное, и ты, скорее всего, не захочешь это слышать. — Твой отец сейчас… далеко. Ты по нему скучаешь. Это естественно, что он появляется во снах.

— Дело не в папе — возразила Сарада. Она посмотрела в чашку. — Дело в символах. Мама, я видела их очень чётко. Они были как… как настоящие. Как будто кто-то специально показывал.

Сакура некоторое время молчала, глядя на дочь, на эти чёрные глаза Саске в очках, на упрямую складку между бровями, тоже его. Потом вздохнула тихо.

— Это был сон — сказала она. — Поешь. У тебя сегодня патрулирование.

Сарада не стала спорить. Но в голове её уже складывался маршрут.

После завтрака и утренней порции нравоучений матери, Сарада пошла патрулировать.

Весь день этот сон не давал ей покоя. Она спросила Шикадая за обедом, мимоходом, небрежно.

— Символы? — переспросил он, жуя. — Какие символы?

— Необычные. Не стандартные печатные знаки. Что-то старое, может быть.

Шикадай пожал плечами с видом человека, которому хватает собственных проблем.

— Понятия не имею. В архив надо, наверное, или меньше читать фэнтези книжек на ночь.

Он сделал паузу и добавил без особого выражения:

— Или поспи нормально.

Сарада промолчала. Она думала о Боруто. Как думала о нём постоянно, тихо, никому не показывая, и о том, что он сейчас где-то там, один против всего мира, который помнит его не так, как надо.

Привычная тяжесть. Привычное усилие, надо расправить плечи, встать, идти.

Старая библиотека располагалась в восточном квартале. Приземистое здание из тёмного камня, с узкими окнами и тяжёлыми деревянными дверями, которые скрипели при каждом открытии. Сюда приходили редко. Новые книги не поступали сюда лет двадцать. Зато здесь был архив, настоящий, старый, пахнущий временем и пылью.

Сарада провела здесь весь остаток дня.

Она работала методично, сначала общий раздел, потом старые каталоги, написанные от руки, с записями настолько выцветшими, что Шаринган едва справлялся. Потом дальний угол, куда не добирался дневной свет, где на полках стояли свитки без маркировки.

Ничего. Ничего. Ничего.

Уже в сумерках, когда масляная лампа на столе стала единственным источником света, она нашла старый свиток. Настолько старый, что пергамент стал почти прозрачным, а края его крошились при малейшем движении воздуха. Без названия, без подписи. Сарада развернула его с предельной осторожностью, почти не дыша и увидела символы. Непонятные, угловатые, незнакомые. Она решила, что это просто орнамент, декоративный элемент какого-то старого документа. Отложила. Забыла.

Почти.

Шаринган не умеет забывать.

Через несколько дней, уже в другом разделе — в военных хрониках времён Первой Мировой войны шиноби — она наткнулась на них снова. Здесь они были другими, не орнаментом, а частью боевых печатей. Аккуратно вписанные в схему, окружённые пометками на старом языке. Рядом стояла дата — год, который относился к самому началу Первой Великой войны шиноби и короткая запись: печать неустановленного происхождения, применялась в полевых условиях, эффект неизвестен.

Сарада остановилась.

Она вернулась к первому свитку. Потом снова к хроникам. Потом начала искать целенаправленно, прочёсывая раздел за разделом, год за годом. И чем дальше она уходила вглубь истории, тем чаще встречала их — эти же символы, разбросанные по разным эпохам, разным войнам, разным странам. Всегда фрагментами. Всегда без объяснений.

В хрониках Первой Мировой войны шиноби она нашла самую подробную запись из всех, что попадались ей до сих пор. Несколько строк на обычном языке, рядом с зарисовкой печати:

"Некоторые шиноби использовали печати неизвестного происхождения. Предположительно знания древней цивилизации, предшествовавшей эпохе шиноби. Значение символов не установлено. Авторы записей неизвестны. Источник утерян."

Она перечитала это трижды.

Древняя цивилизация. Предшествовавшая эпохе шиноби. Это означало до всего. До Первого Хокаге, до кланов, до самого понятия ниндзя. Люди, которые оставили эти символы, умерли тысячи лет назад. И никто, ни один из тех, кто использовал эти печати в военное время не знал, что именно они означают. Просто копировали форму, не понимая содержания.

Мёртвый язык. Полностью мёртвый.

Сарада собрала все найденные фрагменты, несколько строк текста, десяток зарисовок печатей, три неполных свитка и разложила перед собой. Этого было катастрофически мало. Но этого было достаточно, чтобы понять одно: в одиночку она не справится.

Ей нужен был живой человек. Тот, кто умеет читать мёртвые языки.

Специалистов в Конохе не нашлось. Машина Амадо выдала результат на поиск языков, что это декоративный орнамент. Профессора развели руками.

Оставалось одно, помощь Боруто. Саске. Она написала им.

— Срочно. Я кое что нашла.

И стала ждать ответа.

В ту же ночь, в доме Узумаки, Химавари вдруг проснулась и долго лежала тихо, глядя в темноту. Она не могла объяснить, что её разбудило. Внутри, там, где жило то, о чём она пока не умела говорить вслух, было необычно тихо. Не пусто. Просто тихо, как бывает тихо в очень древних местах.

Если бы кто-то мог заглянуть туда, в эту внутреннюю темноту, где дремал огромный рыжий лис, свернувшийся среди красного тумана чакры, он увидел бы стены. Тёмные, уходящие вверх, покрытые узорами, которые никто никогда не рисовал.

Символы.

Те самые.

Они были здесь всегда.