И пришли фэйри (гет)

Что вы представляете себе при словах “конец света”?

Разрушенные улицы, группки выживших, прячущиеся в убежищах — но самое главное, это всегда дефицит какого-то важного ресурса, а то и не одного. Еды. Или воды. Или воздуха. Или тепла. В нашем случае таким дефицитным ресурсом оказалась… логика.

Человечество так и не усвоило один важный урок: любое подспудно зреющее недовольство рано или поздно приводит к потрясениям. Недовольство горожан вылилось в буржуазные революции; недовольство пролетариата привело к революциям социалистическим.

Недовольство ребёнка тем, как устроен взрослый мир, то, что прекрасно описали Джеймс Барри и Астрид Линдгрен, тоже должно было когда-то потрясти мир.

Началось всё относительно безобидно: люди стали всё чаще замечать в небе неопознанные объекты. В США и Европе предполагали, что это секретное оружие русских или китайцев, в России рассказывали про козни Пентагона. Вновь оживились уфологи и фанаты научной фантастики, мечтавшие экспроприировать у пришельцев технологии межзвёздных перелётов.

Потом в жизни людей стали всё чаще случаться чудеса — вначале маленькие и светлые, как в старых сентиментальных фильмах. Кому-то пришла посылка без обратного адреса с давно потерявшейся любимой игрушкой из детства. Кто-то исцелился от тяжёлой болезни, съёв странный батончик, купленный в супермаркете. Парень и девушка познакомились и полюбили друг друга благодаря звонкам с неизвестного номера: звонивший велел им обоим прийти в кафе, где они и встретились.

Затем чудеса стали уже не такими безобидными: один мальчик шагнул из окна и чуть не погиб — потом он объяснял врачам, что погнался за мишкой на воздушном шаре. Одна девочка оставила записку родителям, что улетает с феями: к счастью, родители вовремя вызвали полицию, и девочку нашли на крыше дома, откуда, по её словам, её должны были забрать те самые феи.

Главы государств выступали с экранов и говорили общие, ничего не значащие слова — не беспокойтесь, ситуация под контролем, объясняли происходящее дезинформацией враждебных стран, воздействием галлюциногенов и психотропов — но им уже никто не верил. А потом они перестали выступать, а на улицах посреди обычных зданий стали откуда ни возьмись вырастать дворцы диковинного вида. Прекратил работать Интернет — вернее, прекратили работать привычные сайты: вместо них открывались новые, с очень странным содержанием. И тогда люди окончательно поняли, что Земля теперь под властью иных существ — неясно, каких именно, но явно нечеловеческих.

Такое ощущение, что на грани этой катастрофы человечество находилось ещё в начале XX века. О пришествии этих существ кричали картины модернистов, на него намекали квантовая механика и теория относительности, о нём шептались на своих собраниях всякие масоны, теософы и герметики ордена Золотой Зари. Две мировые войны унесли много жизней — но вместе с тем отвратили Катастрофу больше чем на век, и привычный, логичный мир простоял ещё много десятилетий. На смену Мухе, Бёрдсли и Гауди пришёл брутальный Ле Корбюзье; на смену мистику Шрёдингеру, юнгианцу Паули и Нильсу Бору, у которого на гербе были Инь и Ян — прагматичный Фейнман, который ловко упрятал в свои диаграммы все квантовые странности. Наверное, Ле Корбюзье, Фейнман и им подобные что-то такое интуитивно чувствовали, что не за все шнурки надо дёргать, не за всё занавески надо подглядывать.

Никто не знал, кто они — эти сущности. Некоторые пытались даже спрашивать прямо у них самих, и они охотно шли на контакт, но проблема в том, что они принимали самые разные формы и предлагали самые разные версии, как будто подлаживаясь под то, что этому конкретному человеку больше всего понравится или покажется самым убедительным.

Так, компания обкурившихся хиппи однажды встретила высокого белокурого гуманоида в сверкающем комбинезоне, который объяснил им, что земляне сейчас проходят сложный экзамен перед тем, как Землю примут в Межгалактическое содружество, куда входят все развитые расы Вселенной. Он приглашал их к себе в “тарелку” — но они всё же не настолько обкурились, чтобы согласиться.

Юные брат с сестрой, которые очень любили клоунов, однажды повстречали в цирке странного клоуна, который носил кулон с вращающейся спиралью. Он рассказал им про некое тайное общество гипнотизёров и пригласил последовать за ним, чтобы вступить в него — но они всё же были не настолько любили клоунов, чтобы согласиться.

А одна маленькая девочка, которой родители вопреки её мольбам вместо смартфона купили пианино, обнаружила, что в пианино живёт дракон, который питается зелёной свёклой. Дракон предложил ей пойти за ним в сказочную страну через зеркало, чтобы спасти эту страну от злой колдуньи — но девочка слишком боялась зеркал, чтобы согласиться.

В общем, их объяснения противоречили друг другу и не складывались ни в какую картину.

Обо всём этом мне рассказал Жак. Всего нас было пятеро, пятёрка отчаянных, не желающих мириться с новым миром и ищущих островки нормальности. Мы очень мало что помним из своего прошлого — похоже, произошедшее каким-то образом повлияло и на человеческую память, и у людей в памяти осталось только то, что было для них эмоционально важнее всего.

Жак, невысокий, сухонький старичок лет за семьдесят, родом из Франции. У него не самая яркая биография — по образованию он историк, и большую часть жизни просидел в архивах — зато он из нас самый эрудированный. Когда мы переезжаем с места на место, он таскает с собой тяжеленный рюкзак с бумажными книгами чуть ли не больше него самого, и наотрез отказывается хотя бы немного его облегчить.

Николай — высокий, крепкий мужчина лет, наверное, пятидесяти, откуда-то из России. Он почти ничего не помнил про свою семью, но зато помнил, что в прошлом жизни он был полярником. Он любил подолгу рассказывать про экспедиции среди сверкающих льдов, про белых медведей — и слушая его, я понимал, что на Земле и в нормальные времена было немало странного и чудесного. Его назвали в честь одного русского поэта — в детстве он зачитывался его стихами про морские странствия, и именно благодаря ему стал тем, кем стал.

Главный — мужчина лет сорока из США, по происхождению из бедной, чуть ли не нищей семьи, практически в одиночку построивший собственный бизнес, что-то связанное с компьютерами. Собственное имя он не помнил — неуверенно говорил, что, возможно, Джон, но мы его обычно звали просто Главный, потому что он был по факту нашим лидером. Этих существ он ненавидел больше нас всех, и у него была на это причина. В прошлой жизни он был очень богатым, у него был особняк с бассейном и всё такое, но самое главное — любимая дочка Мэри. Когда начали происходить все эти странности, он приставил к Мэри чуть ли не круглосуточную охрану, и был уверен, что сумеет её уберечь. Но и он, и его охрана каким-то образом проморгали момент, когда Мэри подошла к фургончику мороженщика — всё это время она была у них на глазах, но в какие-то секунды фургончик открылся, и кто-то затянул её внутрь. Они тотчас прыгнули в машину и бросились в погоню, но, по его словам, фургончик буквально исчез с дороги. Он был уверен, что Мэри забрали эти самые, и не терял надежды её найти.

Рыжеволосая Кейт, ей чуть за двадцать. Она бывшая Игрушка — так мы называем людей, которые живут с этими существами. Она долго прожила во дворце одного из них, который, по её словам, выглядел как чёрный пудель в белом парике. Кем и где она была до этого, она не помнила, и даже имя Кейт она знала только потому, что “пудель” звал её именно так. Именно от неё мы узнали многое о повадках этих сущностей — в частности, о том, что они не злые в буквальном смысле. Наоборот, объясняла она, им нравится чувствовать себя хорошими и впечатлять людей чудесами — но проблема в том, что они по-детски обидчивы. Когда “чёрный пудель” понял, что Кейт надоело жить во дворце, и она хочет сбежать — он хотел сделать с ней что-то очень плохое, и ей удалось ускользнуть только чудом. Во дворце была целая комната, полная плюшевых игрушек, и она осуществила дерзкий план побега, связав вместе несколько плюшевых змей и спустившись по ним из окна. Кейт любили мы все — Жак как внучку, Николай и Главный — как дочку (Главный к ней особенно привязался, мне кажется, она заменила ему Мэри), а я… Ну да чего греха таить, она мне нравилась — и я тешил себя надеждами, что я ей тоже.

Да, наконец, я — обычный на вид парень, рост средний, шатен, глаза серые с зеленоватым оттенком. Возраст не поймёшь — я сойду и за несколько побитого жизнью двадцатилетнего, и за хорошо сохранившегося тридцатилетнего. Своего имени я тоже не помнил, а моё первое связное воспоминание — это момент, когда я прихожу в себя и понимаю, что я лежу на вечерней улице под дождём прямо под ярко горящей неоновой вывеской закусочной “Tom’s Diner”. Ну, меня и стали звать Томом — я привык.

Вернее, Главный звал меня Томом, когда был нормально ко мне расположен. Когда злился, называл “чудиком”, потому что у меня было обыкновение на несколько секунд выпадать из реальности.

“Чудик” — горькое, колючее, неприятное прозвище. Примерно как “фриц” или “краут” век назад.

Поначалу он меня вообще очень сильно не любил, и даже не хотел брать в группу, когда нашёл на той улице — вот из-за таких, как ты, всё и стало так плохо, надо было вас, фантазёров, сразу… Вообще, фантазёров и мечтателей, которым нравилось жить с гномами и феями, он сравнивал с коллаборационистами и с “домашними неграми”, которые предали своих. Но потом Кейт — которая тоже из фантазёров, но к которой Главный был очень привязан — всё же уговорила его взять меня в команду. И он не пожалел: оказалось, что я лучше всех подмечаю признаки того, что что-то не так.

Главный предполагал, что я тоже выброшенная Игрушка, что я раньше тоже жил у них во дворце, а потом им надоело со мной играть, и меня выкинули на улицу под дождь. Может быть, и так, но никаких дворцов и чудес мне не вспоминалось. Из прежней жизни я отчётливо помнил только одно — как мы сидим с родителями на диване и смотрим телевизор. Там вечно шли какие-то скучные взрослые новости и рекламы (не исключено, что тогда уже и про НЛО рассказывали, но я этого не понимал), и я никак не мог дождаться, когда начнут показывать мультики.

Жак предлагал самые разные версии о природе этих существ. Он рассуждал что-то про Книгу Еноха и падших ангелов, и про то, что эти сущности — это и есть дети этих ангелов от человеческих женщин. Он упоминал многомировую интерпретацию Эверетта — мол, они умеют управлять вероятностями и делать так, чтобы реализовался самый маловероятный вариант — потом, из этой точки, тоже самый маловероятный, и так далее -и это и есть чудеса. А однажды он притащил том “Унесённых ветром” Маргарет Митчелл и книгу Чарльза Форта “Осколки межпланетных катастроф” с цитатой “Я думаю, что мы — имущество”. И озвучил теорию, что Земля — это, по сути, их колония, а сами они — это нечто вроде колонизаторов в пробковых шлемах или тех самых южных джентльменов в белых костюмах и соломенных шляпах, которые воспринимают нас, людей, как рабов на плантациях. Он их так и звал — “жентмуны”, и это смешное словечко у нас отчасти прижилось — но всё же мы привыкли называть их “фэйри”, так, как их называли в древности. Все эти древние правители, короли, фараоны, императоры были всего лишь чем-то вроде колониальной администрации.

Согласно Жаку, чуть ли не вся человеческая культура была неосознанным подражанием фэйри. Но больше всего его потрясли старые фотографии одной организации, которая располагалась в стране, тогда называвшейся Соединенными Штатами Америки, и называлась аббревиатурой, состоявшей из трёх букв К. Он долго смотрел на изображения всадников в белых балахонах и колпаках, и наконец произнёс:

— Они подражали тому, чего не понимали сами.

Но колонии всегда захватывают ради эксплуатации какого-то ресурса. Он предположил, что таким ресурсом является человеческое воображение. Они каким-то образом используют силу нашего воображения, чтобы изменять реальность, и бросают нам крошки со своего стола в виде чудес. Он даже пытался понять, как именно это может работать, притаскивал книгу Пенроуза “Новый ум короля” про то, что человеческий мозг — это на самом деле квантовый компьютер, но так ни к чему и не пришёл.

Все эти мыслители-рационалисты, Фейербахи, Расселы, Докинзы, были на самом деле кем-то вроде этого из Африки, как его — Манделы. Они не описывали, а создавали рациональный мир. Как только появилось достаточное количество людей, готовых верить, что мир логичен и познаваем, фэйри отступили — на время.

Ещё у фэйри есть какая-то Королева. Жак однажды упомянул, что у него был сосед — вечно неустроенная “творческая личность”, который ничего не зарабатывал и сидел на шее у жены. Однажды за ним приехала карета, которая вместо лошадей была запряжена единорогом и гиппогрифом, и сосед гордо объявил жене, что его приглашают на аудиенцию к Королеве. Назад он не вернулся — то ли не захотел, то ли не смог — но жене прислали почтового купидона с письмом, в котором он извещал её, что он больше не человек и теперь принадлежит к свите Королевы. Жак строил самые разные гипотезы о том, кто такая Королева, проводил аналогии с королевами у насекомых — но определённого мнения у него не было.

География превратилась в бессмыслицу: можно было нырнуть в подземный переход среди небоскрёбов Нью-Йорка и вынырнуть из египетской пирамиды, или дойти до конца улицы и упереться в пустыню. Интересно, существует ли до сих пор космос, и по-прежнему ли Земля шарообразна и вращается вокруг Солнца? Я бы не удивился, если бы оказалось, что теперь она действительно плоская и стоит на слонах, быках, китах и черепахах.

Мы долго скитались по самым экзотическим локациям, и наконец осели в маленьком городке — в старые времена, когда понятие стран ещё не утратило смысл, этот городок располагался в России. Мне рассказывали, что это была огромная страна, чуть ли не целиком покрытая льдами, где буквально круглый год шёл снег. Но в городке, где мы обосновались, никакого снега не было, а только постоянно накрапывал дождь. Местные жители до сих пор не поняли, что именно произошло, но понимали, что произошло что-то. Самой популярной версией у них была ядерная война — странных существ, которые (пока ещё изредка) им попадались, они считали мутантами. Местные очень гордились тем, что мы здесь живём — я не раз слышал, как они между собой шептались:

— Я же говорил, как их припечёт — они все к нам прибегут. Уж кто умеет выживать, как не мы, мы и их научим.

Их главный город — как там его, Москоу? Маскау? — уже тоже захвачен фэйри, как и, наверное, большинство других крупных. Деревни и леса тоже небезопасны, а вот мелкие городки пока ещё держатся — люди в них малолюбопытны, и в них складывается особенный повседневный ритм, который фэйри далеко не сразу удаётся нарушить.

Здешние многоквартирные дома были как будто специально построены для защиты от фэйри, мы сразу заподозрили, что те, кто их строили — что-то понимали, сознательно или бессознательно, что эти здания строились по тому же принципу, что бункеры от ядерной войны. Главный одобрительно хмыкнул, когда увидел эту квартирку, в которой мы впятером с трудом помещались. Единственное, что ему категорически не понравилось — это ковры на стенах: несмотря на наши мольбы разрешить отдышаться, он категорически заявил, что не проведёт под этими ужасными узорами ни одной лишней минуты, потому что через них к нам точно залезут фэйри. Отдыхать он разрешил только Кейт и Жаку, а нас с Николаем заставил помогать ему вытаскивать ковры на улицу, где мы их и сожгли.

Между собой мы говорили на английском языке, потому что это был единственный язык, который все из нас хоть как-то знали. Также Николай учил нас своему родному языку, чтобы мы могли объясняться с местными, и худо-бедно мы учились понимать странные буквы и лающе-шипящие звуки. Особенно смешно получилось с Кейт: мы давно заметили, что она не выговаривает английский звук “r”, он у неё выходит как “w”. И когда она стала учить русский, то оказалось, что ей не даётся тот же самый звук — хотя в русском он совсем другой. Мне это нравилось, а Николай долго сокрушался и пытался её переучить, но ему, к моей радости, это так и не удалось.

Основная черта фэйри в том, что они не умеют быть обычными, поэтому если ты заметил что-то необычное, самое главное — не реагировать и не подавать виду.

Как-то раз нам понадобилось съездить в соседнюю деревню за продуктами, и нас вызывался подвезти тип на ярко-красном кабриолете. Ну да, конечно, так-то мы и поверили, что в этой глуши кто-то водит такой автомобиль — с зелёной обезьянкой на лобовом стекле и разноцветными колпаками на колёсах. Дружно поморгали несколько раз — и никакого кабриолета нет. И за продуктами мы в итоге поехали на каком-то драндулете — как там его местные зовут, “зэйпор” — который несколько раз глох по дороге. Водитель всю дорогу рассказывал истории, которые понимал только Николай.

Покупаем молоко в местном магазине. Рядом с обычными белыми пакетами — один, на котором нарисована радуга каких-то кислотных цветов, а над радугой — рыжий зверь с большими ушами. Надпись: “Выпей меня и полетишь”. Ну да, ну да, конечно… Мы взяли обычный пакет, который стоял как можно дальше, а когда оглянулись — странного молока уже не было. Главный рассказывал, что однажды видел вообще чёрный пакет с нарисованными на нём черепом и костями. На его глазах это молоко купил какой-то подросток — видимо, из чувства противоречия — и прямо на улице стал пить, после чего его подняло в воздух и куда-то утащило.

Иногда они бывают хитрее, но их всё равно выдаёт какая-нибудь мелочь. Однажды мы, например, встретили маму с коляской — абсолютно обычную с виду женщину средних лет с усталым, как у многих здесь, лицом, которая попросила нас помочь ей успокоить ревущего младенца. Жалостливая Кейт уже хотела подойти к коляске, как вдруг мне бросилось в глаза, что соска младенца выглядит как-то странно — и, приглядевшись, я понял, что никакая это не соска, а дымящаяся сигара. Я незаметно подал знак Кейт, и мы отошли. Проходим мимо, не подаём виду.

Какое-то время нам удавалось притворяться, что мы живём, в общем-то, обычной жизнью — но постепенно странностей становилось всё больше, и, в общем, мы понимали, что этот городок тоже обречён. И вот тогда-то Николай и выдвинул идею двинуться к морю.

— Ник, ты серьёзно? Ты думаешь, я поверю, что в море нет магии?

— Нет, там её как раз очень много, но как тебе объяснить… Фэйри — это про контроль над магией, а в море дикая магия, она не поддаётся контролю. Когда мы бывали там в северных морях, я чувствовал, что там живёт что-то, что древнее нас всех — и вернёшься ли ты живым, зависит от того, понравишься ли ты этому.

И продолжил:

— В наших экспедициях бывали такие морозы, от которых никакая обувь не спасала. Знаешь, как мы делали? Мы окунали сапоги в воду и тут же вытаскивали. Вода не успевала пропитать их насквозь и моментально замерзала. Потом — ещё раз, и ещё раз. И так намерзал толстый слой льда, который только и мог спасти от холода. Так вот, я думаю, что если что и может спасти нас от фэйри — то это только магия моря.

Жак тут же припомнил цитату из Библии: “Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою” как доказательство того, что вода была уже тогда, и в воде живёт что-то ещё более древнее и чем люди, и чем фэйри. И попробовать договориться с этим “чем-то” — это наш единственный шанс, если мы хотим сохраниться как вид и вернуть себе планету.

Главный очень долго сопротивлялся этой идее, но потом однажды Жак вышел в магазин за хлебом и не вернулся. Несколько дней мы надеялись на лучшее, обегали городские улицы и опрашивали жителей — но никто ничего не знал, и дальше обманывать себя не получалось. Было очевидно, что то ли кто-то из фэйри всё-таки смог обмануть его бдительность, то ли он устал бороться и сдался сам. Нам его очень не хватало, но мы понимали, что нечего и надеяться вырвать его из лап этих существ. И тогда Главный смирился с идеей идти к морю — в конце концов, Жак был самым труднотранспортабельным членом нашей команды, а его исчезновение показывало, что здесь дальше оставаться небезопасно. Мы не можем всегда и везде ходить только вчетвером, а поодиночке нас постепенно выловят, невзирая на всю осторожность.

Плюс “фэйриграфии” в том, что в какое угодно место можно попасть из любого другого. Мы просто заходим в здешний лес — к счастью, не сказочный, обычный, с раскиданными пустыми бутылками и остатками костров. Но он скоро кончается, и мы выходим на оживлённую трассу.

Каких только транспортных средств тут не было: рыцарь в белых доспехах верхом на единороге; футуристические автомобили обтекаемой формы, которые не ехали, а парили над асфальтом; слон, на котором ехал кто-то в паланкине. Но самое смешное было то, что неподалёку стоял светофор, и они почему-то все покорно останавливались на этом светофоре перед “зеброй”. Я давно заметил, что в местах, которые пока ещё не полностью подчинены им, они вынуждены соблюдать какие-то правила человеческого мира.

Другого пути не видится, мы дожидаемся зелёного и идём по “зебре”, стараясь не смотреть на весь тот “транспорт”, который выстроился прямо рядом с нами. “Зебра” широкая, так что мы шагаем в два ряда.

Обычный переход, обычный светофор, переходим по правилам, не подаём виду.

Я уже почти дошёл до конца, как вдруг, на свою беду, посмотрел под ноги.

И понял, что “зебра” — вовсе не обычная чёрно-белая. Она была сине-зелёной и шла зигзагом.

Стоило мне это заметить, как “зебра” стала переливаться разноцветными узорами, и только огромным усилием воли я смог вновь поднять глаза и сделать последний шаг.

Там меня уже ждут Главный и Николай, и тут я понимаю, что кого-то не хватает. Кейт! Она же только что была рядом со мной!

Я оборачиваюсь, и точно! Она стоит, заворожённо глядя на узоры, а зелёный сигнал тем временем уже сменился жёлтым и вот-вот сменится красным.

Плохо соображая, что делаю, я шагаю назад на “зебру”, обхватываю руками Кейт и буквально в последний момент выдёргиваю её с дороги. Мы стоим обнявшись несколько дольше, чем полагается, и она шепчет в моё смущённое ухо:

— Благода’ю.

Мы идём прочь от трассы — и попадаем сразу в следующую локацию. Перед нами простирается длинная улица, которая находится, судя по её виду, где-то в Западной Европе. Это плохо, такие места обычно буквально засижены фэйри. Но в следующий миг — о чудо — видим в конце улицы полоску воды.

Осторожно пробираемся по улице, стараясь не издавать ни звука — и тут мой взгляд падает на нишу в стене одного из домов.

Портрет Королевы Фей.

Чего только там не было, рядом с этим портретом: восковые свечи, похожие на церковные; жвачки в ярких обёртках; бумажка с каким-то текстом, причём написанным ярко-алой помадой; кукла, напоминающая Барби, но с ядовито-синими волосами, видимо, призванная изображать саму Королеву. Всё это, видимо, были подношения ей — то ли от фэйри, то ли от людей-фантазёров. Судя по тому, что говорил мне Жак, люди почитали её с древности под разными именами.

На фоне всего этого сам портрет (который я даже не сразу разглядел из-за всех этих нагромождений) поражал какой-то утончённой простотой.

Нет, у Королевы не было ни кошачьих зрачков, ни рогов, ни вампирских клыков — она выглядела как вполне человеческая девушка. Рыжие волосы, зелёные глаза, светлая кожа — кельтский тип. Красивая и какая-то несовременная внешность, такую действительно редко встретишь — но ничего сверхъестественного. Но вот выражение… как бы это сказать.

На губах у неё играла такая улыбка, одновременно наивная и хитрая, какую встретишь только у детей. Улыбка маленькой девочки, только что укравшей из шкафа банку варенья. У взрослого человека мне даже трудно себе такую представить, если он не умственно отсталый.

Но взгляд её глаз был очень осмысленным и не то что взрослым, а прямо-таки древним. Если такой взгляд и бывает у людей, то только у очень старых, причём у таких, которые прожили очень бурную жизнь. Если бы какая-нибудь Мата Хари — Жак мне про неё тоже рассказывал — дожила до глубокой старости, может быть, она бы смотрела на мир так.

И вот это вот сочетание детскости в улыбке и древности в глазах делало это лицо абсолютно нечеловеческим — гораздо больше, чем любые клыки, щупальца и фасеточные глаза. Оно манило возможностью невозможного — не такой, как у космонавтов или альпинистов, достигаемой через преодоление, а естественной, природной.

Выйди в окно — и полетишь.

Сойди с привычной дорожки — и увидишь много интересного.

И на это лицо хотелось смотреть, и смотреть, и смотреть…

— Чудик, ты оглох?! Бежим!!!

Щека горит от оплеухи, но я мысленно благодарю Главного, потому что я наконец-то смог оторвать глаза от портрета. К счастью, улица пуста, и нам удаётся без помех добежать до пристани, а потом — ещё одна удача — мы видим целый ряд лодок. Забираемся в одну из них, отвязываем и гребём…

Сделав несколько гребков, я осторожно оглядываюсь: берег пуст, ни одного огня, всё спокойно. Всматриваюсь в туман впереди, и живот снова наполняется иголками: я вижу белую, горящую огнями громаду круизного лайнера, и что-то мне подсказывает в его вычурных формах, что празднующие на нём — не люди. Я молча показываю на лайнер, мы бросаем вёсла и ложимся на дно лодки, стараясь по возможности поменьше дышать и не подавать виду, и нас несёт течением мимо корабля. К счастью, он не приближается: похоже, обитатели лайнера слишком увлечены празднованием и не замечают нас. А спустя несколько очень долгих минут мои подозрения подтверждаются: над кораблём надувается огромный зелёный шар, лайнер взмывает в небо и скрывается за горизонтом. Мы дружно выдыхаем и снова берёмся за вёсла.

Ещё глубже в море, и я начинаю понимать, о чём говорил Николай. Если бы это были владения фэйри, из воды бы повсюду выныривали русалки, по ней бы плавали корабли-призраки с чёрными парусами, и на ней бы зеленели острова, полные диковин. Но нет, вода абсолютно спокойна. Я чувствую в ней какую-то магию, но это более тонкая и глубокая магия, чем чудеса фэйри. Переливающаяся гладь, казалось, на что-то намекала, но ничего не обещала.

И глядя на водную поверхность, я думаю о том, что я вспомнил, посмотрев в глаза Королеве Фей. То, чего я никогда не хотел бы помнить.

… Да, в прошлой жизни я жил во дворце фэйри. Но не в качестве Игрушки. Совсем не в качестве.

Поздняя ночь, парк, скамейка под фонарём. И на скамейке с понурым видом сидит мальчик лет восьми-девяти. Внешность абсолютно неприметная: рост средний, шатен, глаза серые с зеленоватым оттенком — но я чувствую в нём огромную, невероятную силу воображения. Я и мне подобные воспринимают это буквально: я вижу у него в голове как будто сверкающий драгоценный камень.

— Привет, мальчик, как тебя зовут?

— Буссе, но дядя и тётя зовут меня Болтун — они говорят, я трещу без умолку.

— А я Питер.

Я не знаю, звали ли меня так в действительности (и было ли у меня вообще имя в человеческом понимании), но представлялся я всегда именно так.

Мальчик рассказал мне, что его родители погибли в автокатастрофе, и он сбежал от злых дяди и тёти, которые взяли его к себе на воспитание.

Я улыбнулся:

— Значит, ты Потерянный мальчик. И тебе повезло: я как раз ищу Потерянных мальчиков.

Когда он увидел мой дворец, то даже не поверил, что он теперь будет жить здесь, а когда поверил — заплакал от радости. Теперь он спал не на скамейке, а на мягкой кровати, как принц, и его дни были наполнены играми и чудесами. А главное — он даже не подозревал, что эти чудеса в конечном счёте созданы его же воображением.

Мы играли то в пиратов, то в индейцев — но год шёл за годом, а я не хотел замечать очевидного. Как мальчик превратился сначала в подростка, а потом в юношу.

Поначалу просто изменился характер его фантазий, и это было даже интересно. Однажды он вернулся во дворец, напившись какого-то странного напитка, который пьют люди, после чего мне пришлось спасать его от гнавшейся за ним толпы разноцветных слонов. В другой раз его воображение вызвало к жизни некую красавицу в чёрном, и я тактично оставил их наедине.

Но затем я обратил внимание, что мир его воображения (и вместе с ним — камень в его голове) начинает тускнеть. Он всё больше времени проводил за пределами дворца: я никогда не запрещал ему там гулять, заводить друзей (и не только друзей) и даже ночевать где-то, потому что раньше он всегда возвращался очень вдохновлённым и фантазировал больше обычного. Но тут я начал замечать, что чем больше он отсутствовал, тем скуднее становились его фантазии.

Однажды я прокрался за ним, чтобы посмотреть, куда он ходит, но так ничего и не понял. Он просто стоял и беседовал с другими людьми примерно его возраста, они пили тот напиток и смеялись. Мне даже удалось подслушать разговор: они говорили о каких-то повседневных, ничего не значащих вещах.

Неужели это интереснее, чем карусель, перемещающаяся в пространстве? Неужели это лучше, чем полёт верхом на крокодиле и пианино, звук каждой клавиши которого отзывается во рту собственным вкусом?

Я придумывал для него всё новые и новые чудеса, пытался вновь разбудить его воображение — но, казалось, чем больше я старался, тем сильнее становилось его отчуждение и раздражение. Поначалу он вежливо мне улыбался, говорил что-то вроде “Питер, давай поиграем завтра”, потом начал грубить, и наконец сорвался.

— Питер, ты серьёзно? Ты думаешь, что я буду с тобой играть, как будто мне девять лет?

— Но… Я думал, тебе здесь нравится?

— Я из вежливости участвовал в твоих забавах, но теперь хватит. Ты настолько глуп, что думаешь, что я всю жизнь проведу в детских развлечениях в твоём дворце?

Я смотрю на это лицо — лицо абсолютно взрослого человека, которое смотрит на меня с нескрываемым презрением — и вдруг понимаю, что в нём нет ничего от того мальчика, сидевшего на скамейке в парке. Перед собой я вижу врага. Этот враг забрал и того мальчика, и тот сказочный мир — и если я не смогу их вернуть, то, по крайней мере, могу заставить его ответить. Всё, что угодно — лишь бы стереть с его лица это пренебрежительное выражение.

Я раскрываю ладонь — и он падает, как от удара. Но презрение на его лице никуда не исчезает — более того, теперь к нему примешивается откровенная ненависть.

Ненависть застилает глаза и мне. Я снова раскрываю ладонь — и его воображение вновь оживает. Вернее, оживает та часть его воображения, которую он, казалось, давно похоронил в глубинах памяти — его детские страхи и ночные кошмары.

Он опять оказывается в тёмной спальне, и его воочию окружают все те, кого он когда-либо боялся — Бука из шкафа, ватага горных троллей, чёрный рыцарь с железным когтем вместо руки, чернильно-тёмная тень из-под кровати, тот человек в костюме кролика, который когда-то напугал его на Пасху, старуха-соседка, которую он считал ведьмой…

— Питер… Питер, пощади… Я… я буду снова с тобой играть, обещаю тебе!

Он сжимается в комок, как будто стремится стать как можно меньше, вновь превратиться в того мальчика из парка.

И я останавливаюсь — но уже слишком поздно: его сердце не выдерживает. Его глаза закрываются, потом снова открываются — но уже пустыми и остекленевшими.

Ненависть отступает и накатывает какое-то другое чувство. Что-то, чего я раньше никогда не испытывал, что-то, из-за чего у меня подступает комок к горлу, а в глазах становится мокро.

Фэйри не плачут.

Плохо понимая, что делаю, я выхожу на балкон дворца, не глядя делаю шаг и камнем лечу вниз.

Фэйри не падают.

Я падаю очень быстро, но глаза каким-то образом успевают ухватить картину в одном из окон: обычная семья, мать, отец и маленький сын смотрят телевизор. И я успеваю даже подумать о том, насколько я завидую этому мальчику.

Потом — удар о мокрый асфальт, взрыв боли и темнота.

У фэйри никогда ничего не болит.

Но я не умер. Я открываю глаза. Тело больше не болит, но я не помню ни кем я был, ни как меня зовут. На меня капает дождь, а над головой горит вывеска “Tom’s Diner”.

…

Мы наблюдали игру закатного солнца на воде и думали о том, что готовят для нас глубины.

Примечания

Идея о том, что НЛО имеют не инопланетное происхождение, а являются проявлением того же феномена, что описанные в фольклоре существа (феи, гномы, тролли и др.), выдвинута астрофизиком Жаком Валле в книгах "Паспорт в Магонию" и "Хроники появления инопланетян" и уфологом Джоном Килем в книге "Операция "Троянский конь"". С этим же феноменом они связывают явления людям девы Марии.

Также темы уфологии касался журналист, писатель-фантаст и участник французского Сопротивления Жак Бержье в книге "Утро магов", написанной им в соавторстве с Луи Повелем.