Останься в моих воспоминаниях (гет)

Лицо ныло так, будто кто-то медленно, без злости и без спешки, раскручивал под кожей тугую проволоку. От этого хотелось приложить ладонь к переносице и надавить, будто этим можно было удержать расползающуюся внутри боль.

Гермиона стояла под козырьком соседнего дома, чуть в стороне от Гриммо и держала сигарету двумя пальцами — неловко, почти брезгливо. Курила впервые за семь лет.

Она затянулась слишком резко и тут же закашлялась, отвернувшись к пустой, мокрой улице. На языке остался горький, дешёвый привкус. Тыльная сторона ладони прижалась к губам и несколько секунд Гермиона стояла, зажмурившись, пока горло не перестало саднить.

Говорят, курение вызывает рак.

Усмешка вышла кривой. Какая теперь разница? Второй она всё равно не успеет заработать.

Сигарета тлела быстро. Ветер сдувал пепел, и он разлетался серыми хлопьями, похожими на грязный снег. Гермиона смотрела на него с раздражённой сосредоточенностью, как прежде смотрела на страницы учебников, если формула не сходилась. В этом тоже должна была быть закономерность. Причина. Последовательность. Ошибка, которую можно найти и исправить. Но пепел не содержал смысла.

Он просто падал и исчезал.

Гермиона подняла воротник пальто повыше, прячась от ветра. Её немного знобило, хотя вечер был не настолько холодным. Значит, холод шёл не с улицы.

Сейчас ей предстоял тяжёлый разговор. Первый из цепочки тяжёлых разговоров, которую она сама себе назначила.

Не самый страшный, если раскладывать по степени боли; не самый трудный, если подходить к вопросу рационально.

Гермиона даже составила порядок: сначала Гарри, потом Джинни, может быть Рон, родители, сообщить на работе. Или наоборот. Она меняла этот порядок весь день, переставляла людей местами, как пункты в списке дел, потому что так было легче притворяться, будто речь действительно идёт о деле, о задаче, о чём-то, что можно организовать правильно, выбрать правильную последовательность, и если получится распределить удар аккуратно, если никого не поставить в неудобное положение, то событие станет управляемым.

Но правильного порядка не существовало.

Ей придётся смотреть в лица тех, кто будет понимать медленнее, чем она уже поняла. Сначала недоверие. Потом возмущение. Потом жалость, самая страшная из всех человеческих нежностей. И, наконец, эта беспомощная любовь, от которой невозможно защититься.

Гермиона докурила почти до фильтра, бросила окурок в лужу и растёрла каблуком, щёлкнула пальцами и он исчез. Маленькая, бессмысленная победа порядка над грязью.

Она выпрямилась и пошла к двери. Гриммо, как всегда, не хотел быть замеченным. Восстал между соседними домами с угрюмым видом старика.

Кулак поднялся сам, по привычке решительности, которую она воспитывала в себе всю жизнь. Но у самой двери эта решительность вдруг исчезла. Рука застыла в воздухе.

Никто ведь не знал, что она пришла. На секунду — короткую, постыдную, почти сладкую — она представила, что уйдёт. Просто развернётся, дойдёт до конца улицы и аппарирцет, исчезнет в сыром Лондоне, отложит всё до завтра. До понедельника. До следующего анализа. До какого-нибудь разумного момента, который никогда не наступит.

Не впускать болезнь в этот дом хотя бы ещё пару часов.

Но то была трусость.

А Гермиона Грейнджер могла быть испуганной, злой, уставшей, несправедливой — кем угодно, только не трусливой.

Она постучала.

Сначала показалось, что дом не ответит, и в этом на миг мелькнуло облегчение. Потом за дверью послышалось шарканье, недовольное бормотание, лязг цепочки. Дверь открылась ровно настолько, чтобы в щели показалось сморщенное лицо Кричера.

Старый домовик уставился на неё снизу вверх. Его большие мутные глаза на мгновение сузились.

— Мисс Грейнджер, — прохрипел он без всякого удовольствия, но уже не с той прежней ненавистью, которую когда-то не считал нужным скрывать. — Кричер не ждал мисс Грейнджер.

— Я знаю.

Нос Кричера дрогнул. Он явно почувствовал запах табака.

— Не начинай.

Домовик сомкнул губы так плотно, будто проглотил целую лекцию о падении нравов маглорождённых ведьм.

— Хозяин дома занят, — сообщил Кричер.

— Передай ему, что я здесь.

— Хозяин дома не любит, когда его тревожат вечером.

— Я тоже не люблю многое из того, что происходит сегодня вечером. Позови кого-нибудь, Кричер.

Он помолчал. Потом отступил и распахнул дверь шире.

— Мисс Грейнджер войдёт, — сказал он уже тише. — Кричер скажет хозяину.

Гермиона переступила порог. Тепло дома коснулось её лица, и боль под кожей отозвалась новой, пульсирующей волной.

Пальцы плохо слушались после холода, пуговица зацепилась за петлю, и это маленькое, ничтожное затруднение вдруг едва не сломало её. Захотелось сесть прямо на пол, среди зонтов и старых плащей, и сказать Кричеру: «Я не могу. Передай ему сам». Но Гермиона только глубоко вдохнула — осторожно, чтобы не закашляться и остановить слёзы, — и расстегнула пальто до конца.

— Кричер? Кто там?

Голос друга прозвучал ближе, чем она ожидала.

Гермиона подняла голову. Гарри появился в дверном проёме почти сразу. Без очков он щурился сильнее, волосы были взъерошены, на рукаве свитера виднелась мука или детская присыпка — в доме Поттеров это давно стало взаимозаменяемым. На секунду его лицо стало просто радостным.

— Гермиона? — удивился он.

Радость продержалась меньше секунды.

Почти сразу её заменила тревога. Будучи теперь старшим аврором, он умел это. Хотя, нет, он с самого детства умел замечать. Не слова — их ещё не было. Положение тела, взгляд, считывать по шагам кто идёт и какое у человека настроение. Вот и теперь, она не успела сказать, а он уже всё понял.

Гарри сделал шаг к ней, нахмурился.

— Что-то случилось?

Она хотела ответить сразу. Для этого ведь и пришла. Даже заранее придумала несколько вариантов начала: спокойный, сухой, почти деловой. Мягкий, чтобы не напугать. Прямой, чтобы не дать себе отступить. Слова весь день стояли в правильном порядке, послушные, как строки доклада.

Теперь они исчезли.

— Привет, Гарри, — сказала она и попыталась улыбнуться своему другу.

Он улыбнулся в ответ, но беспокойство во взгляде не исчезло.

За её спиной Кричер втянул носом воздух, покосился на мокрые следы у порога и исчез так тихо, как только мог позволить себе возмущённый домовик.

Наверху скрипнула половица. Послышался детский голос, затем приглушённое: «Сейчас же ложись спать!». Джинни укладывала детей.

— Ты одна? — осторожно спросил Гарри.

— Да.

— Нам нужно поговорить?

— Да.

— Ты замёрзла?

— Нет.

Цепкий взгляд выцепил мелкую дрожь.

— Замёрзла. — и Гермиона чуть помедлила с ответом, пожала плечами.

— Немного.

— Ты… курила?

Гермиона провела языком по пересохшим губам.

— Это тоже немного. Одну.

— С каких пор?

— С сегодняшнего вечера.

Он не стал больше ничего говорить, читать лекцию. Не сказал, что это глупо. Именно поэтому ей захотелось разозлиться: было бы легче, если бы он сказал что-нибудь неправильное. Тогда можно было бы ответить резко, спрятаться за раздражением, отодвинуть настоящий разговор ещё на полминуты.

Но он только отступил в сторону.

— Пойдём на кухню.

Гермиона прошла по коридору.

Кухня встретила привычным беспорядком живого дома: раскрытая газета на столе, тарелка с остывшими тостами, маленькая фигурка квиддичного игрока рядом с солонкой, две недопитые чашки, забытые слишком далеко от края, чтобы их сразу убрать. В камине шевелился огонь. У плиты стоял чайник.

Кухня на Гриммо была слишком большой для обычной семейной жизни и слишком маленькой для беды.

Гермиона остановилась у двери.

Она знала эту кухню. Знала, в каком ящике Джинни держит чай, где Гарри прячет шоколад от детей, на какой стул лучше не садиться, потому что он скрипит так, будто собирается умереть раньше всех присутствующих. Это не была чужая жизнь. Хуже: любимая. Та самая, которую она знала, к которой имела право, в которую входила без приглашения сотни раз.

А теперь ей предстояло… начать прощаться с ней?

Гарри поставил чайник, хотя она просила не делать этого. Люди всегда ставят чайник, когда не знают, как помочь. В этом было что-то ужасно человеческое.

Он достал из шкафа две чистые кружки и оставил их на столешнице у плиты. Потом сел напротив, положил ладони на край стола и не стал торопить. Не оставалось ничего, кроме как сесть следом.

Между ними оказался стол, и Гермиона вдруг испытала почти благодарность ко всему, что ещё несколько секунд делало вид, будто разговор может быть обычным и о погоде.

— Теперь говори, — попросил Гарри тихо.

Гермиона сцепила пальцы на коленях так крепко, что ногти впились в кожу.

— Я не хотела начинать с тебя.

— Почему?

— Потому что ты начнёшь думать, что должен что-то сделать.

— Я и должен.

— Нет.

— Да.

— Гарри!

— Гермиона?

Гермиона отвернулась к окну. В стекле отражалась кухня, Гарри, её собственное бледное лицо. На секунду показалось, что она смотрит не на себя, а на кого-то другого — женщину, которая пришла сообщить плохую новость, но всё ещё надеется, что, если не произнести её вслух, она останется ненастоящей.

Формулировка новости была простой. Гермиона повторяла её про себя весь день, как сложное заклинание, которое нельзя произнести с ошибкой.

— В общем, у меня диффузная В-крупноклеточная лимфома. Если совсем грубо — рак крови. Да, я знаю, как это звучит. Нет, сейчас не нужно говорить, что врачи могли ошибиться.

Гарри всё равно сказал:

— Они могли ошибиться.

Она замолчала, потому что объяснение вдруг показалось невозможным. Неприличным даже. Как будто точность медицинских формулировок могла смягчить простое слово, которое уже прозвучало.

Гарри не двинулся. Только пальцы его, лежавшие на столе, медленно сжались. Она знала, что будет дальше.

Сначала недоверие.

— Нет, подожди, — сказал Гарри, как будто видит перед собой неправильную строчку в учебнике и уверен, что достаточно перечитать её ещё раз, чтобы смысл исправился. — ты уверена, что врачи не ошиблись. Как ты узнала? В Мунго?

— В Мунго такое не лечат. Я не рассказывала, но я ходила сначала в Мунго, но там не смогли найти причину, потом я пошла к маггловским врачам. У меня просто шла кровь носом. И меня успокоили, что это сухой воздух, сосуды, надо пить витамины, в Мунго тоже выписали зелья. Ничего не помогло, ну и чтобы не описывать весь этот ужасно долгий бюрократический процесс, где ты получаешь направление для направления, чтобы выписали очередное направление, я лишь скажу, что я изучила с чем это может быть связано, добилась обследования и… в итоге мне и поставили этот диагноз.

— Они могли ошибиться.

— Не могли. Я проверила и не один раз, сделала три биопсии, все три явно показали, что ошибки нет. Ошибка не выглядит так настойчиво. Если ты сейчас начнёшь спорить с фактами только потому, что они тебе не нравятся, я встану и уйду.

— Лечение есть?

Гермиона лишь кивнула. От всего всегда есть какое-нибудь лечение. Какова цена?

— Значит, мы будем лечить.

В отличие от Джинни, Гарри должен был бы понять всю серьёзность. Он же такой же как и она, правильно? Или только она понимала всё происходящее, потому что выросла в семье врачей.

— Я не знаю, насколько оно поможет.

— И… как давно это у тебя?

Гермиона не хотела говорить. Не потому, что скрывала, а потому что в этом «сколько» была другая вина. Не медицинская, а человеческая. Точнее, её вина, что отмахивалась сама от себя.

— Кровотечения? Несколько лет.

Гарри побледнел и резко развернулся.

— Несколько лет?

— Не делай это сейчас.

— Что именно?

— Не превращай мою задержку в свою вину.

— А во что мне её превращать?

— В факт.

Поттер коротко, безрадостно усмехнулся.

— Только ты можешь сказать такое в разговоре про рак.

— Это не отменяет того, что это факт.

— Ты должна была сказать раньше… про это всё.

— Что? Что у меня иногда идёт кровь носом? Что я устала? Мы все устали, Гарри. У всех что-то болит.

Чайник закипел.

Резкий свист разорвал тишину так внезапно, что Гермиона вздрогнула. Гарри резко поднялся, как будто сидеть стало физически невозможно. Снял чайник с огня, поставил на подставку. Взялся за ручку одной кружки, передвинул её, потом другую. Не налил.

Просто стоял у плиты спиной к ней, обеими руками опираясь на край столешницы. Пальцы побелели.

Она видела, как он пытается удержаться за простые, бытовые действия. За предмет. За простую последовательность: взять, поставить, налить, подать. За всё то, за что всегда держалась она сама. Сделать что-нибудь. Что угодно, лишь бы не сидеть за кухонным столом и не принимать невозможное.

Она смотрела на его плечи.

Когда-то эти плечи казались ей слишком узкими для всего, что на них положили. Потом — крепкими. Потом обычными. Теперь она снова увидела в них мальчика, который слишком рано научился терять.

Внезапно Гарри смёл со столешницы фарфор, и тот разбился вдребезги. Звук получился слишком громким для этой кухни.

— Прости.

Гермиона молчала.

— Прости, — повторил уже тише. — Я должен был заметить.

Ей хотелось сказать по привычке, что всё в порядке. Из той отвратительной взрослой потребности немедленно успокаивать человека, который расстроился из-за твоей беды. Но ничего, на самом деле, не было в порядке.

— Я видел, что ты устала.

— Все видели.

— Я списал на работу.

— Потому что я тоже списывала на работу.

— Я… должен был настоять.

— На чём? «Гермиона, покажи нос, мне кажется, у тебя лимфома»? Гарри, десять врачей что я прошла до этого — не заподозрили сразу, почему должен был ты?

— Я твой друг.

— Это не диагностическая специальность.

Сверху донёсся звук открывающейся двери. Потом быстрые шаги. Джинни появилась на пороге кухни в домашнем кардигане, с растрёпанными волосами и палочкой в руке.

— Что у вас здесь происходит?

— Я разбил чашки. — Гарри провёл ладонью по лицу и устало улыбнулся.

— Я вижу, что ты разбил чашки. — Гарри наклонился к осколкам, но Джинни остановила это одним взглядом, затем этот же взгляд перешёл на Гермиону.

— Привет. — сказала она уже иначе, интонация явно потеплела и Джинни двинулась вперёд, обняла Гермиону одной рукой, а второй погладила по голове.

— Привет, Джинни.

Пауза вышла слишком длинной и Джинни отстранилась.

— Дети почти спят. — мать семейства провела палочкой в воздухе и осколки собрались обратно в чайный сервиз. Затем она разлила уже заварившейся чай по кружкам и отлеветировала каждому на стол свою порцию. Палочка убралась обратно в пучок. — Джеймс, правда, делает вид, что читает под одеялом, но если дом в очередной раз сегодня не взорвётся, я не пойду это проверять… Так кто-нибудь скажет мне, что происходит?

— Джин, — сказал Поттер, и голос его надломился совсем чуть-чуть. — Сядь.

Гарри пришлось тоже сесть, пока Джинни заканчивала все приготовления. Доставала сконы из стазис-шкафа, убрала лишние вещи со стола.

— Мистер Поттер, если ещё раз разобьёте что-нибудь в моей кухне, будете пить из кастрюли. Ну а теперь вы двое мне всё расскажете.

Гермиона открыла рот и поняла, что второй раз эти слова не поднимается. Они лежало где-то внутри тяжёлые и острые. Их нельзя было просто взять и передать из рук в руки, посмотреть, как они ударят ещё одного человека.

Гарри понял это и сказал за неё.

— У Гермионы лимфома. Это рак.

Джинни закрыла глаза. Всего на несколько секунд, чтобы сделать вдох, собраться. А когда открыла, в них не было слёз. Была ярость.

— И что говорят врачи, что уже назначили? Как это вообще всё началось

— Джинни, — сказал Гарри, в попытке приостановить супргугу.

— Что? Я должна сейчас красиво молчать?

— Нет.

— Тогда не мешай! Ну так что?

И Грейнджер начала с самого начала.

— Ты помнишь тот вечер с Роном, когда я делала… — она запнулась, подбирая нейтральное слово, — когда всё сорвалось, и у меня пошла кровь?

Джинни сначала нахмурилась, а потом её глаза распахнулись.

— Это же было три года назад?

— Три года назад просто первый раз когда у меня пошла носом кровь. Я за несколько месяцев уже и забыла, если честно. Но потом это повторилось, ещё раз и ещё. Потом чаще. В основном кровь шла по задней стенке, поэтому это не выглядело… драматично. Просто металлический привкус во рту, и когда я сплёвывала, слюна была красной. Я думала, что это связано с давлением. Или с аллергией. Ходила в Мунго, пила зелья. Мазала нос какими-то отвратительными составами. Потом пошла к маггловским врачам. Они сделали анализы, посмотрели на меня с той вежливой снисходительностью, с которой смотрят на ипохондриков, и сказали, что я здорова, просто сосуды слабые, надо пить витамины и увлажнять воздух в спальне. Потом, когда кровотечения стали почти ежедневными, я начала читать сама.

— Конечно, начала, — в голосе Поттера было что-то похожее на старую, знакомую нежность. Он знал эту её черту. Все знали. Когда мир не давал ответов, она брала их из книг.

— Я перерыла всю медицинскую литературу, маггловскую и волшебную. Нашла статьи, исследования, клинические случаи. И чем больше я читала, тем меньше мне нравилось то, что я находила. Но знаешь, в этом есть ужасная ловушка: когда ты знаешь слишком много, ты всё равно надеешься, что ты просто себя накрутила. Что у тебя паранойя. Что твой мозг просто ищет совпадения, потому что боится неизвестности. Я сама добилась направления к гематологу. Сделала биопсию. Ждала результаты три недели. — она сглотнула. — И когда они пришли… я уже знала. Я знала ещё до того, как врач открыл рот. Я прочитала свой анализ сама, пока он сидел и подбирал слова, чтобы сказать мне это помягче.

В кухне вдруг стало очень тихо.

— И какое есть лечение? И Гарри, позови Рона. Ты уже говорила Рону?

— Я пришла к вам, а не созвала чрезвычайное заседание Ордена.

— Рон не Орден. Рон — это Рон.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы он влетел сюда без подготовки и получил это в лицо между коридором и кухней.

Ты думаешь, через два часа ему будет удобнее?

Гермиона поджала губы.

— Не надо говорить со мной так, будто я прячу от него разбитую вазу.

— А ты не говори со мной так, будто можешь упаковать это в идеальный момент!

— А ты не говори, будто смерть можно обойти по расписанию!

— Любимая… — начал было Гарри, чтобы остановить нарастающий конфликт.

— Что? Я должна сейчас молчать, правильно? — Джинни не отвела взгляда от Гермионы. — Я понимаю, почему ты молчала. Правда понимаю. Но я злюсь. И это не значит, что я тебя не люблю.

— Я не говорила, что значит.

— Зато смотришь так, будто я нарушаю твой внутренний протокол.

Гермиона улыбнулась, но это не удержалось на лице надолго.

— У меня нет протокола.

— Есть. Просто он в голове и с пунктами и сносками.

Это было слишком близко к правде. Гермиона взяла чашку, чтобы занять руки. От вида еды тошнило, друзья тоже игнорировали сладкое, да и чай. Она сама-то схватилась, просто согреться, так как пальцы всё ещё оставались холодными.

Хотелось произнести что-то достойное, точное, подготовленное. У неё были формулировки. Целый список. Что-то вроде: «Мне понадобится ваша помощь с некоторыми организационными вопросами». Или: «Я считаю неправильным скрывать это от самых близких».

Но правда, как всегда, оказалась короче и безобразнее.

— Я устала быть одна, — сказала она после паузы. — Вот и весь протокол.

Джинни смягчилась не лицом — плечами, они опустились. Но голос оставался ровным.

— Тогда не будь одна выборочно. Мы будем рядом настолько, насколько ты позволишь. И иногда чуть больше, потому что мы ну просто отвратительные, невоспитанные люди.

Гарри выдохнул. Очень тихо. Так, будто только сейчас вспомнил, что можно. Гермиона опустила взгляд в чай. На поверхности плавали маленькие листики заварки.

— Гарри, позови, наконец, Рона! — почти прикрикнула Джинни.

— Но Гермиона только что сказала…

— Я слышала, что она сказала. Рон должен знать.

Гермиона поставила чашку на стол.

— Я сама ему скажу.

— Отлично. Тогда Гарри просто позовёт его, а не будет объяснять. Гарри?

Гарри поднялся сразу, слишком быстро, будто ему наконец дали задание, которое можно выполнить. Джинни подождала, пока он вернётся, и только тогда спросила:

— Что ты ему сказал?

Гарри остановился на пороге, почесал затылок.

— Что нужно прийти?

— И?

— И чтобы он не паниковал.

Джинни закатила глаза и цокнула.

— Великолепно!

— Я не специалист по спокойным сообщениям.

— Это мы сейчас все заметили.

Гермиона вдруг тихо фыркнула. Оба посмотрели на неё так, будто она совершила что-то неожиданное.

— Не останавливайтесь. Семейная перепалка создаёт иллюзию нормальности.

— Рады быть полезными, — отозвалась Джинни.

Гарри сел обратно, но стул поставил не напротив, а ближе, с боку. Гермиона заметила и не стала комментировать. Джинни продолжила допрос.

— Что тебе уже сказали про лечение?

— Что оно будет тяжёлым.

— Это не ответ.

Гермиона помолчала, подбирая слова.

— Скорее всего, химиотерапия. Возможно, назначат лучевую. Завтра я понесу врачу последние результаты и от этого будет зависеть схема лечения.

— Схема. У них для тебя схема! — возмутился Гарри.

— Так это работает.

— Это не должно так работать.

— А как должно? — Гермиона посмотрела на друга почти сурово. — Прилетает феникс? Находится древняя книга? Кто-то умирает вместо меня?

— Насколько долго? — Джинни перевела тему.

— Не знаю. Не заставляй меня выдумывать уверенность.

— Хорошо.

— И не надо говорить «всё будет хорошо»

— Я не собиралась.

Гарри смотрел в стол.

— Я собирался…

— Я знаю.

— И всё равно хочу сказать.

— Не надо.

— Это идиотски, да?

— Нет. Просто бесполезно. И неправда.

Наверху снова скрипнул пол. Джинни встала, приоткрыла дверь и рявкнула в коридор шёпотом:

— Джеймс Сириус Поттер, если ты сейчас не окажешься в постели, я лично попрошу портрет Вальбурги спеть тебе колыбельную.

На лестнице наступила образцовая тишина.

Джинни вернулась на место.

— Продолжай.

— Я закончила медицинскую часть.

— Ты не закончила человеческую.

— А человеческая часть в том, что мне страшно. Но я не хочу, чтобы страх стал главным фактом обо мне. И я не хочу, чтобы вы смотрели на меня так, будто я уже… исчезаю.

Она не планировала плакать. Плач казался непрактичным, утомительным, почти грубым по отношению к окружающим. Казалось, что если она начнёт, то уже не остановится. Что боль в лице станет сильнее. Что Гарри испугается. Что Джинни начнёт её жалеть. Что всё окончательно развалится.

Но слёзы всё равно пришли.

Тихие, злые и почти беззвучные.

Гарри опустился перед ней на корточки. Джинни осталась рядом. Никто не сказал «не бойся». Никто не соврал, что всё обязательно будет хорошо. Никто не стал произносить больших слов о силе, надежде и борьбе.

Поттер только осторожно коснулся её запястья.

Подруга накрыла её плечи тёплой рукой, обнимая.

— Гарри? — раздался голос Рона. — У тебя сова возле камина такая психованная, я ей сказал, что если она ещё раз меня клюнет, я официально напишу жалобу в… О.

Он появился на пороге кухни с бумажным пакетом в одной руке и коробкой пирожных в другой. Щёки его были красные от холода, волосы взъерошены, шарф завязан как попало.

В другой жизни, в другой вечер, это было бы смешно. Он пришёл бы без предупреждения, съел бы половину того, что сам принёс, пожаловался бы на работу, поспорил бы с Джинни, поцеловал племянников в макушки и назвал бы Гермиону занудой за то, что она снова поправила его.

Но он увидел их лица.

И замер.

— Кто-то умер? — спросил он.

Никто не ответил.

Рон медленно поставил коробку с пирожными на край стола. Бумажный пакет остался в руке, забытый.

— Это плохая шутка, да?

— Привет, Рон. — поздоровалась Гермиона.

Он посмотрел на неё.

И Гермиона увидела, как его лицо меняется. Сначала привычная открытая тревога, потом растерянность, потом тот же ужас, который уже прошёл через Гарри и Джинни, только у Рона он был грубее, видимее, почти физически. Он никогда не умел прятать чувства. Даже когда пытался, они всё равно проступали наружу.

— Что? — спросил он. — Что случилось?

Гермиона смотрела на него и вдруг почувствовала странную усталость. Ей нужно было повторить это снова. Одни и те же слова. Один и тот же диагноз. Один и тот же удар, который она будет наносить каждому, кого любит, сама же потом пытаясь утешить.

Она выпрямилась. Спина отозвалась болью от долгого напряжения, но Гермиона не позволила себе пошевелиться, чтобы размяться.

— У меня лимфома.

Рон моргнул. Третий раз. Одни и те же слова. Один и тот же удар, который она наносила каждому, кого любила, а потом каким-то образом должна была выдержать их боль.

— Что?

— Диффузная В-крупноклеточная лимфома.

— Я не понимаю.

Не потому, что он был глуп; Рон не был глуп, как бы часто люди ни путали его прямоту с отсутствием ума. Просто слово не вошло в него. Оно ударилось о какую-то внутреннюю стену и упало.

— Что значит лимфома?

— Рак, — подсказал Гарри.

Рон резко повернулся к нему.

— Не говори так.

— Рон…

— Не говори так, будто это уже правда.

— Это правда, — сказала Гермиона.

— Нет.

Вот оно снова. Это первое, самое человеческое «нет», которое ничего не меняет, но без которого, кажется, невозможно принять ни одну настоящую беду. Слово, наконец, вошло в него. Она увидела это физически: как опустились плечи, как лицо стало пустым, как пальцы разжались, и пакет с чем-то внутри с глухим стуком упал на пол.

— Нет, — повторил он уже тише. У него не нашлось ни одного подходящего оправдщания, кроме самого очевидного и самого бесполезного — Нет, Гермиона. Ты же… ты.

— Очень медицинский аргумент.

— Не начинай.

— Тогда не говори глупостей.

— А что мне говорить? — голос у него сорвался почти сразу. — Что сейчас считается не глупостью? «Отличный диагноз, Гермиона, спасибо, что уведомила»?

— Рон, — предупредила Джинни.

— Нет. Не надо. Я просто… — Он отвернулся, провёл обеими руками по волосам. — Я просто должен… Я сейчас опять скажу что-нибудь идиотское. Знаю, что я сейчас ужасный. Но я не знаю, как не быть.

— Это нормально, — сказала Гермиона.

— Нет, это не нормально! Ничего из этого не нормально!

Усталость расправлялась внутри сухими, жёсткими складками. Когда этот вечер закончится?

— Спроси, что хочешь спросить. — предложила Гермиона.

Вот, по третьему кругу.

— Когда ты узнала?

— Месяц назад.

Он не сразу понял. Потом понял.

— Ты почему молчала?

Гермиона устало выдохнула.

— Потому что не знала.

— А когда узнала?

— Недавно.

— Насколько недавно?

— Рон.

— Насколько?

— Месяц назад.

— Ты месяц ходила с этим одна, — повторил он, и теперь это уже было не вопросом.

— Я пришла не для того, чтобы ты мне выставлял оценку за порядок уведомления близких.

— А мы, значит, кто? Соседи? Старые знакомые?

— Я пришла, Рон.

— Через месяц!

— Я была занята. Пыталась понять, что делать.

— Это не ответ!

— Это самый приличный из ответов, которые у меня есть.

— Что значит, самый, блять, приличный, ты что… Нет, ладно. Вот ты ходила одна? — снова, как попугай, повторил Рон.

— Да.

— Конечно. — он коротко, зло рассмеялся. Смех вышел сдавленным и безрадостным. — Конечно, одна. Ты же сначала должна всё изучить, проверить, перепроверить, разложить по папкам, придумать, как сообщить так, чтобы никому не было неудобно. А потом прийти сюда и сказать нам спокойным голосом, что у тебя рак.

— Не кричи на неё, — попросил Гарри.

Рон резко повернулся и вскинул руки вверх.

— Я не на неё кричу!

— На кого тогда?

— Я не знаю! — Рон шагнул назад, упёрся ладонями в край стола, будто удерживал себя от движения. А потом всё равно ударил кулаком по столу. Ещё раз. И ещё.

— Рональд!!! — возмутилась Джинни и даже привстала.

— Я зол! Я имею право быть злым?!

— На меня? — спросила Гермиона.

Рон только взглянул, и злость исчезла так быстро, будто её и не было.

— Нет, — сказал он хрипло. — Не на тебя. Никогда не на тебя.

— На меня можно злиться.

— Я не злюсь на тебя.

— Злишься.

— Нет.

— Рон, я больна, а не глупа.

— Я злюсь на то, что это происходит. На то, что ты молчала. На себя, потому что не заметил. На Гарри, потому что он сказал мне не паниковать, и я сразу понял, что надо паниковать. И на тебя, — добавил Рон, глядя в сторону. — Немного. Потому что ты опять решила, что должна вынести всё сама. Можно было просто прийти и сказать: «Рон, мне страшно». Я бы…

Он не договорил.

— Что? — спросила Гермиона уже тише.

Рон пожал плечами, беспомощно и сердито.

— Не знаю. Наверное, всё равно сказал бы что-нибудь идиотское.

— Скорее всего. Но я просто не знала, как иначе. И, наверное, до последнего надеялась, что не придётся. Что всё окажется ошибкой. Была возможность, что это вирусное воспаление. Но пришли результат и завтра я уже должна идти на… лечение. Я не то чтобы не хотела вам говорить, просто вы бы всё равно заметили или узнали. Выпавшие волосы трудно скрыть, знаешь. — увидев округлившиеся глаза подруги, Гермиона тут же пожалела, что сказала это и тут же добавила. — Прости. Это лишняя подробность. Я и так испортила вам вечер, а теперь ещё…

— Волосы? — вырвалось у друга.

Гермиона усмехнулась. Острые края усмешки сразу сошли.

— Да, Рон. Среди прочего.

— Гермиона, — произнесла Джинни очень спокойно, перебивая её. — Испорченный вечер — это когда кто-то забыл куклу на детской площадке, Гарри пересолил ужин, а я спорю с портретом Вальбурги из-за того, что она опять назвала мою дочь недостойной наследницей дома Блэков. А это не испорченный вечер. Это жизнь. И она не обязана проходить за дверью, чтобы нам было удобнее.

Гермиона выдохнула. Что-то между смешком и всхлипом застряло в груди, но не вышло наружу.

— Мне нужно, — начала Гермиона и остановилась. — Мне нужно, чтобы вы не врали мне. Не говорили, что всё точно будет хорошо. Вы не знаете этого. Я тоже не знаю. Я не хочу, чтобы вы меня жалели.

— Прекрасно, — ответила Джинни. — Не будем. Будем командовать. Нет, серьёзно. Ты же пришла к нам не за тем, чтобы мы сидели вокруг тебя, как три траурные статуи. Значит, так. Гарри поднимает всех, кого можно поднять в Мунго. Я еду с тобой на первый приём, если ты не хочешь брать Гарри, потому что он будет смотреть на врачей так, будто собирается их арестовать.

— Я не буду, — сказал Гарри. — Хорошо, буду, — признал он.

Рон сел обратно, положил локти на стол и закрыл лицо руками.

— Я могу готовить, — сказал он глухо.

— Ты можешь покупать готовое, — сказала Джинни.

— Я могу готовить суп.

— Один раз ты пытался сварить суп, и он приклеился к кастрюле.

— Это была густая похлёбка.

— Это было преступление против…

— Слушайте, я больная, а не дееспособная, — сказала Гермиона неожиданно резко. — Ребят, не распределяйте меня. Не превращайте в список обязанностей. Я пришла сказать вам, а не передать себя в управление. Мне нужно, чтобы вы не пытались решить всё за меня. Врачи, работа, родители, лечение, еда, кто со мной едет, кому говорить. Если мне понадобится помощь, я скажу.

Она сама испугалась своего голоса. Он прозвучал почти зло. Но, может быть, именно злость сейчас была единственным, что оставалось живым, не затопленным страхом.

Гарри тяжело выдохнул.

— Я не могу просто сидеть.

— Я знаю.

— Тогда что мне делать?

— Быть рядом, когда это нужно. Как сейчас.

Гарри кивнул сразу. Слишком быстро, будто боялся опоздать даже с этим.

— Хорошо.

— И если я скажу остановиться…

— Я остановлюсь.

Гермиона пристально посмотрела на него.

— Гарри.

— Я очень постараюсь остановиться.

Рон вдруг пошёл к выходу из кухни.

— Я сейчас.

— Куда? — спросила Джинни.

— В гостиную. Мне нужно… — Он осёкся, будто сам не знал. — Мне нужно принести плед.

Гермиона смотрела на дверь, за которой исчез Рон. Через минуту из гостиной донёсся сдавленный звук. Не рыдание даже. Скорее один резкий вдох, который человек не успел удержать. Потом что-то упало. Потом тишина.

Гарри дёрнулся было встать, но Джинни остановила его взглядом и им же мысленно сказа: «Дай ему минуту».

Гермиона опустила глаза. Ей хотелось пойти к нему.

Утешить. Сказать, что всё не так страшно, что врачи хорошие, что лечение есть, что она сильная. Ей хотелось сделать то, что она делала всю жизнь: взять чужую боль и привести её в порядок. Но на этот раз чужая боль была отражением её собственной. И она не знала, куда поставить даже свою.

— Поставлю снова чайник, а то прошлый уже остыл… — произнёс Гарри и встал. Джинни продолжала обнимать Гермиону, поставив стул совсем близко к ней.

Рон вернулся через несколько минут с пледом, который явно был детским: на нём летали маленькие вышитые снитчи. Он подошёл к Гермионе, не глядя ей в лицо, и осторожно положил плед ей на колени.

Потом сел рядом, на место Поттера и поставил на стол вторую коробку пирожных из упавшего пакета.

— Они с лимоном, — сказал он глухо. — Ты такие любишь.

— Люблю.

Больше никто ничего не сказал.

10 часов я писала эту главу. Про то, как появилось название этой работы Я готова была реветь, когда мне ба сказала: https://boosty.to/vpolonskaya/posts/d7b1be87-8521-4b17-a123-b291811281a2?share=success_publish_link