Гармония (гет)

Собрать всё, что успела нажить. Крупицы того, с чем пришла, самые драгоценные. Накинуть на голову капюшон мантии и уйти, напряжённо вслушиваясь в стук каблуков по холодному, каменному полу: не разбавится ли шагами. Покинуть замок раз и навсегда, оставив записку. Не сумев пересилить себя .«Спасибо. Прощай»

* * *

Пероне почти всё равно на слова этого холодного мечника, через которого не проходит ни один из её призраков. Почти, потому что он может сказать что-то, касающееся её проживания в мрачном замке. Всё равно, потому что он ей никто. Но она прислушивается. Не столько из-за интереса и уважения, сколько из-за того, что вокруг мечника, шичибукайного до мозга костей, собираются тени, и сила их буквально пригвождает Перону к полу.

— Где она?

Спрашивает мечник, в его голосе, взгляде и движениях сталь. Перона знает, что нужно отвести взгляд. Но не может. Янтарные глаза с крохотной точкой зрачка втягивают в адовую пучину.

Интересно, чувствует ли угрозу мугивара, точно так же, как и сама Перона?

— Кто? — Звучит грубо, но ей привычно: скрывать страх за самоуверенностью. — Здесь разве ещё кто-то должен быть? Твоя прислуга?

Но мечник не отвечает, смотрит на неё внимательным, пробирающимся под кожу, взглядом и неожиданно поднимается с места. Перона отшатывается, хватаясь за зонтик.

Облегченно вздыхает, когда остаётся одна.

* * *

— Нет, господи. Нет!

Хватка на предплечье настолько сильная, что наверняка оставит синяки или следы от пальцев — как минимум. Михоук тащит её так быстро, что ноги не успевают за широким шагом, и Йоль рискует подвернуть лодыжки.

— Пожалуйста.

Просит, прекрасно слыша жалкое блеяние.

— Молчи.

Только и говорит Михоук в ответ. Йоль прекрасно знает, куда он её ведёт, и не удивляется, когда они заходят в зал с единственным креслом посередине.

Вскидывает брови, увидев девушку в черно-розовом платье, пулей выскочившую оттуда.

— Это та самая «она», о которой ты говорил?

Спрашивает та, смотря на Йоль круглыми глазами, хлопая ресницами.

— Прочь.

Михоук даже не смотрит на девушку, и Йоль от этого намного больнее, чем кинутый мечником хотя бы один взгляд. Она не знает, кто это, ведь убегала из пустынного замка, единственная жизнь из которого ушла на важное собрание. Должно быть, пока она пыталась уйти, затеряться среди простых людей в деревушке неподалёку, пока пыталась не умереть от напряжения и страха в ожидании корабля, который увёз бы её далеко-далеко…

Не слышен стук каблуков, лишь свист ветра взметает светлые волосы.

— Почему ты решила уйти?

Спрашивает Михоук, садясь в кресло, наливая вино из, отмечает Йоль, полного графина. Смотрит на неё цепкими янтарными глазами и выглядит усталым. Йоль не поднимается с колен, на которые упала, не удержав равновесие. Стергивает туфли, потирает лодыжки.

— Ты знаешь.

Говорит она в ответ, и вскрикивает от боли, когда Михоук поднимает её на ноги одним резким движением. Вскрикивает, когда садит на колени и прижимает к ткани белоснежной рубашки.

— Я плохо с тобой обращаюсь? Я причиняю тебе боль?

Пальцы его руки зарываются в её волосы, губы касаются макушки в мимолетном поцелуе. Йоль прижимается щекой к чужой груди, где размеренно бьётся сердце. Кладёт руку, невольно, интуитивно, чтобы ощутить ритм биения. Мужчина шумно выдыхает ей на голову горячий воздух.

— Выпей.

Шепчет он, и Йоль делает так, как он велит. Выпрямляется, обхватывает бокал двумя руками, накрывая ладонь со множеством шрамов и пьёт, задевая губами чужую кожу. Превосходное вино, которое вопреки всему, собирает тошноту где-то в желудке.

— А теперь отвечай. Говори… Говори.

— Нет, ты не причиняешь. Ты хорошо обращаешься со мной. Но не даёшь того, чего я хочу. Не даёшь.

Йоль замолкает, собираясь с мыслями, чтобы выразить то, что волнует. Наблюдает за тем, как мужчина делает глоток. С той же стороны, что и она. Как расслабленно откидывается на спинку кресла, обнажая линию кадыка, убаюканный её голосом.

Йоль ненавидит фрукт, который съела. Хамо Хамо но ми, фрукт Гармонии, позволяющий дарить покой любому, кроме, очевидно, самой себя. Из-за которого, очевидно, всё и происходит.

Ведь, будь она простым человеком, Михоук Дракуль не обратил бы на неё внимание.

И было бы также плохо.

А, может быть, гораздо хуже.

* * *

— Продам тебя на рынке, сука. Хот ты и немая, но хорошенькая. Многие любят таких.

Говорил Анокэ, тащя её вдоль по улице. Йоль не упиралась, чувствуя, как при малейшем сопротивлении верёвка сдавливает шею. Опустив взгляд на связанные между собой руки в перчатках (несмотря на заверения, что он не будет её трогать из-за снижения цен на побитый товар, Анокэ всё-таки разозлился при её повторной попытке бежать, и сейчас ткань скрывала следы от тонких пальцев и поджившие царапины от острых ногтей) Йоль думала лишь о том, что ждёт её дальше. Кто купит её и как сильно будет издеваться, унижая морально или физически. Кто купит её и для каких целей. Будет ли этот кто-то так силён и жесток, что запросто убьёт её за попытку побега? За малейшее неповеновение? Йоль не знала. Не хотела знать и думать об этом, ведь, чем больше она это делала, тем сильнее мрачные мысли одолевали её, тем сильнее казалось, что побег сейчас — какими бы не были последствия — лучший исход. Пусть Анокэ и может прийти в ярость и разможжить её голову о землю архипелага. Всё равно её ждёт смерть.

Всё равно ждёт.

Всё равно.

Йоль не знала, куда именно Анокэ вёл её. Да, она слышала, что в первой роще торговали рабами, но они определённо двигались не туда. Или очень сложным маршрутом, чтобы кто-либо не смог их поймать, если бы пытался.

И сейчас Анокэ вёл её по полупустой улице со множеством поворотов и закоулков. В которых, может быть…

— Стой, сука!

Закричал Анокэ, как только Йоль рванулась назад, вопользовавшись эффектом неожиданности. Побежала, волоча за собой веревки, боясь, что за них схватят и она упадёт, задушенная. Не многочисленные люди расступались перед ней, мужчины закрывали возлюбленных, а родители — детей. Выступившие слёзы застилали глаза, Йоль почти не видела дороги, но бежала, слыша позади грохот тяжёлых ног Анокэ. Чувствовала, как сбивается дыхание, как горит в груди. Как чужая рука практически схватила края веревок — помешала пара ничтожных дюймов.

Запнулась о длинный подол платья, словно проклятая всеми богами, услышала треск ткани и упала, больно ударяясь коленями и локтями, обдирая до крови кожу. Налетая на кого-то, кто даже не шелохнулся от толчка. Но и не остановил падение.

Вцепилась пальцами обеих рук в чёрные штаны, подняла голову, из-за слёз не различая почти ничего, крикнула, громко и жалостливо, громко и надломленно:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Спасите меня.

Она верила в спасение. Она знала, что человек скорее отшвырнет её от себя носком ботинка и скорее ударит в живот. Задержала дыхание.

Тяжёлые шаги Анокэ остановились где-то на расстоянии фута.

— Иди сюда, дранная су…

Его шумное тяжёлое дыхание и полная яда речь прервались на полуслове.

— В-вы?.. Кхм. Прошу прощения, что эта сука прицепилась к вам. Я был с ней… Слишком мягок, и вот как она мне отплатила. Но… Я научу её манерам. Да. Я…

Йоль замерла, глядя на свои пальцы, сжимающие пустоту. Неизвестный освободился из её хватки так легко, словно был соткан из дыма. Не заговори с ним Анокэ, Йоль бы подумала, что сознание сыграло с ней злую шутку.

Позади что-то грузно рухнуло. Кто-то забулькал кровью, и бульканье напомнило Йоль голубиное курлыканье. Крика не было. Ничего больше не было.

Йоль замерла, боясь поверить, но кто-то опустился рядом с ней на корточки, поднял лицо за подбородок тёплыми пальцами.

— Как тебя зовут?

— Й-йоль, господин.

Голос не был голосом Анокэ, внешность не была его внешностью. Йоль зажмурилась, возвращая зрению фокус. Мужчина был пиратом с одной из развешанных в конуре Анокэ фотографий.

— Ты пойдёшь со мной, Йоль? Будешь служанкой в моё доме?

— Да, господин.

Йоль не думала ни о чем другом, кроме серьёзного, строгого лица. Видела краем глаза грузную фигуру, но не хотела смотреть. Убеждаться. Волнение и страх настолько заполонили её душу, что Йоль не разглядела взгляда, которым Михоук Дракуль смотрел на неё.

И, может быть, именно это повлияло на её нынешнюю жизнь.

В роскоши, в достатке, в привязанности и нужности, практически превратившейся в необходимость. В ограничениях, в душевных бурях и пустотой после.

Йоль не знает. Йоль послушно приоткрывает губы, давая Михоуку то, в чём он нуждается — спокойствие, гармонию.

* * *

С появлением в замке Пероны и мечника Рононоа, жизнь будто бы становится легко. Йоль кажется, что это из-за того, что она не зациклена на себе и Михоуке, что неожиданные пришельцы разбавляют её жизнь, как разбавляется водой вино, принося новые краски. Редкие улыбки, которые Дракуль ловит, как изголодавшийся хищник, замечая, что адресованы не ему, не говоря — пока — ничего.

Йоль быстро привыкает к новым жильцам, пусть недолюбливает Перону и её призраков, застающих врасплох, бесплотных, пугающих. Быстро свыкается с подарком, преподнесённым ей судьбой, потому что, в самом деле, больше не одна, и фокус внимания не зациклен на ней. Как бы Михоуку не хотелось. Всегда есть Зоро, грозный мечник Соломенной шляпы со странной, но смешной способностью путаться даже в пустом длинном коридоре, которому нужно помочь стать сильнее. Всегда есть Перона, полюбившая встревать в идиллию их жизней и поджидать, как сейчас, за ближайшим поворотом.

— Вот и ты. Не ожидала встретить тебя здесь.

Говорит она с напускным безразличием, едва заметно задирая голову. Йоль не до конца понятно, почему Перона, ищущая признания и величия, остаётся в замке, где уж точно их не получит. Но она не спрашивает, ощущая отсутствие какой-либо симпатии к девушке… ну, разве что совсем немного, если вспомнить поведение с Михоуком и, кажется, слишком частое для хорошего тона посещение «тронного зала». Крохотной ядро симпатии, зарождающееся, вероятно, где-то глубоко внутри по причине слабовольного характера и надежды на спасение… Йоль смотрит на Перону, и ей кажется, что надежда на спасение и держит Перону здесь, в замке-без-слуг, только название носит другое.

— Для меня это тоже было неожиданно.

Улыбается Йоль, хоть и не может не чувствовать лёгкого страха по отношению к Пероне. Уныния, что она наводит одним своим видом.

Может, Йоль слишком глупа и придумывает то, чего нет, воображая спасение из той ситуации, из которой нет выхода?

Перона самодовольно ухмыляется, смотря на неё круглыми кукольными глазами внимательно, точно хочет пролезть под кожу. И не говорит ничего.

Йоль тоже смотрит. Несколько секунд. После чего убегает, словно полуденная тень, по коридору, не видя ни смысла, ни желания оставаться подле Пероны и чувствовать себя ещё большим ничтожеством, чем она есть сейчас.

Возвращается в свою комнату, богато обставленную, но чудовищно пустую и безликую, и запирает дверь, чтобы вновь приготовиться к тому, что повторяется каждый вечер. Большая тёмная зала, где лишь лунный свет проникает через незашторенное окно, пытаясь дотянуться до роскошного мягкого кресла, обшитого красный бархатом, где пытается дотянуться изо всех сил, но лишь отражается в прозрачном стекле графина, подчёркивая кровавый цвет горького вина. Михоук, этот малоэмоциональный холодный человек, чья рука привыкла держать меч, чья гордость привыкла к победам, а душа мечется, стремясь к гармонии. И она, Йоль, высокая и худая, с большими зелёными глазами, некогда яркими, как молодая трава, теперь же мутно-серыми, как грязное болото. Золотоволосая Йоль, которая никогда не думала о том, что съест дьявольский фрукт и будет обречена искать собственную гармонию там, где ту подавляет чужая. Йоль на его коленях, не любовница и не любимая, потому что зрачки в янтарным глазах при взгляде узкие и расширяются лишь от выпитого вина. Но нужная, как терпкость вина или уединение огромного замка.

Создающая иллюзию глубины той идилии, которую Михоук ведёт сейчас.

Йоль бросается к окну своей темницы, одинокая и несчатная, Йоль, что может почувствовать себя хорошо лишь где-то далеко-далеко, где будет одна и сможет прислушаться к себе. Распахивает его, впуская поток холодного воздуха, взметнувшего вверх ткани тонких занавесок и балдахина над её кроватью. Поток, который сразу же устремляется к ней, поднимает платье, проникает под одежду и щипает кожу, добираясь до задней части шеи… Поток, который оставляет её в покое и разбивается о дверь громким стуком.

Вторым. Третим.

Йоль убирает волосы на одно плечо и открывает дверь, с удивлением видя юного мечника Зоро, который также шокирован, как и она, а то и куда больше.

— Зачем ты заперлась в моей комнате? — спрашивает он, хмуря брови.

— Это моя комната, — говорит Йоль и улыбается, испытывая что-то тёплое к его привычке теряться даже в прямых коридорах. — я разве не рисовала тебе карту?

— Карту?

— От главных ворот до твоей комнаты, отметив по твоей просьбе кухню и винный склад. Я старалась сделать её как можно понятнее. Благо, что по пути есть и окно, и ковер. Я отметила их на карте в качестве опазнавательных знаков.

— Мне не нужны никакие карты.

— Ты потерял её?

— Да.

Йоль тихо смеётся, забывая о том, что всегда крутится в её голове.

* * *

«Я хочу, чтобы ты пришла в мою комнату этой ночью»

Фраза, в которую сложно поверить, контекст, который понятен только ей одной, смысл, от которого у Йоль сердце падает и разбивается на миллион маленьких осколков. Красных, как горькое вино. Она смотрит на Михоука, на его задумчивый взгляд, не мигающий и прямой из-за нежной, но твёрдой хватки на подбородке, приоткрывает губы, чтоб хоть что-то сказать, но слова застревают в горле рыбной костью. Тогда, когда вновь повторяются в её голове, тогда, когда большой палец скользит по уголку её рта, отвечая задумчивости хозяина. Михоук не говорит ничего, но Йоль бы не вынесла от него ни единой фразы. Сейчас, когда ей хочется уйти как никогда прежде.

— Боишься, — тихо произносит Михоук, читая её, словно открытую книгу, и — замечает Йоль — с долей удивления в безразличном холодном голосе. Йоль хочется спросить, почему удивлен, но она вспоминает сама и не может не прикрыть глаза. Михоук настолько привык разделять с ней гармонию, что не воспринимает Йоль как самостоятельного человека.

«Да, боюсь»

Думает Йоль, но не говорит ничего, чувствуя как полая боль захватывает всё тело изнутри, подобно гангрене.

* * *

После бокала вина, одного на двоих, она тихой тенью уходит в свою комнату, осматривая тёмные стены огромного пустынного замка, огромной, пустынной тюрьмы. Касаясь холодного камня едва тёплыми ладонями — безмолвным свидетельством того, что наедине с собой она живой самостоятельный человек, чья гармония существует сама по себе, Йоль идёт безумно медленными шагами, так, будто на её щиколотка — тяжёлые стальные браслеты, до крови натирающие кожу. Наверное, кажется ей, это попытка затеряться в моменте — попытка отсрочить неизбежное, которое наступит этой ночью, самообман загнанного в угол сознания, которое хочет продлить момент «до», момент спокойствия, как можно дольше. И Йоль поддаётся, делая каждый свой шаг максимально медленным, максимально бесшумным, точно и правда стала приведением, каким казалась все эти месяцы самой себе в частности.

Доходит до тёмной винтовой лестницы и не выдерживает — садится на одну ступенек плачет, утыкаясь лицом в колени. Плачет по беззаботному детству, по наполненной мечтами и радости юности. Плачет из-за собственной глупости, из-за того, что съела тот странный отвратительный на вкус фрукт и жизнь превратилась череду непонятных сильных эмоций и чужого внимания. Плачет по Анокэ, что казался другом; плачет из-за Михоука и своих собственных надежд, в которых её спасают и отпускают — в полный опасностей мир, но свободную и цельную. Плачет по тому, что не может принять ласки и неумелую нежность. Не может научить себя наслаждаться расположением такого мужчины, как Михоук Дракуль. Что фрукт не отнял её гармонию, гармонию полноценного человека, зависящую… от многих фактор и всё равно идущую вразрез с гармонией того, кто спас её. Того, кто любит её.

Йоль плачет обо всём понемному, чувствуя, как боль раздирает грудную клетку, а безысходность бросает в тёмную ледяную пучину, парализуя мышцы и внутренние органы. Она надеялась на то, что сможет пересилить себя, найти счастье там, где могут дать — не такое, о каком мечтала, не такое, к какому была привычна с детства, но всё-таки счастье. Но у неё не получается. Йоль не может наступить на свой собственный позвоночник, не может раздавить свою человеческую гармонию, поддатливую, как резиновая игрушка, но не исчезающуюся или не лопающуюся, как воздушный шарик. И поэтому плачет, ведь знает: если сейчас она уйдет, Соколиный глаз найдёт её, как находил до этого. Потащит по мрачным коридорам замка, выдирая волосы или оставляя синяки на предплечье. Прямо к своей спальне…

Йоль подавляет громкий крик ужаса. Это — ещё хуже. Это хуже всего на свете и лучше… Смириться. Да, лучше смириться, и быть может, удастся заткнуть то внутри, что не даёт покоя и давит, и жжет, как тяжесть раскаленного подноса.

Йоль тяжело поднимается на негнущихся ногах и продолжает бесконечно-длинный путь по полутемному коридору в свою роскошную, но пустую комнату. Она продолжает держаться за стенки, продолжает попытки сделать этот путь таким же, как и множество раз до этого.

Но у неё не получается. Йоль слишком задета, слишком обнажена и слишком ранима. Она дрожит.

Мысли терзают её, как стая соколов — добычу. К мыслям примешиваетс страх, они возбуждают его, без жалости кидая Йоль в липкую бездну бездействия. Но, наверное, хуже всего то, что она не чувствует.

В один миг неровность пола под ногами, прохлада от таких же негладких стен на ладонях перестают ощущаться. Как и колючая шерстяная шаль на плечах. Как и дискомфорт в желудке и горле от распитого вина. Йоль не знает, что это такое — разум будто отключается, уходит, как солнце скрывается за горизонт во время заката. В живых остаются лишь глаза, что цепляют тёмный неровный камень, такой же тёмный ковёр. Остаётся лишь что-то весомое, что движется вперед, поддаваясь странному импульсу, лишь мысли в голове — так, будто ничего другого нет.

Йоль странно, страшно и она заходит в комнату, откуда слышен шум, не задумываясь — дверь приоткрыта, полоска света выглядит куда ярче всего вокруг.

Тогда происходит возвращение: скачущие мысли исчезают, убираясь по местам, и позволяют почувствовать тело. И вновь появляется Йоль, как живое, способно двигаться и осмысливать, существо. Йоль, которая с немым ужасом смотрит на открытые раны на широкой спине Ророноа Зоро и множество мелких царапин, делающим его похожим на тигра с нарисованными ребёнком полосами.

Йоль, которая заходит в комнату, машинально прикрыв за собой дверь.

— Ты что?! Такие раны нужно сперва зашить! — восклицает она, та самая, прежняя Йоль, и немного другая, менее серёзная, менее застывшая в своих кротких мыслях.

— Ты?! Что, черт возьми, ты здесь забыла, женщина?! — поворачивается к ней Зоро, странный, с раскрытыми шире обычного глазами, немного смущенный, немного… Уязвимый. Йоль хлопает глазами в ответ, осматривая зелёные мокрые волосы, светлее на пару оттенков радужку, широкие плечи, мукулистую спину, старые линии и новый шрам, глубокий, кровоточащий. Смотря на розовые от смеси крови и воды дорожки по косым мышцам живота и бёдрам.

— Ну-ка вылезай! Быстро! Я зашью!

— Ещё чего! Уходи!

— Не спорь! Нужно зашить, чтобы не загноилось и зажило!

— На мне итак всё как на собаке заживает! Остань! Уходи!

— Так ты не собака! Всё! Выключай воду и вылезай!

— Отстань! И вообще — уходи! — восклицает неловко и на тон выше обычного Зоро, не собираясь выключать воду и слушаться её. Йоль совершает несвойственный себе поступок: чуть ли не пылая от непонятно откуда взявшегося гнева за неповеновение и детское упрямство, она тянется и закрывает кран самостоятельно, вскрикивая от струй воды, насквозь промочивших рукав платья. Выпрямляется, возмущенная, эмоциональная и вскрикивает, подскальзываясь на мокром от попавшей воды полу.

Зоро успевает поймать её, ловко рванув к краю ванной и вытавив руки. Йоль смотрит на него, ощущая крепкую опору под своей спиной, горячую, мокрую кожу, заставляющую ткань платья липнуть к лопаткам и талии, а кожу на щеках пылать румянцем. Несколько секунд, внимательно-невнимательно, когда смотришь глазами, а мыслями где-то совсем далеко и произносит почти неслышно, почти одними губами

— Будь моим первым.

Чувствуя, как слезы стекают по щекам, а дрожь захватывает тело.

* * *

Зоро перепрашивает. Йоль не может его винить ни в том, что он — может быть — не расслышал, ни в том, что — может быть — он не понял. Повтряет, глотая солёные слёзы, осевшие на губах.

— Будь моим первым мужчиной.

Уточняя, чувствуя, что краснеет сильнее и дышит реже, не представляя ответную реацию, не в состоянии поверить, что просит об этом. Что просит такое.

Зоро молчит. Первые несколько секунд, кажущихся мучительно долгой вечностью. А потом едва ли не роняет её, опешивший, ослабивший удерживающие Йоль руки.

— Что ты только что?..

Йоль ловит себя на том, что улыбается от румянца на его щеках. Выпрямляется не без помощи и, оглядываясь, поднимает юбку платья до колен и залезает в ванную к нему. Включая воду, боясь эхо от своих собственных слов, от своего собственного крика. Решив не отступать и иди до конца, пусть даже в морскую пучину.

— Я прошу тебя стать моим первым мужчиной.

Смотрит на него, насквозь мокрая, чувствующая, как вода ручьями стекает по волосам и ткани платья, жалкая в своём уязвимом положении загнанного, отчаявшегося зверя. Её платье насквозь мокрое, облепляет тело, как вторая кожа, и наверняка показывает всё, что в любой другой ситуации Йоль бы посчитала невозможным показать.

— Прошу… я…

— Какого чёрта ты несешь?! — рявкает Зоро, с красными щеками, с сжатыми по обе стороны от тела кулаками, старательно отводящий от неё взгляд.

— Зоро, послушай! Послушай и… Дай согласие. Прошу! — просит Йоль и даже сама слышит в голосе дрожь и слёзы.

— Нет! Пока ты мне всё не обьяснишь!.. И после тоже нет! — воклицает в ответ слишком спешно Зоро, и Йоль всё больше — с каждой секундой — чувствует, как эмоции, пронзающие её, и дрожь делают её ноги чужими, деревянными, ногами сломанной куклы на шарнирах, готовыми подогнуться без желания хозяина.

— Зоро, я прошу тебя. Стань… Моим первым мужчиной, — она делает шаг к нему, распахивает глаза, чувствуя, что опорная нога слабеет под её контролем. Молится и загадывает, быстро и одновременно, так чуждо от самой себя, так приятно и странно. Закрывает глаза и замирает, ощущая тепло рук вокруг талии, горячее тело, прижимающее к себе её собственное, холодное и мокрое. — Я… Люблю тебя, Зоро. Ты мне нравишься. Я хочу отдать тебе себя. Тебе и никому другому!

Слова так решительны, то пугают её, но Йоль не до этого. с Зоро — лучше, с Зоро — правильнее. От него не пахнет вином, не веет холодом и тем самым «единением», от которого не получается сбежать. От него пышет жаром, и жар обжигает её кожу, её кости, её сознание, её язык и слова.

— Прошу! Милый. Любимый! Я знаю, что ты не так умён, но люблю тебя! Прошу, — Йоль закрывает глаза, Йоль тянется на ощупь, как слепой котёнок, и касается губами нижней челюсти, щеки, скулы, пока Зоро ещё молчит, ещё наверняка не может прийти в себя или — подсказывает сознание — перестать заострять внимание на её груди, прижавшейся к его через тонкую мокрую ткань.

Йоль… Почти не врет. Что-то внутри разрывается, бьётся о внутренние стенки её тела, требуя, прося и умоляя, чтобы она сказала правду. Чтобы он, этот Зоро, этот милый дурак с тупографическим кретинизмом, этот не следящий за собственным здоровьем человек, услышал, понял и позволил ощутить то, что чувствует влюблённая женщина, когда дарит себя любимому мужчине. — Пожалуйста.

Просит Йоль, пока он не осознал, не оттолкнул… Но вскрикивает: крепкие, сильные пальцы неосознанно больно цепляются в плечи, отстраняют от горячего твёрдого тела.

— Ты понимаешь О ЧЁМ просишь? — спрашивает Зоро, смотря на неё напряженными, проникающими насквозь тёмными глазами. Повысил голос, стиснул зубы практически до слышного скрипа и смотрит, смотрит, смотрит.

Йоль впервые думает, что, наверное, он младше неё. Не намного, она не так стара, но младше — на год или два и всё ещё отчасти экспрессивный, как… Ребенок. Детскими, искренними, не злыми эмоциями… В отличие от…

В отличие от того, кто застыл навечно и хочет, чтобы Йоль превратилась в такую же статую. Потому что она его успокаивает, потому что дарит ему «гармонию», согревая теплом своего тела на его коленях, разделяя с ними горькое вино, обжигающее горло и пищевод, потому что принимает его поцелуи, его собственнические прикосновения, чувствуя, как застывает вместе с ним…

— Пожалуйста, — повторяет Йоль. — Хочешь… Хочешь я разденусь перед тобой? Милый… Любимый…

Она действительно спускает с плеча прилипшее к коже насквозь мокрое платье. Её глаза широко рапахнуты, в них нет ни слёз, ни отчаяния.

Только странные, непонятные ему эмоции. Странный блеск, что-то, похожее на то, как Чоппер смотрел на него и остальных, когда только пришёл в их команду. Зоро хмурится, не осознавая, пытаясь определить, что именно видит в этих зелёных, как его волосы, глазах. Но чувствует. Что-то внутри — желудок или печень — откликается.

От этого становиться не по себе и немного странно: сердце начинает биться сильнее, незнакомый жар распросраняется от сердца до кишечника и… Зоро мысленно приподнимает брови. И краснеет сильнее.

— Перестань, дура! — кричит он, вытаращившись на неё и её мокрую, жалкую, дрожащую фигуру. — И вылезай из ванной! И из моей комнаты уходи!

Но она не уходит. Наоборот, она вновь бросается на него, в отчаянии сделать ЧТО?

Зоро искренне не понимает причин, хоть и знает (когда живёшь рядом с бровастым невольно бываешь осведомлён о подобного рода вещах), чего эта дура от него хочет. И это смущает. Волнует. Бесит и откровенно пугает, а оттого и злит.

Зоро отстраняет её за плечи. Кожа холодная, как кости мертвеца, но он не заостряет внимания.

— ПРЕКРАТИ, МОРСКОЙ КОРОЛЬ ПОДЕРИ, Я НЕ БУДУ С ТОБОЙ СПАТЬ.

Вырывается из него легко, бездумно и искренне. Йоль даже замирает от неожиданности, поднимая на него взгляд и продолжая держать пальцы на рукаве платья.

Смотрит пару долгих секунд, смотрит и смотрит. В глаза, на замершее в одной эмоции лицо, на напряжённое тело.

И понимает. Понимание жёсткой рукой бьёт по щеке, приводя сознание в порядок. Зоро не поможет.

Не откликнется. Кто угодно, но только не он. Не с ней. Не сейчас.

Йоль чувствует, как к горлу поступают горькие слёзы. Как тело расслабляется и из него будто бы выскакивает пружина.

— П-прости, — говорит она, рефлекторно вытирая глаза основанием ладони. — Не знаю, что на меня нашло.

Врёт неумело, цепляется пальцами в бортик ванной практически до побеления костяшек, чтобы не упасть, пока вылезает.

Зоро не говорит ничего, но смотрит и явно, если судить по частому дыханию, собирается с мыслями. Отчего Йоль хочется расплакаться перед ним. Чтобы понял, чтобы пожалел, чтобы просто… Увидел. Желание странное, импульсивное, какого никогда не возникало там, в пустынной тёмной гостиной зале.

— Зачем ты вообще мне это предложила? — спрашивает Зоро, когда Йоль становится на ноги и в какой-то прострации рассматривает лужу воды под собой. Очнувшись, Йоль приподнимает платье и с тщетностью выжимает подол в раковине. Ноги тонкие и бледные, как палочки.

— Ни за чем. Просто… Не забивай себе голову, — бурчит она тише, чем планировала. Кидает на него взгляд.

— Минуту назад ты умоляла меня… Переспать с тобой, а сейчас говоришь, чтобы я не забивал себе голову? — Зоро хмыкает, выгибает бровь и скрещивает руки на широкой голой груди. Пытается выглядеть уверенно и даже самоуверенно, но Йоль замечает, как дрожат его губы. И как из линии нового шрама тянется вниз след крови.

— Да. И вообще — вылезай. Шрам. Им нужно заняться, — говорит Йоль, находя утешение и даже успокоение в заботе о ближнем. Зоро смотрит на неё, слегка прищурившись, как мальчишка-сирота.

* * *

— Зачем тебе вообще было мне такое предлагать? — возмущается Зоро, пока Йоль с тщательностью зашивает рану на его боку. — Зачем вообще тебе это надо?

Первые пару секунд Йоль не отвечает. Потому что, к своему удивлению, сама вспоминает. А потом сжимается всем телом и замирает с натянутой ниткой.

— Есть причина, — отвечает она уклончиво, преодолев страх, дрожь в руках и накатившую на неё волну отчаяния.

— Причина… Перестать быть девственницей? — спрашивает Зоро и смотрит прямо на Йоль внимательными зелёными глазами. Он не так умён, но обладает чутьём, обладает интуицией. А ещё, замечает Йоль, её истерика в ванне взволновала его. Вывела из равновесия, и теперь просто так забыть, сказать «понятно» и замолчать Зоро не может.

Йоль глубоко вздыхает, продолжая отработанные движения.

— Что бы ты сделал, если бы был… В плену?

— Убил бы всех, кто пленил.

— А если бы у тебя не было мечей?

— Нашёл бы и убил.

— А если пленивший сильнее?

— Бросил бы вызов. Умер или убил.

Зоро смотрит на Йоль. В его глазах решимость, которой у Йоль никогда не было. Но которая будит что-то внутри.

— А если я не владею мечами? — спрашивает она тихо, затаив дыхание. Зоро смотрит.

— Ты можешь сбежать.

Йоль невесело усмехается.

— Пробовала. Два раза. Выхода нет.

— Выход есть всегда, — говорит Зоро серьёзным тоном. Йоль поднимает на него взгляд, но не говорит ничего, возвращаясь к работе. — От кого тебе вообще сбегать?

Йоль вздрагивает, воспоминания накатывают с новой силой и чёткостью. Горечь вина, холод зала, чуждый запах другого тела и отсутствие каких-либо эмоций и светлых чувств. Анализирует. Понимает. Зоро не выступит против Михоука ради неё. Никто не выступит.

Разве что могут помочь сбежать. Обмануть, задержать, дать время, чтобы сбежала туда, где не найдёт.

Но всё равно вернёт. Пойдёт по следу, как зверь, схватит когтями, точно сокол, вернёт. Найдёт, где бы не пряталась. И всё будет, как прежде. Она, он, холод огромного пустого замка и горечь вина на губах.

Йоль качает головой.

— Забудь. Мне не следовало приходить к тебе. Просить тебя О ТАКОМ. Я просто… Была не в себе.

Зоро фыркает, закатывает глаза.

— Настолько не в себе, что умоляла лишить тебя девственности?

Йоль краснеет, вскидывается, потому что отчего-то хочется реагировать и реагировать громко.

— Я сказала забудь!.. Пожалуйста.

— Если тебе плохо, побей что-нибудь. Или займись спортом. Или поори. Не здесь, — отрывисто советует Зоро, горбясь. Йоль от смеси странных эмоций шлёпает его по спине, чтобы не мешал дошивать рану.

Думает.

* * *

До полуночи как минимум пять часов. Йоль выходит из комнаты Зоро, тихо прикрыв за собой дверь. Точно так же, как до этого вошла, только куда спокойнее. На душе странное опустошение, хотя на самом дне его и горит то-то странное, вроде надежды. Надежды на что, Йоль не понимает или понимает не до конца. Она не сможет не прийти к Михоуку. Не сможет сказать «нет», не столько слабая в сравнении с ним, сколько вновь захваченная безразличием, пугающей пустотой. Не сможет сбежать, потому что выхода отсюда нет. Нет навыков, нет той силы духа, которая позволила бы бороться до конца, хотя при общении с Зоро что-то и вспыхивает внутри.

Михоук найдёт её. Притащит за волосы. Сделает больно и усилит контроль.

Заберёт ощущение мнимой свободы.

Единственная доступная для понимания надежда для Йоль — надежда вынести это. Приспособиться, привыкнуть, смириться и постараться сделать так, чтобы было максимально не больно. Физически, морально, на подсознательном уровне.

Принять, преодолеть это невыносимое, убивающее её изнутри опустошение, которое приходит всегда. Всегда. Когда Йоль рядом с НИМ.

Или она просто слишком много об этом думает каждый раз? Может, просто не может взглять на ситуацию под другим углом, постоянно возвращаясь к точке «Х»?

Михоук, ведь, красивый мужчина. Сильный, волевой, надёжный. Он может защитить её, он заботится о ней, он цепляется за неё, как не цеплялся, наверное, никто в её жизни. У него есть слава, есть свой замок, который она успела изучить. Есть влияние и ученик, который ценит его просто потому что, а не вопреки. Для Йоль — это идеальная партия. Для девчонки Йоль из маленькой деревушки, которой даже нет на картах…

Йоль пытается. Правда, правда пытается. Но смысл постоянно возвращаются к тому чувству пустоты, вакуума, который царствует в её животе каждый раз.

Йоль не выдерживает. Распахивает окно в своей крохотной комнате, которая должна будет стать чужой. Прохладный полуденный ветер врывается в помещение, забирается под смененное платье. Йоль хватает туфли и бежит к воротам замка. Каменные ступени не выдают её шаг, не мешают следовать возникшей мысли.

Только тяжёлые ворота подаются с трудом, будто давая время передумать. Только скрипят старые петли, кажется, на весь замок.

Но Йоль выскакивает на улицу. Бежит навстречу ветру куда-то во внутренний двор, туда, где не вспаханное поле и высокая трава. В неосознанном, наверное, желании потеряться, чтобы никто не увидел, никто не нашёл.

Мокрые после дождя побеги хлестают обнажённые щиколотки. Цепляются, замедляют, словно пытаясь остановить, удержать, и Йоль от этого отчего очень смешно. Из внутреннего двора нет выхода. Только высокая каменная стена, через которую она точно не перелезет, о которую она только и может, что биться головой, как бьётся птица о прутья золотой клетки.

Йоль бежит. Далеко-далеко, в самую глубь, к самой стене, чувствуя, как сладостно горит всё её тело, с удовольствием подставляя лицо холодному ветру и раскидывая руки в стороны. Это похоже на сумасшествие совсем немного, но Йоль давно уже чувствует, как ослаб её ум. Невозможно вкусить Дьявольский Фрукт и остаться целым.

В эти секунды она счастлива так, как никогда больше не будет. Сейчас — особое счастье, счастье свободного человека, счастье свободной души, она наедине с собой и уж точно наедине с ветром. Она — его часть, часть свободного, вольного потока. Словно птица, раправившая свои крылья.

Йоль закрывает глаза, доверяясь ветру. Улыбается, хватает ртом воздух, игнорирует побеги и мокрую, немного влажную, землю.

Это — её бег, её полёт, её свобода, её самая сокровенная мечта, и поток холодного воздуха подталкивает её в спину, чтобы ускорилась, чтобы бежала быстрее, чтобы взлетела над землёй, над травой, над стенами и крышами замка. Туда, туда, в самые облака.

Йоль чувствует, как ветер обозначает слёзы на её щеках. Но не стыдится. Это её эмоции. Это она сама, в каждой крохотной капельке, в каждой мокрой дорожке.

Йоль бежит, кажется, целую вечность… Пока не натыкается на кого-то, пока чужие руки не ловят её, хватая за талию.

Йоль открывает глаза. Её высокая грудь тяжело вздымается, с губ не исчезает широкая радостная улыбка.

Впервые она улыбается Михоуку искренне, кристально-чисто, так, как чувствует.

И на краткое, совсем краткое, мгновение ей кажется, что на дне его по-соколиному суженных зрачков что-то меняется, вторая её настроению, вторя её гармонии.

* * *

— Что ты тут делала? — спрашивает Дракуль, прижимая её к своему телу. Оно твёрдое и кострастно-горячее после холодных потоков, и Йоль почти рефлекторно льнёт к нему сама. Но не обьясняет. Такое нельзя объяснить. И нет, кроме того, никакого желания. Молчит, вместо ответа, и позволяет вести себя вдоль стены. Наверняка, к одному из множества других выходов из замка.

Прислушивается. Её собственное сердце бьётся где-то в горле, холодный ветер ревнивым любовником щипает её за открытую спину и голые ноги, однако на душе такое умиротворение, что хочется заплакать.

Нет ни страха, ни сомнений, ни ощущения безысходности. Нет ненависти, нет жалости. Нет пустоты, какая всегда приследует Михоука и передаётся ей. Только спокойствие, только гармония.

Её?

Йоль не понимает, однако ей до щемящей нежности внутри нравится. Она сама доверчиво опирается на Михоука, сама доверчиво идёт с ним шаг в шаг.

— Что с тобой? — спрашивает Михоук странным, мягким тоном.

— Мне хорошо, — признаётся Йоль, не до конца понимая саму себя, но с удовольствием принимая.

Михоук в ответ молчит. Это тоже неожиданно хорошо.

Когда он приводит её в свои покои, Йоль не волнуется. Сейчас не вечер, на губах не чувствуется терпкость вина, чужие руки не скользят по её телу. Михоук просто садит её на большую, застеленную кровать, просто скрывается в ванной комнате, чтобы вернуться оттуда с тазом, полным горячей воды.

— Ты могла простудиться, — замечает, ставя перед ней дымящийся таз. В ровном голосе нет ни злости, ни нотации, ни недовольства.

Йоль скидывает обувь и немного опасливо касается воды кончиком большого пальца. Убедишь, осторожно опускает туда ногу, а затем вторую, стараясь действовать так, чтобы не потревожить волну гладь. Собирается с мыслями, поднимает голову. Михоук — красивый мужчина.

— Почему ты не отпустишь меня? — спрашивает искренне. Опять и вновь, ведь уже задавала этот вопрос, опять и вновь надеясь на понятную ей правду. Михоук не отвечает, скорее всего просто не считая нужным что-либо говорить такой, как она.

Вместо ответа берёт её ногу за щиколотку и начинает бережно вытирать, будто Йоль — маленький ребёнок, простудившийся из-за прыжков в холодной луже. Йоль задерживает дыхание. Движения мужских рук уверенные, но аккуратные, почти нежные. Кожа тёплая, пальцы в мелких-мелких царапинах. Не как у Зоро, конечно, у Зоро царапины свежие и как неровности в изначальной гладкости. Царапины Михоука — старые, почти не заметные глазу, линии множества шрамиков, которые ощущаешь, потому что грубые и слегка раздражают кожу.

Йоль понимает, почему. И ей следовало принять это. Поверить. Уверенность опытного взрослого мужчины лучше молодой импусивности. Для Йоль, для жизни. Для семьи, которую Йоль хочется, наконец, обрести.

— Я не хочу, чтобы ты был моим первым, — шепчет она едва слышно, почти одними губами, пока Михоук с особой тщательностью вытирает её вторую ногу. Будто она бегала босиком, а не в обуви. — Перона хочет. Я — нет.

Крепкие руки на долю секунды замирают, но мужчина не говорит ничего, сосредоточено вытирая её.

— Я хочу свободу, — произносит Йоль после, уже почти неслышно. Михоук вновь не отвечает, будто не слышит её, хотя они в комнате одни и тишина превыше всех звуков. — Хочу сама выбирать, как жить. Как думать. Как чувствовать… Как любить.

Она смотрит на него. Внимательно, пристально, будто хочет пробраться через кость его черепа в глубины мозга и увидеть крохотные ниточки мыслей. Безразличие вновь заливает её конечности гипсом. Холодно. Страшно.

— Ответь. Ты же слышишь меня. Ответь! — в голосе почти истеричность, отчаянная попытка освободиться, разрушить то, что начало сковывать.

Михоук поднимает голову. Глаза похожи на глаза хищной птицы, да и вся внешность. Характер. Холодный взгляд.

— Ты сама выбрала, — произносит он так, будто Йоль не понимает, не может догадаться сама.

— Тогда? Когда просила у тебя помощи? — уточняет она, прекрасно помня, как видела в нём своё спасение.

— Да. Ты сама выбрала пойти ко мне.

— Я нуждалась в помощи, — теперь Йоль неожиданно горько. Она не знает, чьи это эмоции, но горечь чувствуется даже на языке. — Меня хотели продать в рабство.

— Ты пришла ко мне, — повторяет Михоук твёрдо и касается большой, холодной ладонью её щеки. Так, словно она сделала выбор. Будто он у неё был. — И я тебя не отпущу. Ты моя.

— Твоя? — спрашивает Йоль, смотря прямо в глубину его страшных глаз. Там, на самом дне его чёрных зрачков, за её крохотным отражением, что-то есть. Что-то личное, что-то, понятное лишь ему. Она замолкает, отводит взгляд, делая попытку. — Прошу тебя.

— Нет.

— Прошу тебя! — восклицает, собираясь с силами. Перехватывает ладонь, сжимает в своих маленьких в сравнении руках. — Свободу. Свободу… Как сегодня. Позволь мне выходить за пределы замка… С тобой!

Михоук смотрит на неё, сбитый с толку. Впервые за всё время, пока Йоль его знает.

* * *

Вечер наступает пугающе быстро. Йоль не успевает опомниться, вдохновлённая перспективой новых впечатлений и открытий, как мир за окном накрывают сумерки, и тёплый, оранжевый закат пробирается в её комнату, вальяжным хозяином изучая обстановку, выделяя прекрасное, светлое платье на кровати.

Она пойдёт к Михоуку в нём. Как обещала, вдохновленная, думавшая только о природе за стенами замка. Как согласовала сама с собой и своими представлениями о потере девственности, лишенными излешней эмоциональности. Будет невестой без свадьбы, без колец, без мужа, которого любит всем своим сердцем, без родственнков, без матери, без отца, ведущего её к алтарю, без букета красивых цветов, без радости на сердце.

Но в красивом платье. Но спокойной и степенной, будто свадебную церемонию не зря называют таинством.

Йоль наденет платье, спустится на несколько этажей по длинной лестнице, пройдёт по коридору. И постучится прежде, чем даст волю страхам, сомнениям и собственным желаниям…

— Я здесь, — говорит Йоль, смотря на Михоука, наблюдая его реакцию. — Я пришла.

Михоук несколько бесконечно долгих секунд смотрит на неё, будто впервые видит, а после берёт за руку, притягивает к себе и закрывает дверь.

Целует, целует, целует её так, будто ничего больше не существует. Ни замка, ни комнаты, ни дыхания, ни жизни.

Целует так, что у Йоль внутри что-то ёкает. Что-то, скрытое глубоко-глубоко, что-то, чему не получается дать название.

Наверное, успевает подумать Йоль, когда Михоук несёт её к кровати бережно, как самую настоящую невесту, это настоящее. Настоящий он, настоящая она, пробившаяся через тернии единой гармонии.

Наверное, её тело горит под его руками от того, что ей хорошо. Ей, её существу, её душе, впервые пробующей что-то таинственное, что-то, что всегда вызывает неясное, интуитивное волнение.

Михоук покрывает поцелуями её шею, её плечи и предплечья. Его руки ползут под белое платье, гладят, вызывая мурашки, икры, колени, бёдра. Но не выше, нет, погладив бёдра, ловкие пальцы подхватывают подол платья.

А Йоль… Йоль поддаётся, позволяя снять его. Садится, поднимает руки. Под платьем на ней только белые трусики и больше ничего, и взгляд Михоука на её наготу — единственное, что важно.

Она высокая, худащавая. Рёбра слегка торчат, бёдра узкие, какие бывают у подростков, да и грудь едва ли второй размер, несмотря на то, что она далеко не подросток. Йоль не считает себя привлекательной женщиной, но сейчас, почти физически ощущая огонь в мужских глазах, Йоль сомневается. Потому что, может быть…

и дело тут не только в силе её фрукта.

Йоль не знает, что думать, но не чувствует сковающую безразличность. И это единственное, что важно. Что имеет значение.

Когда она стонет, выгибаясь, под его руками и губами. Когда ощущает жар его тела на собственном. Когда вскрикивает от боли в чужие губы, но сама обнимает за шею, притягивает ближе.

Когда представляет вместо Михоука Зоро в самый момент кульминации, теряя зрение, слух, обоняние и мироощущение.

* * *

Когда холодная вода касается ног, Йоль только смеётся, ощущая онемение каждой клеточкой тела. Идёт дальше, чувствуя нежной кожей стоп острую гальку и крохотные песчинки. Журчание ручья, шелест листвы на ветру и другие звуки леса приносят успокоение, отвлекают от мужчины, что расслабленным хищником лежит в траве позади неё. Главное сейчас, в данный момент времени, она. Её чувства, её ощущения. Йоль закрывает глаза.

Она — это лес. Она — это шорох листвы. Она — это пархание бабочек и дальняя песня птиц. Она — это звонкое журчание воды и стрекот насекомых в траве.

Она — это свободный дух, который ощущается везде и нигде одновременно.

Йоль — это смех от распирающего грудную клетку счастья, это раскинутые в стороны руки и щёкотка в ногах.

Йоль — это она и её собственная гармония, позволяющая чувствовать то, что чувствовать хочется.

Йоль наслаждается. Ледяной водой, ветром на коже, звуками леса, разрушающими тишину вокруг них.

Оборачивается назад, смотрит через плечо. На лице Михоука, холодном, будто выточенном из камня лице, восхищение. Неприкрытое, немного даже детское, непривычное. Зрачки в янтарных глазах расширены, грудь в вороте расстёгнутой рубашки часто вздымается.

Йоль смеётся.

Михоук впервые на её памяти выглядит живым. Впервые выглядит так, будто она смогла: разбила камень его собственной гармонии, вскрыла живое, вскрыла тёплое.

Вскрыла наивное и немного неумелое.

Йоль протягивает руку ладонью вверх. Улыбается.

Сейчас она может уйти. И фора будет. Будет время, чтобы уйти и никогда больше не возвращаться.

Михоук не в себе, смотрит, как пьяный, лохматит волосы, идёт так, будто его ноги весят несколько тонн. Он даст ей уйти.

Не будет искать час, два, три или даже остаток дня.

Йоль может уйти.

Но… Уже не хочет.

Потому что удалось подобрать ключик. Потому что удалось разобраться и понять очевидное.

Внутри неё есть гармония, способная перевернуть мир. Способная подарить покой без застываний, без омертвения чувств и эмоций.

Йоль сама берёт Михоука за руку, большую и тёплую.

Заглядывает в чёрные омуты зрачков, которые почти съели янтарную радужку. Видит себя: светлые волосы, широкую улыбку. Замечает за отражением мальчика. Маленького, не старше шести, растрёпанного мальчика, глаза которого пылают стремлением достичь своей цели, не смотря на боль, порезы и ушибы. Видит и касается щеки мужчины, у которого получилось, мужчины, порезы и ушибы которого зажили на теле, но застыли на сердце.

— Я не уйду, пока ты будешь нуждаться во мне, — произносит Йоль едва слышно. Быть может, она просто устала бежать, надеяться, страдать. Быть может, она просто решила действовать. Так, как ей кажется правильным.

— Не уйдёшь, — кивает Михоук, заходя в холодную воду к ней. — Я не отпущу.

Йоль смеётся. Сейчас она счастлива, сейчас она в своей гармонии, которой хочет поделиться.

— Вылезай из воды. Простудишься.

— Только с тобой.