Дорогие мама и папа... (джен)

Она шагнула из вихря аппарации в свою гостиную — и на секунду ей показалось, что комната стала чуть меньше, будто с каждым её возвращением стены сдвигаются всё ближе. За окном лил дождь. Тяжелые капли били в окна, город дышал туманом. После шума министерства собственная квартира казалась пустой. Жизнь тоже.

Гермиона сняла мантию, повесила на крючок. На кухне поставила греться чайник. С полки достала чашку с надписью «World’s Best Daughter» — маггловский сувенир, который родители подарили ей на шестнадцатилетие. Пальцы коснулись надписи, и к горлу подступил ком.

«Я так по вам скучаю...»

В тишине квартиры щелчок чайника прозвучал, как выстрел. Гермиона вздрогнула. Звук был нелепым, слишком громким в этой тишине. Она поспешно сняла чайник с конфорки, чуть не обжегшись, и плеснула кипяток в чашку. Пар поднялся, размывая золотые буквы на эмали. «Не сейчас, — приказала она себе. — Просто выпей чаю». Но чашка в руках дрожала.

По комнате разлился тонкий аромат чайных листьев, мяты, мелиссы и ромашки — теплый, обволакивающий.

«Мы знаем, что ты у нас лучшая, Миона. Пусть чашка об этом напоминает». Дождь за окном стучал всё так же монотонно. В гостиной горел камин. А внутри неё было темно, холодно и сыро.

Гермиона поставила чашку на кофейный столик, скользнула невидящим взглядом по стопке нераспечатанных писем, и подошла к книжному шкафу. Тонкие длинные пальцы огладили корешки, будто здоровались, но ни одно название не цепляло взгляд. Слова казались чужими, слишком далёкими от того, что сжимало грудь. Она потянулась к нижней полке шкафа, где среди старых учебников лежал потрёпанный фотоальбом. Пальцы сами нашли застёжку.

Магловские фото — будто окна в прошлое, которое теперь так далеко, что не докричаться. Вот её первое рождество, и она на руках у отца разглядывает что-то в елочном шаре. Следующий снимок — лето, они втроем к каком-то магловском парке. Мама смеётся, прикрывая рот рукой, папа держит над ними зонт, хотя дождь ещё не начался. «На всякий случай!» — тогда сказал он, и они все трое хохотали над этой нелепой предусмотрительностью. Воспоминание ударило так сильно, что у Гермионы перехватило дыхание. Она прижала пальцы к фотографии, словно могла через этот кусочек бумаги дотянуться до их смеха. «Я всё испортила», — прошептала она.

И вдруг, почти против воли, она резко встала. Не к шкафу, а к столу. Ящик выдвинулся с привычным скрипом — она знала, что там, под стопкой старых квитанций и сломанных перьев, лежит эта нелепая вещица. Волшебная ручка для магловских фотографий. Та самая, с яркой упаковкой, которая обещала: «Ваши снимки оживут!» Она купила её в лавке в Косом переулке, посмеялась над глупостью и сунула туда, где вещи перестают быть важными.

Дрожащими пальцами она достала ручку, сняла колпачок. На секунду в груди вспыхнула нелепая, детская надежда: а вдруг сработает? Вдруг папа снова поднимет зонт, мама снова рассмеётся, и они посмотрят на неё — не как на незнакомку, а как на свою Миону?

Гермиона коснулась кончиком ручки фото. Ничего не произошло. Ни движения, ни звука. Только след от чернил лёг поверх счастливого момента, чуть смазав мамину улыбку. Она замерла, глядя на эту нелепую чёрную линию. И в ту же секунду вся её выдержка рассыпалась. Не от великой трагедии, а от этой мелкой, глупой детали: от того, что она испортила и без того застывшее воспоминание. Слеза сорвалась и упала прямо на страницу альбома, расплываясь тёмным пятном рядом с нарисованной линией.

— Простите, — выдохнула она, уже не сдерживаясь. — Простите, я не знала, что делать. Я думала, что спасаю вас.

Дождь за окном продолжал стучать. Камин тихо потрескивал. А она сидела, прижимая ладонь к испорченной фотографии, и плакала — не громко, без рыданий, просто позволяя слезам капать туда, где уже ничего нельзя было исправить.

Она посидела ещё минуту, позволяя тишине быть такой, какая она есть: не уютной, но и не враждебной. Просто пустой. Потом закрыла альбом. Взяла чашку, сделала один маленький глоток — чай был уже холодным, но она всё равно выпила. Как будто это был какой-то необходимый ритуал, чтобы вернуться в своё тело.

Взгляд скользнул по столу, по ящику. Она выдвинула его, достала чистый пергамент, перо и конверт с уже написанным адресом. Аккуратным почерком прилежной ученицы вывела: «Дорогие мама и папа... », и чернила расплылись от упавшей слезы. Она замерла, глядя на эти буквы, и вдруг поняла то, что знала всегда, но до этой секунды не позволяла себе осознать: письмо никуда не уйдёт. Конверт с адресом уже лежал тут, готовый, но отправить его было нельзя. Потому что адресата больше не существовало.

Уголок пергамента дрогнул в её пальцах. В ярости она изорвала письмо на кучу мелких кусочков и бросила в корзину. Но даже этот жест не принёс облегчения — обрывки бумаги выглядели как конфетти на похоронах.

Гермиона на секунду задержала взгляд на корзине, потом быстро смахнула с коленей мелкие клочки, будто хотела стереть сам факт этой вспышки. Взяла в руки пустую уже чашку. Пальцы коснулись золотой надписи «World’s Best Daughter». Только теперь она не пыталась сдержать ком в горле.

— Я стараюсь, — прошептала она, почти беззвучно, так, что даже камин не смог бы её перекричать. — Я правда стараюсь быть достойной этих слов.

Дождь за окном продолжал стучать. Камин тихо потрескивал. А Гермиона стояла, прижимая к себе холодную чашку, и впервые за долгое время не приказывала себе «не сейчас». Сейчас было можно. Сейчас было нужно.