Портрет (гет)

— Ох, какая ж пылюга, — чертыхалась Мари, выбивая подушки на бежевом диванчике под эркерным окном. — Тут вообще жил кто-нибудь?

— Не нашего ума дело.

Грета, подбоченившись, закатала рукава и достала палочку из-за пояса. Грузная женщина средних лет укоризненно покачала головой, глядя на свою молоденькую товарку, снова чихнувшую от пыли.

— Ну говорила же тебе — учи хозяйственные чары, — рука её метнулась в сторону дивана. — Тергео!

Тут же облачко пыли взмыло из подушек и потекло, как по волшебству, к палочке, которую Грета держала в правой руке.

— Лучше бери-ка воду с мылом да зачарованную тряпку, чтоб быстрее тут управиться, — недовольно взглянула она на Мари, отступившую от дивана.

— Да тут такая грязюка, что вовек не управиться, — недовольно сморщила нос Мари. — Могли бы они и домовиков нанять…

— Не жалует мистер Реддл домовиков, — проворчала Грета. — Да и слуг не жалует, нас-то вон позвал в качестве исключения, чтоб дом подготовить. Говорят, вообще живёт всегда один, как бобыль… Удивительно, что…

— Ой, а слышала, слышала, что говорят, ему уже лет семьдесят? — встрепенулась Мари. Казалось, она и не думала вновь приниматься за уборку, но Грета снова взмахнула палочкой, и перед той появилось ведро с водой.

— Больше сплетен слушай, — всплеснула она руками. — Ещё и не такие байки услышишь.

— Да что ты, вон госпожа Скиттер в «Пророке» писала, что он учился аж в сороковые, а сейчас на дворе…

Грета закатила глаза.

— Ритка первая сплетница всегда была, да болтушка, каких поискать, она и про Альбуса Дамблдора плела.

— Ах, да что ты понимаешь, — усмехнулась Мари, наколдовывая из воздуха тряпку. — Хотя… на вид мистеру Реддлу больше тридцати не дашь. Красавчик такой… Чистокровный. А женится на какой-то гря…

— Цыц! — Лицо Греты раскраснелось, казалось, что она в ярости на свою ленивую помощницу. — Совсем уже стыд потеряла? Давай уже тряпку в зубы и принимайся за полы, а то мы с тобой до ночи не управимся.

Мари тяжело вздохнула. Обвела взглядом гостиную, выглядящую серой и угрюмой. Совсем неприветливой для дома, который хозяином задумывался как тихое семейное гнёздышко. И всё же повезло юной Гермионе Грейнджер, такого кавалера отхватила. И ведь ни кожи, ни рожи, ни имени. Простая грязнокровка, каких множество.

Чем она могла зацепить такого яркого волшебника, как Том Реддл?

Хотя и он был странным — велел прибрать весь дом, кроме восточного крыла. Туда он строго-настрого запретил соваться. Пригрозив, что, если прознает о том, что туда заходили, — не заплатит ни копейки жалованья. А пообещал он за скорую уборку им немало, по десять золотых галеонов каждой.

— Всё равно не нравится мне этот дом, — пробормотала Мари.

* * *

Небо над серым каменным особняком казалось седым. Тучи, ещё не готовые разразиться дождём, но уже показательно сгрудившиеся, казалось, ждали, когда можно будет наконец обрушить на нерадивого путника скопившиеся капли влаги. В воздухе пахло озоном, хотя казалось, что к грозе дело пока не шло.

Кованые ворота, чуть приоткрытые и покачиваемые ветром, казались чёрными на фоне дома. Хотя недавно их покрыли позолоченной краской. Да и двор тщательно вымели от сухой листвы, собрав её под несколькими вековыми дубами, высаженными вдоль дорожки.

Птицы в такую погоду обычно не поют, и именно поэтому стал слышен негромкий хлопок аппарации, возвестивший о том, что к дому прибыли его хозяева. Из воздуха, будто из ниоткуда, появилась высокая статная фигура мужчины, державшего под руку хрупкую девушку в длинном тёмном платье. Он чуть склонился к её шее, будто хотел её поцеловать, мгновение они стояли не двигаясь, а затем мужчина свободной рукой провёл перед собой.

— Вот мы и на месте, моя будущая миссис Реддл, — улыбнувшись, произнёс он.

Девушка чуть опустила голову.

— Нравится? — темноволосый мужчина наклонился к ней ниже.

Она подняла на него глаза. Карие, как крепко сваренный кофе.

— Какой большой…

Уголки губ мужчины чуть дёрнулись вверх.

— И очень старый, — он отпустил её руку для того, чтобы чуть поправить её накидку поверх платья. — Он долго пустовал, поэтому может на первый взгляд показаться неприветливым, Гермиона. Но ты же можешь разглядеть прекрасное даже там, где оно спрятано очень глубоко…

Её щёки чуть заалели.

Да, конечно, может. И разглядела. В нём. В Томе Реддле, которого многие обожали, но и многие сторонились, считая его опасным человеком. Нелюдимым в лучшем случае.

Несколько месяцев ей понадобилось, чтобы разглядеть, что Том совсем не такой, как о нём говорят. Что за холодностью и внешней чопорностью скрывается тонкий и ранимый человек. Очень глубоко внутри. Так глубоко, что только ей он показал эту свою сторону.

Или хотел, чтобы она так думала.

На бледную руку Гермионы упало несколько первых дождевых капель. И это говорило о том, что задерживаться у ворот не стоило, нужно было спешить к дому, пусть и не выглядевшему слишком уж гостеприимно.

Том вынул из кармана палочку, взмахнул ею и поставил невидимую защиту от дождя над их головами. Приобняв Гермиону за талию, он подтолкнул её к вымощенной камнем дорожке.

— Поторопимся, а то промокнем, — произнёс он, ведя её вперёд. — А мне совсем не хочется, чтобы вместо брачной ночи мы мучились в постели от простуды, а не от…

— Ну, Том! — воскликнула Гермиона, краснея. Для верности она легонько ткнула его локтем в бок.

— А перед кем нам тут соблюдать приличия? — усмехнулся он, обнажая идеально ровные зубы. — Тем более что и ночь у нас будет уже не первая.

— Ох, — Гермиона закатила глаза. — Пошли уже.

Быстрым шагом они прошли по дорожке к трёхэтажному дому, смотрящему на них пустыми глазницами окон. Конечно, Гермиону немного пугала внешняя запущенность особняка, но… ведь все дома выглядят так же, пока их не обжили? Пока не повесили красивые шторы, не зажгли камин, не украсили фасад чем-то интересным.

Постепенно. Да, постепенно дом станет настоящим уютным домом. Когда они начнут тут жить.

А пока…

Массивная входная дверь распахнулась, впуская их. За спиной уже начался настоящий ливень, словно погода специально ждала, когда они подойдут ближе к крыльцу.

— Добро пожаловать, будущая миссис Реддл, — снова прозвучало это обращение от Тома. Кажется, он очень радовался, что Гермиона дала ему своё согласие.

Что странно. Ведь Гермиона Грейнджер была не из тех девушек, партия с которыми считалась выгодной. Зато Том Реддл был из тех мужчин.

— Давай я тебе помогу, — высокий голос Тома отражался от холодных стен. Он коснулся плеч Гермионы, предлагая снять накидку. — Сейчас зажжём в камине огонь, и ты согреешься.

— Спасибо, Том, — улыбнулась она, оглядывая холл.

Было видно, что совсем недавно тут наводили порядок: в воздухе всё ещё висел запах чистящих зелий. Широкая лестница из холла вела наверх, к спальням. Но по бокам и сзади было ещё несколько дверей.

— Налево — гостиная, — пояснил Том, водружая накидку на вешалку у двери. — Чуть дальше кухня и столовая, направо кабинет…

— А вот там, за лестницей, что за дверь? — спросила Гермиона, делая шаг вперёд.

— Там… — на мгновение мышцы на лице Тома дёрнулись. — Там восточный холл, заброшенная часть. Лучше не ходить туда.

Гермиона согласно кивнула. Не ей устанавливать тут порядки. Вернее — не сейчас ей устанавливать тут порядки.

— И ты всегда жил тут один? — удивлённо спросила она, подходя к двери в гостиную. — Без слуг?

— Нет, конечно, — Том пожал плечами и ласково улыбнулся. Очень. — Слишком много для меня одного, а дом рассчитан на большую семью.

Галантно распахнув двери, ведущие в гостиную, он жестом пригласил её в тёмный зал. Тут также пахло очищающими зельями, чем-то похожим на хлор. И было довольно темно, спускавшиеся сумерки почти не дарили света, тем более им мешали плотные шторы, которыми были занавешены арчатые высокие окна.

Гермиона нерешительно вступила внутрь, удивлённо подняв глаза к потолку.

Поистине дом был великолепен. Тут правда не было теплоты, привычной обычным обжитым домам. Скорее он выглядел как холодная витрина или как музейный экспонат, который наполировали до блеска перед выставкой.

И пах он так же.

— Тут довольно мрачно, согласен, — Том уже стоял рядом с Гермионой, прямо за её спиной. — Но со временем мы всё изменим, любовь моя…

Последние слова прозвучали так странно. Он выделил их больше, чем обычно, будто специально подчёркивая.

Может быть, от волнения.

Диван в эркере приглашал присесть набросанными на него уютными подушками в зелёной гамме. Наверное, единственный предмет в гостиной, казавшийся не холодным и бездушным.

— Он новый, — пояснил Том, словно прочтя её мысли, — недавно привезли. Хотел оживить обстановку.

— И тебе удалось, — улыбнулась Гермиона, устраиваясь на мягком сиденье.

Один взмах палочки — и камин, расположенный по левую руку, загорелся тёплым согревающим огнём.

— Устраивайся, — Том наклонился к ней и легко коснулся губами виска. — Я выйду ненадолго, проверю охранные чары. Дом слишком долго простаивал.

Его губы тронула та самая улыбка, которая заставляла сердце Гермионы приятно замирать. Прихватив палочку, он направился к двери, а будущая миссис Реддл кивнула и проводила взглядом его стройную фигуру, скрывшуюся в дверном проёме. Медленно она расстегнула верхнюю пуговицу своего закрытого тёмного платья и откинулась на спинку дивана.

Как же ей повезло. Том был такой… предупредительный, такой умный, такой красивый и… ах, он выделял её из всех. Подающий надежды молодой чиновник выделил из всей толпы вчерашних стажёрок именно её — магглорождённую девчонку. А как красиво он за ней ухаживал!

Гермиона прикрыла глаза, вспоминая.

Она ощущала себя никем в мире магии — ни связей, ни семьи, ни друзей толком завести не сумела. И вот тут появился он — Том; такой яркий, такой известный. Именно к ней он подошёл, попросил сделать подборку статей по древнешумерским артефактам, а затем позвал её в кафе.

Однако, как только входная дверь за ним захлопнулась, дом словно бы облегчённо вздохнул. Или это так показалось?

Тряхнув головой, Гермиона встала с дивана, расправила плечи и решила немного осмотреться. Всё же в этих владениях ей предстояло прожить следующие… много лет. Она так считала.

Медленно она прошлась по гостиной, убранной безупречно. Нигде ни пылинки, ни пятнышка грязи. Должно быть, тут поорудовали сведущие в бытовой магии ведьмы.

Осматривать тут было нечего, и Гермиона вышла в холл. Такой же начищенный и холодный. Под каблуками туфель тихо поскрипывали половицы, почему-то только те, что вели к двери за лестницей. Подняв голову, она посмотрела на высокую резную лестницу. Прекрасное творение. Её рука машинально легла на перила, пальцы провели по гладкому отполированному дереву.

Ни пылинки.

Особняк был подготовлен идеально, и всё же ощущение запущенности не отпускало. За окнами дождь занялся сильнее, и стоило бы забеспокоиться о Томе, как бы он не промок там сильно, обновляя чары.

— И зачем он решил обновлять защиту именно сейчас? — вырвалось у Гермионы. — Можно было дождаться утра.

Она снова посмотрела за лестницу. На дверь. Которую Том просил не трогать.

Убрав руку с перил, она сделала несколько шагов к входу в восточный холл, так умело вмонтированному в стену, что он был почти незаметен.

«Лучше не ходить туда», — тут же в голове она услышала осторожный голос Тома. Вкрадчивый, как обычно.

Словно бы он был рядом, стоял за её спиной.

Резко обернувшись, Гермиона убедилась, что она одна. Том ещё не вернулся.

Она уже готова была вернуться в гостиную, да вдруг в глубине восточного крыла, за закрытой дверью, что-то негромко стукнуло.

И Гермиона замерла, прислушиваясь. Тишина. В ответ было тихо, ещё несколько мгновений она стояла так, не двигаясь, боясь издать хоть звук. Но больше ничего не происходило.

— Д-дом старый, — тихо успокоила она сама себя и покачала головой.

Наверняка тут постоянно что-то скрипит, падает да проседает. В старинных особняках да поместьях всегда так.

Ведь правда?

Ещё немного она постояла в холле, словно ожидая, что странный звук повторится. Но дом вновь решил сделаться молчаливым, тихим. Только дождь мерно барабанил по окнам снаружи, будто просясь внутрь. Было слышно, как ручейком вода стекает по водосточной трубе и разбивается о каменный откос.

Гермиона уже собиралась вернуться в гостиную, когда услышала у порога знакомые шаги. Следом повернулась дверная ручка.

Тяжёлая дверь открылась, впуская в холл прохладный сырой воздух. И Тома. Его тёмные волосы были влажными от дождя, да и мантию нельзя было назвать сухой. Видимо, непогода хлестала улицу с такой силой, что и магия Тома не смогла с ней до конца совладать.

Не торопясь, он вытер подошвы ботинок о придверный коврик, лежавший у порога, и тогда уже зашёл в дом окончательно. Закрыв за собой дверь, он машинально провёл палочкой вдоль косяка. На палочке на мгновение вспыхнул слабый голубой огонёк и тут же погас.

— Ну, вроде бы всё, — пробормотал он скорее себе самому, чем Гермионе.

И лишь после этого он заметил, что она всё ещё в холле.

— Устала? — улыбнулся он.

Гермиона покачала головой.

— Не очень…

— День у нас выдался длинным, — констатировал Том.

Сняв промокшую мантию, он повесил её на вешалку у входа. Затем подошёл к Гермионе. Медленно, не спеша. Каждое движение его безупречного тела казалось отточенным, заученным множеством повторений.

— Дом не слишком тебя разочаровал? — спросил он, чуть склонив голову набок.

— Нет, но… — она чуть замялась. — Он не совсем такой. Каким я его себе представляла.

— Вот как? — тёмная бровь Тома чуть приподнялась вверх. — А каким представляла?

Гермиона задумалась ненадолго.

— Чуть более живым… наверное.

Цепкий взгляд Тома перекрестился с карими глазами Гермионы. Буквально вонзился в них, впился. Он пробежал от гостиной к лестнице и заглянул ей за плечо.

— Дай ему время, любовь моя, — его ладонь мягко легла на узкое плечо будущей супруги. — Пустые дома не становятся жилыми за один вечер.

Он сказал это так просто, что Гермиона невольно кивнула.

В самом деле, чего она ожидала? Что старый особняк, много лет простоявший без хозяев, сразу станет уютным? Что стены за несколько часов пропитаются теплом? Наверное, так не бывает.

Том устало потёр переносицу.

— Боюсь, мне придётся снова оставить тебя одну. Не сегодня, — добавил он, заметив, как она подняла голову. — Завтра утром. Есть дела, которые нельзя отложить, как бы мне этого ни хотелось.

Досады в его голосе не было, скорее усталость человека, который привык к тому, что обязанности не спрашивают, вовремя ли они пришли.

— А пока пойдём, покажу тебе второй этаж.

И Том развернулся к лестнице. Проходя мимо двери в восточный холл, он даже не посмотрел на неё, словно её не существовало.

— И посмотрим спальню, — повернувшись к ней через плечо, произнёс он, чуть поведя бровями.

У Гермионы губы сами собой расплылись в ответной улыбке. Девчачьей и наивной, но всё же тёплой.

* * *

Всю ночь дождь лил с такой силой, будто решил затопить Литтл-Хэнглтон, не просто затопить, а подняться от подножия холма к самому порогу дома. Не прекратился он и утром, лишь превратился из ливня в бесконечную морось. Небо хмурилось седыми обрывками облаков на фоне почти чёрных туч, напоминая, что передышка недолгая и расслабляться не стоит.

Том поднялся рано. Гермиона ещё толком не успела проснуться, когда он уже был одет, привычно безупречен и торопливо допивал кофе, просматривая какие-то бумаги. Прогоняя остатки дрёмы, она потянулась сонно и также налила себе кофе.

Кухонька в этом огромном доме была не особенно большая, но она и не предназначалась для еды. Но такой крохотной семье пока не было смысла садиться трапезничать в большую столовую.

Взглянув на Гермиону, Том улыбнулся, затем отвёл задумчивый взгляд в окно. Он выглядел так, будто что-то считал в уме. Или прикидывал.

В конце концов он вздохнул:

— Что ж, пора ехать, любовь моя.

Старый стул скрипнул, когда Том отодвинул его почти что к самой столешнице у окна.

— К ужину вернусь, если… — он постучал несколько раз по столу указательным пальцем, а затем взглянул на запястные часы. — Если ничего не изменится.

Гермиона кивнула в ответ, грея руки о горячую чашку.

Наклонившись к ней, Том поцеловал её в висок. Легко, невесомо. Едва заметно вдохнул её аромат.

— И Гермиона, в восточное крыло лучше не ходи. По крайней мере, пока меня не будет.

Она согласно ему кивнула.

И не собиралась даже туда заглядывать. Тем более что дел сегодня у неё и так было полно — разобрать чемоданы, разложить те вещи, что прибыли сюда до них. Навести немного порядка, уюта…

— Конечно, не пойду, — подтвердила она.

— Вот и умница. — Том выпрямился, поправил галстук, завязанный виндзорским узлом.

Ещё несколько секунд Гермиона смотрела на дверь, за которой только что исчез Том. Раздался негромкий хлопок аппарации — уже снаружи, за пределами защитных чар. И дом остался в её полном распоряжении.

Гермиона невольно улыбнулась собственным мыслям.

«В полном распоряжении» звучало слишком уж громко. На деле же огромный особняк пока казался ей чужим. Слишком просторным и слишком пустым, будто все комнаты терпеливо ждали, когда в них наконец появится жизнь.

Взяв чашку с недопитым кофе, Гермиона подошла к окну.

За стеклом всё так же моросило. Серые капли медленно сползали вниз, превращая сад в расплывчатое пятно, а старые дубы, ещё вчера показавшиеся величественными, теперь выглядели одинокими и потерянными тенями.

— Что ж... — тихо произнесла она. — Пора приниматься за дело.

Начать Гермиона решила с вещей.

Вчера вечером они лишь занесли чемоданы наверх, решив, что остальное подождёт до утра. Теперь же одежда постепенно занимала своё место в просторном платяном шкафу, книги ровными стопками легли на полки, а на туалетном столике появились расчёска, флакон духов и небольшая фотография почивших родителей, которую Гермиона всегда возила с собой.

Кроме снимка у неё от них ничего не осталось. Обрывки памяти и клочок бумаги. Даже не волшебной, не двигающейся — то была обычная маггловская карточка, снятая в середине семидесятых, когда родители только познакомились. Родители так задорно улыбались. Гермионе хотелось верить, что они с Томом будут похожи на них.

Комната понемногу переставала быть чужой. Во всяком случае, ей очень хотелось в это верить. Закончив со спальней, она медленно спустилась вниз.

Всё та же гнетущая тишина стояла в доме. Они с Томом не привезли с собой даже магическое радио, чтобы хоть немного скрашивать дни, вечера.

Надо будет уговорить его купить радио. Поставить в гостиной.

В квартире, где Гермиона жила раньше, постоянно слышалось что-нибудь: голоса соседей за стеной, хлопающие двери, шум улицы. Здесь же всё словно замерло. Слышно было даже, как дождевая вода срывается с карниза. Да где-то в глубине дома старые часы лениво отсчитывали время. Тиканье доносилось даже до холла…

Гермиона прошла в гостиную, машинально поправила одну из диванных подушек, переставила вазу чуть ближе к середине стола и тут же негромко рассмеялась сама над собой.

— Нашла чем заниматься...

Она уже собиралась выйти из комнаты, чтобы левитировать сюда чемодан с вещами из её старой гостиной, когда где-то за стеной раздался едва слышный стук.

Тихий.

Будто что-то деревянное пару раз негромко стукнулось об пол. Гермиона встрепенулась и подняла голову. Несколько секунд она просто стояла, прислушиваясь.

Но дом снова молчал, будто притворяясь, что ничего не было.

— Наверное, ветер, — решила она вслух.

И, окончательно успокоив себя этим объяснением, направилась к выходу. Однако стоило ей оказаться в холле, как тот же самый звук повторился.

Глухой.

И на этот раз Гермиона совершенно отчётливо поняла, что донёсся он из-за двери восточного крыла.

Но она обещала Тому, что не будет заходить в восточное крыло. Обещала. Чтобы попытаться себя отвлечь, она взяла одну из книг из коробки — роман о женщине, которая поспешным браком загубила себе будущее. Не то чтобы интересный… Едва она села на диван, чтобы погрузиться в чтение, как снова раздался стук.

Теперь громкий.

Будто с верхней полки уронили нечто тяжёлое, вроде мяча для боулинга или запустили бладжер. Вздрогнув, Гермиона отложила книгу, встала с дивана. Она подошла к открытой двери гостиной и прислушалась.

Ничего, кроме биения собственного сердца, она не услышала, и всё же... Однако ей стало не по себе.

Бум!

Снова.

И сердце пропустило удар, замерло на доли секунды. Его будто защемили дверью.

Осторожно она вышла в коридор, подошла к лестнице, прислушиваясь.

Всё же что-то нехорошее творилось в восточном холле. Что-то странное. Том наказал ей не ходить туда, уверял, что там небезопасно, так как в той части дом не знал ремонта по меньшей мере лет тридцать, но... Снедаемая любопытством, будущая миссис Реддл уже стояла у дощатой двери. Уже занесла палочку и шептала заклинание, чтобы открыть.

Обычная Алохомора тут не подходила, Гермиона понимала, что Том закроет дверь чем-то более существенным.

— Алохомора инканцеро, — прошептала Гермиона.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и в нос ударил запах затхлости, плесени. Заходить в тёмный коридор Гермиона не спешила, сначала она осторожно просунула в дверной проём кудрявую голову, посмотрела по сторонам. И не заметила ничего необычного. Длинный коридор, тёмный, что и понятно — окон в нём не было, пара дверей по бокам и одна в самом конце. Несколько запущен, даже заброшен. Слушая Тома, она думала, что тут всё в руинах, но нет, пара дней уборки — и здесь вполне можно было бы обустроить что-нибудь.

Зажёгши на кончике палочки «Люмос», Гермиона двинулась вглубь коридора, прислушиваясь к звукам. Ей надо было узнать, что её тут так тревожит. Если это незакрытое окно и гуляка-ветер, играющий с ним, то оно и к лучшему, она просто посмеётся над собой.

Медленно она двинулась по узкому коридору, шаги гулким эхом отражались от стен, на стыке потолка и стены всё поросло паутиной. Местами она свисала сверху, как куски погребального савана.

Гермиона заглянула в первую дверь и ничего там не нашла. Стол, пара стульев, водружённых на него ножками кверху. Да пыль и грязь. Свет с улицы едва-едва пробивался через мутное окно.

Оглядев комнату для верности ещё раз, заглянув за дверь, Гермиона всё же вышла.

Во второй комнате также ничего не нашлось, лишь куча ветоши, сваленной в углу, да паутина, обильно опутавшая один из углов.

Пришлось идти в самый конец коридора, к двери, которая темнела, как гнилой зуб. Будто бы воздух стал холоднее, когда она подошла. Или воображение награждало Гермиону тактильными галлюцинациями?

Она не знала.

Ладонь легла на ручку, которая поддалась, жалобно скрипнув. Дверь отворилась бесшумно, словно петли тут хорошо смазывали. Что странно — во всём доме двери и даже окна скрипели, жалуясь на трение и время, а тут...

Гермиона снова тряхнула головой.

И вела дверь в ещё один коридор. Чуть уже, чуть темнее, хотя этот казался не таким запущенным, будто тут иногда всё же наводили порядок, пускай и не слишком тщательно.

Здесь также было несколько дверей. Первые две Гермиона почему-то пропустила. Её внимание сразу привлекла другая, та, что блеснула коваными железными пластинами на пропитанном маслом дереве. Тёмная, но благородная, ухоженная.

Гермиона застыла перед ней. Может быть, звук исходил отсюда? Она затихла, прислушиваясь к звукам, но всё смолкло, словно тоже затаилось, боясь её спугнуть. И всё же ей нужно было проверить. Необходимо. Раз уж она вошла в восточный холл, раз дошла по коридору сюда… проверить было надо. Иначе зачем это всё?

Задумавшись на мгновение, не стоит ли использовать отпирающее заклинание, Гермиона всё же решила попробовать сначала открыть её так. И дверь ей поддалась.

Впустила её и впустила лучик света, который она держала на кончике палочки. Осторожно Гермиона заглянула внутрь.

Вполне чисто. Вдоль одной из стен тянулся стеллаж, но на нём стояло лишь пара склянок с какой-то мутной жижей.

А вот посередине...

Посередине комнаты, будто самый важный экспонат, стоял мольберт с холстом на нём, занавешенным чёрной плотной тканью. Осторожно Гермиона потянула за край полотна, откинула его и заглянула под него.

Тихий вскрик вырвался из её горла, а палочка выпала из онемевших пальцев и с глухим звуком покатилась по полу.

Это была картина.

Самая жуткая из всех, что доводилось видеть Гермионе. Она не успела разглядеть её в деталях, только мельком, но и этого казалось достаточно. С картины вдруг послышалось шипение:

— Прочь отссссюда... Девчонка...

Негромкое. Злобное. Предостерегающее.

Гермионе обычно не нужно было повторять дважды. Опустившись на пол, нащупав в темноте палочку, она схватила её и стремглав выскочила из комнаты.

Уже в коридоре она прислонилась спиной к двери, опустилась на корточки, тяжело дыша, и приложила руку к груди.

Что это было? Кто это был?

Жуткий мужчина... нет, монстр. Череп, обтянутый кожей, глаза алые, как кровь, и нос. Мерлин и Моргана, у него не было носа, вернее, были две вертикальные щели вместо ноздрей и абсолютно плоский профиль. Такое невозможно ни придумать, ни вообразить.

— Чудовище какое, — прошептала Гермиона.

Наверное, стоило бы вернуться и посмотреть ещё раз, у страха глаза велики всё же. Но ей совсем не хотелось. Должно быть, там был изображён какой-то злобный волшебник, тёмный маг прошлого, а запер его там Том, чтобы он не смущал своим видом и речами других людей.

Её Том был лучшим.

Правда, для чего её безупречному Тому картина такого чудовища?

За дверью снова послышался громкий стук. Но что там могло стучать?

Гермиона собралась с духом, сжала в руках палочку и встала. Повернулась к двери.

Внутри комнаты ничего не изменилось, всё было ровно точно так же, как в момент, когда она сбежала. Только мольберт, казалось, чуть-чуть сдвинулся.

— Кто здесь? — позвала Гермиона. Но ответа не было, лишь тихое шипение со стороны полотна.

Снова стук.

Гермиона на негнущихся ногах подошла к злосчастному портрету. Вновь заглянула под плотную ткань. Так хотелось зажмуриться и не смотреть. Так хотелось отвернуться и убежать опять.

Под пологом из темноты вновь появилось мертвенно-бледное лицо, алые глаза сверкнули в полумраке комнаты, и сердце Гермионы забилось чаще. Дыхание в груди спёрло...

Мужчина на портрете странно оскалился, его рука потянулась к раме внутри портрета, сжалась в кулак и...

Стук!

Картина подпрыгнула, мольберт качнулся, а Гермиона отшатнулась назад, едва не упав.

— К-как...

Она прищурилась.

Это же просто портрет. Обычный, пусть и страшный, но портрет. Картина.

Не живая.

* * *

Покинула восточное крыло Гермиона не сразу. У самой двери в главный холл она задержалась, прислушалась, а затем осторожно прикрыла створку и прошептала запирающее заклинание, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дверь послушно щёлкнула замком, и только тогда она позволила себе перевести дыхание.

В доме всё было по-прежнему: тот же холодный пол под ногами, та же лестница, те же двери, расходившиеся в стороны. Гермиона осмотрелась, опустила взгляд на своё тёмное платье и увидела, что подол чуть запылён, осторожно она очистила его заклинанием, чтобы всё выглядело идеально, будто она и не заходила туда, куда Том просил не ходить. Будто за спиной у неё не осталось комнаты с чёрной тканью, мольбертом и тем, о чём пока лучше было не думать слишком явно.

Не сейчас.

Сейчас нужно было вернуться в гостиную и дочитать книгу.

Для верности Гермиона снова взмахнула палочкой, чтобы очистить пыль с платья, придать туфлям лакированный блеск. Слишком многое могло выдать её — грязь на ткани, паутина в волосах, взгляд. Особенно взгляд. Том слишком хорошо умел замечать то, что другие пропускали.

Расправив плечи, она заставила себя пройти к гостиной. Шла она обычным тихим шагом, не торопясь и не оглядываясь, так, словно бы за ней наблюдал весь дом. Словно в стенах у него были глаза, которые могли бы потом её сдать.

Но ей ведь нечего было бояться?

В комнате, потонувшей в тишине, камин уже почти погас, ваза по-прежнему стояла чуть ближе к середине стола, а книга о неудачном браке лежала раскрытой там, где Гермиона оставила её раньше. Она взяла книгу, несколько секунд смотрела на страницы, не различая ни единой строчки, затем села на диван и положила ладони на колени.

Нужно было ждать.

И не думать. Не думать о том, успела ли она всё сделать правильно. Не думать о том, что будет, если Том заметит. Не думать о том, как странно иногда устроена судьба: утром ты обещаешь не входить в запретное крыло, а к вечеру уже сидишь в гостиной и пытаешься выровнять дыхание, пытаясь выглядеть так, будто весь день занималась только чемоданами и пыльными книгами.

Снаружи дождь всё так же царапал окна. Морось сменилась крупными ленивыми каплями, стекавшими по стеклу.

Минуты тянулись медленно и липко. Гермиона то открывала книгу, то снова закрывала её, то перекладывала подушку к подлокотнику, то возвращала её на прежнее место. Дом молчал, как и восточное крыло. Тишина казалась гнетущей, такой, что об неё можно было запнуться, задохнуться.

Когда за пределами защитных чар раздался негромкий хлопок аппарации, Гермиона вздрогнула. И крепче сжала книгу пальцами.

Том вернулся.

Ещё несколько секунд Гермиона сидела неподвижно и вслушивалась в то, как дождь мерно барабанит по крыше, как потрескивают в камине почти прогоревшие поленья, как где-то в глубине дома негромко тикали старые часы. А потом — как скрипнули отворившиеся ворота.

На каменной дорожке послышались неторопливые шаги. Затем на крыльце Том топнул пару раз ногой, будто сбивая налипшую грязь с подошв.

Медленно Гермиона закрыла книгу, стараясь вложить в это движение ту обыденность, которой сама уже не ощущала. Кончики пальцев предательски похолодели. Пришлось незаметно сжать ладони, прежде чем подняться с дивана.

Тяжёлая входная дверь открылась, впуская в дом запах сырой земли и дождя.

Том вошёл спокойно, будто за окном не бушевала непогода. Как и вчера, тёмные волосы его были влажными, мантия тоже напиталась водой. Словно он не из Министерства вернулся, куда отбывал, а купался в озере. Или позволил дождю лить на себя весь день.

Сняв перчатки, он аккуратно положил их на небольшой столик у стены, затем не торопясь расстегнул застёжку мантии и повесил её на вешалку.

— Добрый вечер, любовь моя, — мягко произнёс он, заметив Гермиону в дверном проёме гостиной.

Она улыбнулась в ответ.

— Добрый вечер.

— День не показался слишком скучным?

— Немного, — призналась Гермиона, подходя к нему. — Дом слишком большой, чтобы успеть познакомиться с ним за один день.

Том тихо усмехнулся.

— Это поправимо.

Он провёл ладонью по рукаву рубашки, стряхивая последние дождевые капли, и только после этого поднял взгляд. Внимательный и спокойный. Этот пытливый взгляд не останавливался на чём-то одном. Неторопливо скользил по лицу, одежде, осанке, выражению глаз.

При этом казался до того спокойным, что от этого Гермиона ощущала, как сердце бьётся сильнее и дыхание спирает в груди. Казалось, он просто любовался ею после долгого дня разлуки, отмечает усталость на лице, книгу в руках, складки тёмного платья, выбившийся из причёски локон; ничего особенного, ничего такого.

Неужели...

Нет. Она ведь всё привела в порядок. Пыль с подола исчезла, туфли снова блестели, волосы лежали почти аккуратно, а дверь восточного крыла была заперта. Всё выглядело так, как должно было выглядеть. Или ей только так казалось?

Том сделал ещё несколько шагов по холлу. И вдруг остановился. Будто бы он что-то заметил, словно краем глаза уловил какую-то мелочь, незначительную, почти случайную. Снаружи дождь всё так же стучал по окнам, в камине догорали поленья, старые часы где-то в глубине дома продолжали лениво отсчитывать секунды. А потом Том медленно повернул голову в сторону двери, ведущей в восточное крыло.

Гермиона невольно проследила за его взглядом.

Дверь выглядела точно так же, как и утром: тёмные доски, потускневшая от времени ручка, тяжёлые кованые петли. Ничего необычного и ничего такого, что могло бы насторожить. И всё же Том не сводил с неё глаз.

Он медленно подошёл ближе.

Остановившись в нескольких шагах от двери, пару секунд стоял молча, будто прислушиваясь к тишине, царившей в доме. За окнами дождь усилился, крупные капли тяжело застучали по стёклам, ветер качнул старые ветви, и одна из них царапнула крышу.

Только тогда Том перевёл взгляд на Гермиону.

— Странно... — его тихий голос звучал так, словно сказанное не относилось к ней.

Однако сердце у Гермионы вновь сжалось.

Том снова посмотрел на дверь. Затем медленно приблизился к ней ещё на шаг и, не прикасаясь, остановился. Взгляд его скользнул вдоль дверной коробки, задержался на старом замке, на тёмной древесине, отполированной временем и бесчисленными прикосновениями человеческих рук.

Пальцы Гермионы сами собой крепче сжали книгу.

Что он увидел? Что?

Она была уверена, что закрыла дверь так же, следов не оставила. Очистила платье. Стряхнула паутину. Даже заперла замок. Неужели всё-таки что-то упустила?

Том медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев дверной ручки. Та едва слышно скрипнула, словно заплакав, отвечая на прикосновение. Он не стал её открывать, несколько секунд неподвижно держал ладонь на холодном металле, а затем так же спокойно убрал её.

На губах появилась едва заметная задумчивая улыбка. И только теперь Том обернулся. И вновь посмотрел на Гермиону — спокойно и внимательно, почти ласково. Странно, но от этого взгляда душа её ушла в пятки.

— Любовь моя... — негромко произнёс он. — Ответь мне на один вопрос.

Он выдержал короткую паузу.

— Только, пожалуйста, не торопись с ответом. Хорошо подумай, прежде чем что-нибудь сказать.

Гермиона молча смотрела на него. Он понял? Он догадался?

Атмосфера в холле потяжелела, даже дождь за окном будто бы стих, прислушиваясь к тишине, повисшей между ними.

— Ты сегодня заходила в восточное крыло?

Но прямого запрета ведь не было. Была просьба. Как показалось Гермионе.

Впервые она видела в Томе не защитника, в нём проступила какая-то дикая ярость, скрываемая за мягкой улыбкой, но проскальзывавшая в его взгляде, в тонких пальцах, сжавших край пиджака.

Но голос этой ярости не имел. Он звучал ровно, без тени упрёка, без злости. Так, словно вопрос звучал о том, не заходила ли она в библиотеку или не начала ли читать книгу, которую они договорились прочесть вдвоём вечером.

И от этого становилось только страшнее. Гермиона почувствовала, как кровь медленно отхлынула от лица.

Он знает.

И ответить сразу она ему не могла: губы чуть приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука. А Том терпеливо ждал, он чуть склонил голову набок, и его чёрные антрацитовые глаза чуть сузились. Он молчал, не торопил, не повторял вопрос.

— Нет… — наконец тихо произнесла Гермиона.

И она испугалась, что всё равно ответила слишком поспешно. Почему-то кожей она ощутила, что ответ будущему супругу пришёлся не по душе. Уголки его губ едва заметно дрогнули.

Не в улыбке.

— Жаль, — произнёс он почти с сожалением. — Очень жаль.

А потом Том сделал шаг вперёд. Гермиона даже не успела понять, что происходит, когда его пальцы крепко сомкнулись на её запястье. Как кандалы.

— Пойдём, — произнёс он всё тем же ровным голосом.

— Том...

Она инстинктивно попыталась высвободить руку, но хватка только усилилась. Пальцы сильнее сдавили руку. И Том молча повёл её через холл.

Половицы негромко поскрипывали под ногами при каждом шаге, дождь по-прежнему барабанил по окнам. Казалось, сам особняк наблюдал за ними, не вмешиваясь.

— Я ведь хотел жениться на тебе, — негромко произнёс Том, не оборачиваясь. — Жить с тобой. Правда хотел... — голос его звучал устало и разочарованно. — Но ты всё испортила.

Гермиона почувствовала, как внутри всё оборвалось. Книга, которую она всё ещё держала в руках, выпала и с глухим стуком ударилась об пол.

— Том, послушай...

Но он не ответил. Молча довёл её до двери восточного крыла и толкнул створку. Та распахнулась с протяжным скрипом. Без заклинания. Но ведь она накладывала! Она точно помнила, как она его накладывала!

Лишь теперь Гермиона по-настоящему испугалась.

Она резко остановилась, упираясь каблуками в пол. Свободной рукой ухватилась за дверной косяк, словно надеясь, что старое дерево удержит её лучше любых заклинаний.

— Нет...

Впервые за весь вечер в его движениях мелькнуло нетерпение. Пальцы разжались, тут же скользнули выше, зарылись в густые каштановые волосы.

— Не заставляй меня делать хуже, — сквозь зубы процедил Том.

И в следующее мгновение, удерживая её за волосы, втолкнул в тёмный коридор восточного крыла.

— П-прекрати! — Гермиона попыталась высвободиться, но безрезультатно. — Что на тебя нашло?

— На меня? — наконец переспросил он негромко, будто не понимая, почему она пытается вырваться. — Нет, Гермиона. Не на меня.

Она снова попыталась высвободиться, перехватила его руку, сжимавшую волосы. Безрезультатно. Пальцы лишь крепче сомкнулись.

— Тогда что происходит? — дрогнувшим голосом спросила она. — Том, ты делаешь мне больно...

Он остановился и в следующее мгновение резко прижал её спиной к стене, а сам навис над ней. Высокий, статный, тот, кому она доверяла безоговорочно. Почти. До сегодняшнего дня.

— Я дал тебе шанс, — его дыхание коснулось шеи, вызвав мурашки. — Потом дал второй. — Ладонь крепче сжала волосы, до боли. — Я просил тебя о мелочи — не входить в восточное крыло. Потом спросил, заходила ли ты туда. Я был готов услышать любой ответ... кроме лжи.

Гермиона судорожно сглотнула.

— Я...

— Не сейчас, — тихо перебил он. — Для меня не имеет значения, почему ты солгала.

Они остановились у той самой двери комнаты с портретом. Оттуда снова донёсся стук. Том фыркнул, будто его раздражал этот звук, словно он слышал его уже множество раз, разжал пальцы, выпуская её волосы.

— Я ведь действительно собирался прожить с тобой жизнь, Гермиона, — и его голос был полон того, что можно было бы принять за сожаление. — Но, похоже, я снова совершил ту же ошибку.

Том втолкнул Гермиону в уже знакомую комнату. С картиной. Там за полотном послышалась возня.

С прекрасного лица его слетело всё, что делало его привлекательным. Теперь казалось, что кто-то чужой, совсем не знакомый Гермионе, надел на себя его лик, кожу. Она отступила на шаг от него.

— Молчать! — рявкнул Том, вполоборота глянув на мольберт, как только оттуда послышались звуки. — Я даже рад, что ты сама нашла это место, — начал говорить он, медленно растягивая слова, словно бы смакуя их. — Но любопытство губительно даже для кошек, да, Гермиона?

Она нервно сглотнула, пальцы вцепились в край тёмного платья.

— Я-я-я не понимаю, Том...

Его рука метнулась к плотной ткани, укрывавшей страшный портрет. Гермиона ахнула, поднеся руку ко рту. Было видно, как её бьёт мелкая дрожь.

— Тебе не интересно, кто изображён на картине, любовь моя? — последние слова звучали как издёвка.

— В-волшебник какой-то... — прошептала она.

— Не какой-то, — Том выпрямился и вновь кинул взгляд на портрет. Горделивый и надменный. — Самый сильный волшебник своего времени, Гермиона. Пятьдесят лет назад один мой знакомый взялся написать с меня портрет...

Гермиона вскинула брови, и Том перехватил её удивлённый взгляд.

— Да-да, дорогая, часть слухов обо мне правдива, — его тонкие губы разъела глумливая усмешка. — Мне совсем не тридцать лет и даже не сорок. Хотя это не важно, — махнул он рукой, и полог окончательно обнажил портрет с изображённым на нём шипящим чудовищем.

Том подошёл к нему ближе, тонкие пальцы коснулись золочёной рамы, заботливо провели по вырезанным виньеткам, а затем кончиками он погладил масляную краску. Несколько мазков на лице безносого воплощения ужаса.

— Тсссс... — он чуть склонился к портрету. — Я же велел тебе молчать.

— А дальше? — подала голос Гермиона, напоминая, что он начал рассказывать историю ей. А не портрету.

— Дальше? — Том вернул к ней скучающий взгляд. — Портрет был написан очень искусно. Похож на меня в каждой мелочи, в каждой детали. До такой степени, что я не удержался и решил разделить с ним себя. — Я всегда считал, что во мне слишком много лишнего. Жалость. Совесть. Сомнения. Они мешали. Поэтому...

— Ты решил отделить их, — догадалась она. — Но как?

— Отколоть часть своей души и поместить её... — его пальцы прошлись по краске. — Обрести бессмертие и избавиться от того, что мне мешает быть мной. Правда, мне стало со временем скучно, Гермиона, ведь с ним особо не поговоришь, сама видишь, как тепло он ко мне относится, — Том усмехнулся.

— Если портрет писали с тебя, то почему он выглядит так? — вновь спросила Гермиона.

Лицо Тома заострилось, в один момент он стал выглядеть как хищник, готовый кинуться вот-вот.

— А ты думаешь, тёмная магия даётся просто так? Глупая девчонка! — гаркнул он. Пальцы сжались в кулак, и он стукнул по раме. — Вот это всё, что ты видишь, должно было достаться мне, но магия крестража заставила через трансформации пройти его. Не меня.

Вот оно что...

— Но всё же тебе одиноко, Том, — Гермиона сделала шаг к нему, несмело коснулась его ладони, висевшей вдоль тела. — И ты...

Его губы снова расползлись в неприятной улыбке.

— Решил создать себе компаньона, — он отвёл руку, а затем поднёс её к лицу Гермионы, пальцами очертил её подбородок. — Найти симпатичную и никому не нужную дурочку, одурманить её и, — он наклонился к ней, его горячее дыхание коснулось уха.

— Вселить в неё часть своей души, — закончила за него Гермиона на выдохе. — Но... Наша свадьба, Том?

— Я правда хотел жениться именно на тебе, — третий раз за вечер Том повторил эти слова. — Но ты меня предала, так что у алтаря встанет тот, кого я действительно люблю, о ком готов заботиться. Кого я буду совокуплять каждую ночь, кто подарит мне наследников.

Сморщившись, Гермиона ударила его по руке и сделала шаг назад.

Это было, было…

— Это отвратительно, — прошептала она. — Мерзость…

— Это моя новая реальность, — заключил Том. — Достаточно разговоров. Ты умница, что пришла сюда, и ты дура, что не послушала его, — он кивнул на портрет.

Гермиона стояла, сжав кулаки с такой силой, что ногти проткнули нежную кожу ладоней. Кровь закапала на истоптанный пол, на начертанные линии, шедшие от портрета к Гермионе, на которых стоял Том.

— Не надо себе вредить, дорогая, — прошептал он. — Твоё тело — сосуд, нужный мне... Но раз ты уже пролила свою кровь, то…

Он поднял палочку, и комната будто стала теснее. Свет на кончике не разогнал темноту — лишь вырвал из неё отдельные клочья. На миг вспыхнули начертанные на полу линии, уходившие под мольберт, к стенам, к самым углам комнаты. Старое дерево влажно поблёскивало свежей кровью.

Том не смотрел вниз, на пол, он сделал медленный вдох.

— Повторяй за мной, — скривил он губы в улыбке. — Любовь моя.

Гермиона слышала, как за окнами дождь барабанит по стёклам. Где-то под потолком тихо поскрипывала старая балка. А ещё — собственное сердце. Так громко, что казалось, его должен слышать и Том.

— Кровью своей заклинаю... — отчётливо произнёс он.

Губы Гермионы дрогнули. Она снова взглянула на пол. Линии едва заметно тлели, будто откликались не на слова Тома — на что-то другое.

— Кровью своей заклинаю... — едва слова сорвались с языка, по полу пробежала тонкая багровая искра.

Она скользнула по одной из линий и почти сразу погасла. За спиной Тома послышался другой голос. Тихий шёпот, не громче дыхания. Не громче шороха ткани, укрывавшей мольберт. Гермиона невольно подняла глаза. Лицо на портрете оставалось неподвижным. Только тонкие, бескровные губы едва заметно шевелились. Сухие, потрескавшиеся. Словно сама масляная краска вдруг научилась говорить.

Гермиона прислушалась. Портрет произносил те же слова.

Почти.

Лишь одно из них было другим.

Но именно оно прозвучало так отчётливо, будто кто-то вложил его прямо ей в голову. Том продолжал смотреть только на неё. Спокойно. Уверенно. Он ждал, когда она повторит следующую строку ритуала, не замечая ни линий под ногами, ни того, как за его спиной полотно едва заметно вздрогнуло, словно холст перестал быть холстом.

— Повторяй, — надавил он.

— Повторю… — вдруг раздалось тихо за его спиной.

Вздрогнув, Том уже начал поворачивать голову, да только на его плечо легла белая рука… Тонкая, сухая, с ногтями, длинными, как когти.

Портрет.

Всё стало ясно.

— Я тебе верил, — прошептал Том, чувствуя, как когти впиваются в плечо, как его тянет назад, неумолимо. — Что… ты сделала?!

— Я его послушала, Том, — тихо произнесла Гермиона, доставая из складок платья волшебную палочку. Она отступила на несколько шагов, а палочку выставила перед собой, как щит, защиту от него.

А позади Тома жизнь на полотне продолжалась. Лысый мужчина уже расправил узкие плечи за пределами рамы, продолжая опираться на его плечо, как на костыль, помогающий выбраться. Том всплеснул руками, чтобы освободиться, но они словно не слушались его.

Том рванулся всем телом, пытаясь вырваться. Напрасно.

Когти впились глубже, ткань дорогого пиджака жалобно затрещала под длинными белыми пальцами. За спиной послышался ещё один тяжёлый вдох, такой глубокий, будто кто-то впервые за долгие годы наполнял лёгкие настоящим воздухом.

Полотно вновь вздрогнуло. По масляной краске побежала рябь. Лицо на портрете словно утратило плоскость, приобретая объём. Острые скулы выступили вперёд, чёрная мантия тяжёлыми складками сползла с нарисованных плеч, а затем край сапога медленно переступил золочёную раму, будто той вовсе не существовало.

Том замер. Чёрные глаза широко распахнулись.

— Нет... — едва слышно сорвалось с его губ.

В ответ лысый мужчина тихо рассмеялся. Сухая ладонь на плече неожиданно потянула сильнее. Почти бережно. Словно приглашая сделать всего один шаг назад.

И Том сделал. Не по своей воле.

Одновременно с этим безносый мужчина сделал шаг вперёд. Затем ещё один.

Каждое его движение будто отнимало движение у самого Тома. Чем дальше выбирался из картины Волдеморт, тем ближе к полотну оказывался молодой мужчина.

Комната наполнилась запахом старого масла, сырого дерева и затхлой ветоши, десятилетиями запертой внутри холста.

Пол под ногами дрогнул. Начертанные линии вспыхнули густым багровым светом. Том вновь попытался поднять палочку, но пальцы больше не слушались. Они медленно разжались сами собой, и древко, скользнув по ладони, с глухим стуком ударилось о доски пола.

Безносый мужчина уже полностью стоял по эту сторону рамы.

Высокий. Худой. Неправдоподобно бледный. Он медленно расправил плечи, словно разминая тело после бесконечно долгого сна, а затем глубоко вдохнул.

На тонких губах появилась улыбка.

Том же против собственной воли сделал ещё один шаг назад, и край золочёной рамы коснулся его спины. Холст дрогнул, став мягкой тёмной вязкой глубиной, в которую тело начало медленно проваливаться.

Сначала исчезли полы пиджака. Потом спина. Он судорожно выгнулся вперёд, напрягая каждую мышцу, пытаясь удержаться по эту сторону рамы, но невидимая сила продолжала неторопливо тянуть его внутрь.

Молодое лицо исказилось. В глазах впервые мелькнул настоящий ужас.

Напротив, его безносый двойник лишь спокойно наблюдал за его мучениями. На мгновение их фигуры оказались на одном уровне: один полностью вышел из картины, второй практически исчез в ней. На короткий миг они встретились взглядами, затем полотно вздрогнуло, и всё стихло.

Почти…

— А ну выпусти меня! — Том забарабанил ладонями по картине, как по стеклу. Его пальцы скребли по масляной краске, слоями нанесённой на холст. — Выпусти-и-и!

Гермиона не подошла ближе, напротив, сделала шаг назад, всё ещё держа перед собой палочку. Она боялась. И выпускать Тома явно не собиралась.

— Ты! — палец Тома указал на безносую копию. — Ты собрался жить мою жизнь? Все догадаются!

Двойник медленно поднял руку. Долго, почти с любопытством, он рассматривал узкую бледную ладонь, тонкие пальцы; медленно согнул их в кулак и так же неспешно разжал вновь. Затем провёл ладонью по собственной груди, будто убеждаясь, что под чёрной мантией действительно находится живое тело, а не холодная масляная краска.

И сделал глубокий вдох. И снова. Красные, будто вино, глаза прикрылись на мгновение, а на бескровных губах появилась едва заметная улыбка.

— Пятьдесят лет... — почти беззвучно прошептал он.

За спиной снова раздались глухие удары.

— Выпусти меня! Ты слышишь?!

Двойник обернулся, его рука медленно легла на золочёную раму. Даже бережно.

— Не кричи, — произнёс он спокойно.

Том ударил по холсту ещё сильнее, отчего полотно вздрогнуло, мольберт подпрыгнул. Да только холст не поддался.

И только теперь безносый двойник повернулся к Гермионе. Несколько долгих секунд он молча смотрел на неё. Его взгляд был совсем не таким, как у Тома. В нём не было притворства, которое теперь явственно читалось задним числом в каждом его жесте. Был только интерес.

Словно он видел перед собой ведьму, сумевшую сделать невозможное. И лишь после долгой паузы, сделав шаг к ней, он негромко изрёк:

— Благодарю.

* * *

На холме неподалёку от деревни Литтл-Хэнглтон до сих пор стоит старый заброшенный дом. Время пощадило лишь его каменные стены, а всё остальное давно забрали дождь, ветер и годы. Местные жители обходят его стороной.

И клянутся, что в безветренные ночи, когда не шевелится ни одна ветка и даже птицы умолкают, со стороны холма доносятся глухие удары, стоны и отчаянные крики человека, молящего выпустить его наружу.

Но, как известно, деревенские легенды редко кто принимает всерьёз.