Грохот войны (джен)

В 1941 году, когда небо будто потемнело от дыма и тревоги, в окопе под мелким дождём сидели двое — Саша и Костя. Они были не просто друзьями, а друг другу как братья: если у одного пропадала ложка — второй делился своей, если одному не спалось от грохота вдали — второй шептал какую-нибудь нелепую историю, чтобы отвлечь.

Саша был шумный, быстрый, вечно что-то придумывал. То жестянку приспособит так, что она при ударе выдаёт короткий резкий звук, и он уверял, что это «боевой ритм», то придумает, как сварить кашу так, что она вроде бы и не каша, а «фирменное блюдо по-сашински». Костя — спокойный, основательный, он всё проверял дважды, за Сашей присматривал, как старший, хотя по возрасту они были ровесниками.

— Ты опять что-то затеваешь, — ворчал Костя, натягивая на уши шапку.

— А как же! — отвечал Саша. — Если не затевать, война тоскливой станет. А она и так слишком серьёзная.

Они смеялись над этим — над тем, что «война слишком серьёзная», и смех их был как броня, защищавшая от реальных ужасов: тонкая, но крепкая. В редкие минуты тишины Саша не играл, а просто держал в руках пару деревянных палочек, которые выточил сам, и постукивал ими по колену, по камням, по мискам, по всему, что будет вблизи — не мелодию, а какой-то свой, упрямый ритм, будто проверял, бьётся ли сердце ровно. Костя смотрел на это и улыбался: этот ритм был для него как сигнал — жив, шутит, значит, всё не зря

Иногда, когда вдалеке нарастала канонада, Саша поднимал палочки и делал вид, что дирижирует грохотом.

— Слышишь? — шептал он Косте. — Это не просто взрывы. Это барабанная дробь. И она не про страх. Она про то, что мы держимся.

Костя кивал, хотя внутри всё сжималось. Но рядом с Сашей даже самый страшный грохот становился чуть менее страшным — потому что Саша умел превратить ужас в ритм.

Однажды их послали на задание. Всё шло как обычно: холодно, мокро, страшно, но привычно. И вдруг — взрыв. Саша упал. Костя бросился к нему, кричал, звал, тряс, будто мог стряхнуть с него эту тишину. Саша открыл глаза — медленно, так, словно каждое движение стоило ему целого дня жизни.

— Ну чего ты… — прошептал он и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и слабой. — Не смотри так. Я просто… прилёг. Тут земля тёплая.

Костя сжал его руку так сильно, что пальцы побелели.

— Держись, слышишь? Сейчас я тебя вытащу. Сейчас… Не бросай меня! Прошу! Держись! — голос сорвался на крик

Саша снова чуть приподнял уголки губ.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Я всё время боялся, что первым сломаю палочки. А оказалось, что самое важное — это не палочки и не ритм. Это ты. Ты всегда меня собирал обратно, когда я рассыпался.

Костя не мог говорить. В горле стоял ком, а перед глазами всё плыло.

— Не надо… — только и смог выдавить он.

— Надо, — прошептал Саша. — Надо сказать, пока могу. Ты мне как брат. Даже больше. С тобой даже война не такая страшная. Так что… не грусти. Ладно? Если я сейчас пошучу, ты улыбнёшься?

Костя кивнул, хотя улыбка не шла.

— Вот и хорошо, — выдохнул Саша. — Тогда слушай… Говорят, на том свете тоже есть окопы. Но там тишина не звенит в ушах. И барабаны не бьют без остановки. Я там нам местечко займу, чтобы, когда ты придёшь, мы опять вместе посидели… и я опять что-нибудь придумаю. Может, даже новый ритм.

Костя поцеловал холодеющий лоб друга и, размазывая слезы и грязь по лицу, шептал: "Сашка... Как я без тебя-то? Братишка...".

Он вцепился в плечи друга, судорожно сжимая их.

— Эй, не грусти. — Прохрипел Саша. — Ещё встретимся. Ты главное сейчас живи. Ради меня, ради Лельки... Послушай, позаботься о ней. Она вдовой осталась, не успев замуж выйти... Маму успокой... Брат...

Он снова попытался улыбнуться, но на этот раз улыбка не получилась. Глаза его медленно закрылись, а рука в ладони Кости стала совсем лёгкой — как будто из неё ушла вся тяжесть мира.

Костя в последний раз обнял своего друга и поднялся с земли, влажной от крови и дождя. Канонада вдали отдавалась барабанным боем в ушах.

"МЕРЗАВЦЫ! ЧТОБ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ!" — Прокричал он, поднимая автомат. Он отомстит за Сашку, за молодого парня двадцати лет, которому ещё бы жить да жить, он отомстит за то, что жизнь друга так рано оборвалась. Он будет жить и будет бить проклятых немцев, забравших у него самое дорогое!