Еще увидимся, Теодор (гет)

Бабушка частенько любила повторять, что у Великого Мерлина весьма сомнительное чувство юмора. Но Теодор особо не воспринимал ее слова всерьез, скорее даже, они его забавляли. Знаете, как это бывает, когда старики начинают попусту ворчать? Вот и Теодор всегда думал, что это не больше чем простое брюзжание. Но сейчас, сидя на ветке старого дуба и любуясь закатом, он вдруг понял, что в этом был определенный смысл. Почему? Потому что рядом с ним, на соседней ветке, удобно устроилась Луна Лавгуд. Она расслабленно раскачивала ногами, будто не боялась свалиться вниз с такой-то высоты, и восторженно разглядывала небо.

А оно действительно сегодня было очень красивым. Это был один из таких закатов, которыми любил наслаждаться Теодор, выбираясь из мрачных и холодных слизеринских подземелий на Астрономическую башню.

Солнце, уже не такое яркое и палящее, как днем, медленно скользило к линии горизонта, туда, где разливалась граница Черного озера. Последние теплые лучи окрашивали небо и пушистые облака в розовые, лавандовые, бледно-голубые и золотистые оттенки. Как будто художник аккуратно размазывал краски по холсту. Так же изящно, как и учил мистер Альбион, учитель, который по просьбе отца пытался привить Теодору любовь к искусству.

С каждой минутой тени все удлинялись, а воздух наполнялся привычной для вечера прохладой. Тишина. И только шелест листьев да далекая песнь какой-то птицы напоминали, что жизнь не угасает. Даже в такие минуты, когда день постепенно уступает место ночи.

Луна, продолжая мечтательно рассматривать небо, тихо вздохнула. Взгляд Теодора дольше положенного задержался на ней. Последние закатные лучи придавали ее светлым пышным кудрям какое-то особенное золотистое свечение. Луна слегка наклонила голову, и эта странная сережка в виде редиски игриво блеснула. Губы девушки растянулись в едва уловимой улыбке.

«А она красивая», — вдруг подумал Теодор и тут же мысленно одернул себя.

Да что за дурацкие мысли? Он тряхнул головой, словно желая прогнать их как можно дальше от себя, но от этого резкого движения одна нога опасно скользнула по стволу дуба. Наверное, еще секунда, и Теодор бы непременно сорвался вниз, но он успел вовремя схватиться за соседнюю ветку. Испуганно округлив глаза и тяжело дыша, он вытянул шею и с опаской посмотрел вниз, на землю. Добрых три, а может, и все четыре ярда.

— Тебе следует быть аккуратнее, Теодор, — в привычном невозмутимом тоне произнесла Луна, а после медленно повернула голову к Теодору. — Все-таки мы забрались слишком высоко.

Порой ее спокойствие поражало Теодора. Да, он и сам не был подвержен проявлению особенно сильных эмоций, но все же даже в такой ситуации проявил бы куда больше чувств. Иногда создавалось впечатление, что Луна каждое утро добавляет себе в кофе успокоительного зелья, но всякий раз сильно ошибается с дозировкой. Иначе как можно объяснить ее извечные самообладание и выдержку?

— Да, я постараюсь, — буркнул он, занимая надежное положение.

А Луна снова отвернулась. Ее губы тронула прежняя мечтательная улыбка.

Теодор тихо вздохнул и невольно повел плечами.

Интересно, и когда все успело измениться?

А ведь эта история, которая и привела Теодора сегодня на дерево в такой интересной компании, началась где-то два месяца назад. В библиотеке Хогвартса.

Сначала Теодор услышал грохот, будто десяток толстых книг в плотных кожаных обложках разом повалились на пол. Он нехотя оторвал сосредоточенный взгляд от недописанного эссе по истории магии и, чуть нахмурив брови, стал осматриваться по сторонам. Пусто. Никого. Да и в эту часть библиотеки редко кто заходил. Разве что сама мадам Пинс. Да и то лишь оттого, что от скуки поднималась из-за своего стола и направлялась расхаживать по своим владениям в поисках злостных нарушителей строгих правил.

— Полоумная, аккуратней надо быть, — вдруг раздался чей-то зычный хохот.

Крэбб или Гойл. Почему-то Теодор в этом не сомневался. Наверняка опять доставали кого-то из младшекурсников. Двое слизеринцев просто обожали изводить малышей, особенно пуффендуйцев. Ну еще бы, милые барсучата и слово в ответ не могли сказать этим горным троллям.

Меньше всего Теодор хотел снова попасться им на глаза. Хватило и утренней стычки с Крэббом и Гойлом, когда они едва не закинули его на горгулью. И все оттого, что он просто так неудачно встретился им на пути.

Верность своим этим двоим была не присуща. Обычно они задирали всех, кто был слабее их, кто уж точно не мог дать отпор. И среди шестикурсников со Слизерина Теодор был единственным, кто постоянно становился жертвой их нападок. Потому что никогда особо не водил дружбу с Малфоем, а значит, не входил в круг так называемых «неприкосновенных».

Не желая повторения своих утренних злоключений, он быстро подскочил на ноги и спешно стал закидывать в сумку учебники, свитки пергамента и письменные принадлежности. Чернильница от его резких движений едва не опрокинулась, но Теодор сумел ловко поймать ее, пока не случилось неизбежное.

И вот он уже собирался тихонько улизнуть, скрывшись за книжными стеллажами, как вдруг увидел, что Крэбб и Гойл, продолжая громко гоготать, направились в ту же сторону, куда планировал двинуться он сам. Теодор резко застыл на месте. Сердце пропустило удар. А потом еще один.

Так, надо успокоиться. В конце концов, не станут же они что-то делать в библиотеке. Если уж эти двое плевать хотели на школьные правила, то лишний раз встречаться с разъяренной мадам Пинс точно никто не хотел. От Филча еще можно было улизнуть, пока тот не схватил за шиворот мантии и не притащил, как провинившегося низзла, к декану или еще хуже к профессору Дамблдору, а вот скрыться от библиотекаря было практически невозможно. Даже самые отъявленные хулиганы, как раз такие, как Крэбб и Гойл, боялись гнева мадам Пинс.

— Ауч, — услышал он чей-то тихий голос.

Теодор резко обернулся. Из-за соседнего книжного стеллажа показалась голова. Длинные и волнистые волосы были перекинуты на правое плечо, закрывая лицо. И только большая сережка в виде редиски, которая то и дело мелькала между густыми светлыми кудрями, позволила Теодору быстро догадаться, кто же это ползал по полу перед ним.

Луна Лавгуд.

Ну конечно, кого еще эти двое остолопов могли назвать «полоумной»?

— Тебе помочь? — кашлянув, вежливо поинтересовался Теодор и шагнул вперед.

А он действительно не ошибся. Несколько очень толстых и явно тяжелых книг были хаотично разбросаны по полу вокруг Лавгуд. Но, кажется, они интересовали ее в последнюю очередь.

— Здравствуй, Теодор, — резко вскинув голову, приветственно улыбнулась она. — Спасибо, но думаю, я справлюсь, — отмахнулась когтевранка, еще сильнее наклонившись и заглянув под книжный стеллаж.

— Ты что-то потеряла? — все-таки решил уточнить Теодор.

— О, одна моя сережка пропала, — на удивление невозмутимо отозвалась Лавгуд.

— Ты не думала воспользоваться палочкой? — хмыкнул он, заметив под ее левой ладонью тонкое древко с серебристым витиеватым и причудливым узором по всей поверхности.

— Это было бы слишком просто, — она снова подняла к нему взгляд. Губы растянулись в улыбке. Ну точно чуднáя. — Но ты прав, стоит наколдовать клубничные леденцы.

— Как они помогут в поисках сережки? — брови Теодора медленно поползли вверх от изумления.

— Ты разве не знаешь, что шушель просто обожает эти сладости?

Лавгуд произнесла это с таким тоном, будто он только что спросил у нее, как правильно держать палочку или что такое Хогвартс. Как будто это Теодор выглядел дико, когда расспрашивал о… Салазар, как там она сказала? Шанель? Шпанель? Шнель? Что это за слово такое, которое он даже не был в состоянии выговорить?

— Шушель, — словно услышав его мысли, повторила Лавгуд и выпрямилась. — Это существо, похожее на суслика, — начала объяснять она. — Прячется под половицами и таскает вещи. Вернет потерянное, если угостить его леденцами.

— В Хогвартсе каменные полы, — напомнил Теодор, не отводя взгляда от странной когтевранки.

— Поэтому им еще сложнее живется, — она снова опустила голову и стала высматривать что-то под книжным стеллажом.

Теодор покачал головой, возвел глаза к потолку, а после вздохнул. Раньше он еще задавался вопросом: почему Лавгуд прозвали сумасшедшей? Сейчас этого короткого и странного диалога оказалось вполне достаточно, чтобы понять, что все они безусловно были правы. Когтевранка действительно была несколько не в себе. И это еще мягко сказано.

— Если тебе не нужна моя помощь, я тогда пойду, — неловко перекатившись с пятки на носок, сказал он.

— Еще увидимся, Теодор, — отозвалась Лавгуд, не поднимая взгляда.

— Надеюсь, не скоро, — едва слышно буркнул он в ответ и направился к выходу.

Вот только, как и говорила бабушка, у Великого Мерлина весьма сомнительное чувство юмора.

В следующий раз он столкнулся с Лавгуд в одной из теплиц профессора Стебль. Это случилось уже через два дня после той странной встречи в библиотеке.

Честно говоря, Теодор никогда не любил занятия по травологии. И будь его воля, давно бы забросил изучение этого предмета. Но, как выяснилось, если хочешь стать толковым зельеваром, нужно ой как неплохо разбираться в волшебных растениях. А Теодор не испытывал особенного восторга от вида хищных стеблей и ядовитых плодов. Да и эта наука давалась ему с трудом. Видимо, их нелюбовь была взаимной. Так что к шестому курсу Теодор так и не сумел ничего выучить по травологии. Даже то, чем отличается кристальная лилия от серебрянки. А ведь это объясняется студентам еще на первом курсе.

Да, так что если бы не честолюбивая мечта Теодора однажды стать именитым зельеваром, открыть целую сеть аптечных лавок и разъезжать по миру в качестве спикера на научных конференциях, он бы уже давно забросил этот предмет, но, увы, каждый вторник и четверг после обеда приходилось тащиться к теплицам профессора Стебль, чтобы в следующие часа полтора отбиваться от листьев какого-нибудь настойчивого дикого белополоха, чьи молодые побеги то и дело норовили залезть ему в уши.

Интересно, почему все подопечные профессора Стебль были так неравнодушны к Теодору? Они хотели ему показать, что все не так уж и страшно, как он себе напридумывал еще на первом курсе, или же убедить его в справедливости этих суждений? За последние шесть лет Теодор этого так и не понял.

Но вот сегодня был самый худший урок травологии за последние недели. Почему? Да потому что профессор Стебль решила проверить, как студенты усвоили материал нескольких лекций, и объявила о практическом занятии. А каждое из них казалось Теодору сущей пыткой.

Однажды он едва не грохнулся в обморок при виде хищной пятнистой гортензии. Ну а вы бы не испугались, увидев огромную бездонную пасть с тремя рядами клыков у, казалось бы, совершенно безобидного растения? Обычные гортензии всегда росли в саду у его бабушки. Это были ее любимые цветы. Ради них она была готова месяцами ждать очереди в Портальном управлении, чтобы получить портключ во Флоренцию и лично приобрести самые редкие сорта.

После того рокового случая Теодор старался избегать каменную тропинку в западной части владений Корделии Нотт. С тех пор даже пышные розовые и голубые шапки этих цветов не внушали ему доверия. А вдруг и за ними припряталась настоящая хищная глотка?

Но знаете, что было хуже всего, так это то, что Малфой во время того злополучного занятия, с которого и началась огромная нелюбовь Теодора к гортензиями, все видел и понял. Проклятье. От этого павлина ничего не утаить. С любопытством и одновременно каким-то ехидством разглядывая явно бледное лицо Теодора, он тут же начал хихикать и подшучивать над ним. Конечно, в этом же и был весь Малфой.

Правда, Теодору потом все-таки удалось позлорадствовать в ответ. Малфой начал вести себя грубо и беспечно с опасным растением, когда должен был собрать целебный, но страшно ядовитый сок с его клыков. Конечно, хищной гортензии это не понравилось, и она едва не проглотила его целиком.

Вот и поделом этому самонадеянному пустоголовому павлину.

Теодор, аккуратно орудуя своими инструментами с упоением слушал, как профессор Стебль высказывала Малфою все то, что она думала о нем. Конечно, преподаватель травологии, как и всегда, была излишне мягкой. Макгонагалл на ее месте устроила бы такую взбучку. Наверное, сам Салазар Слизерин ходил бы по струнке у декана Гриффиндора — уж слишком суровой она была. Даже со своими студентами.

А вот профессор Стебль была совершенно другой. Неудивительно, что ее назначили деканом Пуффендуя. Милые барсучата бы умерли от страха, услышь они холодный и строгий тон Макгонагалл или, еще чего хуже, ворвись к ним в гостиную Снейп в самый разгар вечеринки. А декан Слизерина проделывал такое не раз и даже не два.

Вот бы все преподаватели были такими лояльными, как деканы Пуффендуя и Когтеврана. Ох, это было потаенной мечтой чуть ли не всех студентов Хогвартса.

И именно потому, что профессор Стебль была такой отзывчивой, она всегда позволяла Теодору задерживаться после практических занятий, чтобы выполнить задание, если тот не успел сделать этого на уроке.

А чаще всего именно так и происходило.

И в тот день, когда Теодору во второй раз довелось столкнуться с Лавгуд, все и произошло. Он снова остался после того, как прозвенел звонок, и его сокурсники, шумно переговариваясь и шелестя учебниками и пергаментами, быстро покинули теплицу номер три. Задерживаться никто не любил.

— Мистер Нотт, почему вы еще здесь? — спросила профессор Стебль, поставив дурно пахнущее удобрение на самую нижнюю полку металлического стеллажа.

— Мне нужно еще немного времени, профессор, — сдержанно улыбнувшись, ответил Теодор.

— А вы успеете на следующее занятие?

— Травология у нас последняя на сегодня.

Профессор Стебль, задумавшись, поджала губы и дважды постучала пальцами по металлическому столу.

— Хорошо, — кивнула она. — Но у меня сейчас будет занятие с пятикурсниками, постарайтесь выполнить задание как можно быстрее.

— Конечно, — заверил ее Теодор.

Уж позориться перед младшекурсниками он точно не собирался. Хватало и Малфоя, который при каждом удобном случае только и насмехался над окружающими. Даже если они носили форму того же цвета, что и он сам.

Профессор Стебль, поправив воротник мантии, двинулась к выходу. У порога она остановилась и бросила задумчивый взгляд на Теодора. Он почувствовал, как его уши стали постепенно краснеть. Всякий раз, когда он просил у преподавателя еще немного времени, где-то внутри предательски звучала одна и та же мысль: «Ты самый настоящим бездарь, Теодор Нотт. Все справляются. Даже тот же Блейз, который к учебе всегда относился слишком поверхностно. А ты — нет».

И вот сейчас одного взгляда профессора Стебель оказалось достаточно, чтобы та снова зажужжала в голове, как веретенница.

Теодор, тут же опустив глаза, силился больше не смотреть на профессора Стебль. Он с нарочитым любопытством разглядывал листья волшебного растения, что стояло перед ним, и начал мысленно считать до десяти. Он никак не мог отделаться от ощущения, что преподаватель что-то собиралась сказать ему. Вот только что именно? Неужели объявит, что в последний раз идет ему навстречу? А если так, то как Теодор получит высокий балл по ЖАБА и исполнит свою заветную мечту? От этих мыслей стало совсем тошно. Он так сильно стиснул специальный секатор в руках, что костяшки пальцев побелели, а ручки инструмента неприятно впились в кожу.

Когда же дверь теплицы номер три тихо захлопнулась за профессором Стебль, Теодор облегченно выдохнул и впервые за долгое время позволил себе расслабить плечи. Он наконец остался один. Без этого испытывающего взгляда профессора Стебль он чувствовал себя куда более уверенным. А еще, к его величайшему облегчению, преподаватель так ничего и не сказала.

Все обошлось.

Теодор сделал глубокий вдох и огляделся по сторонам.

Теплица номер три никогда особенно не нравилась Теодору. Впрочем, как и все, что было связано с травологией. Но именно здесь он почему-то чувствовал себя куда более уязвимым, чем в других помещениях, где проходили занятия по этому так ненавистному ему предмету.

Воздух тут был пропитан ароматом не самых приятных удобрений. Листья волшебных растений шелестели, словно тихо перешептывались между собой. По стенам карабкались плющи, которые в лучах солнечного света отливали перламутровым блеском.

Красиво. Но страшно опасно. А потому и не безопасно.

В самом дальнем углу в огромной глиняной кадке довольно гудел гигантский мухолов, переваривая обед из пяти бабочек, которые дала ему профессор Стебль еще перед началом занятия у слизеринцев.

Теодор, поджав губы, недоверчиво покосился в сторону хищного растения. Навряд ли оно захочет выбраться из своего теплого и уютного горшка. И все ради чего? Чтобы вцепиться Теодору в руку? Зачем бы мухолову это, раз он уже был сыт? Ведь так?

Теодор качнул головой. Он так часто надумывал себе Мерлин весть чего, что уже и не мог сказать наверняка — это присущий ему от природы пессимизм или же простая предусмотрительность?

Он снова посмотрел на лунный папоротник, который стоял на столе перед ним. Черенки этого растения нужно было срезать строго под определенным углом, иначе они могли потерять свои целебные свойства. Казалось бы, что в этом сложного? Орудуй себе секатором аккуратно, да и все. Но Теодор прекрасно знал: в травологии «просто» — это настоящая ловушка. Один неверный срез — и растение заболеет или, еще чего хуже, погибнет, а профессор Стебль посмотрит так, что захочется провалиться сквозь землю.

Вот и лунный папоротник начинал активно сопротивляться, стоило только приблизить к его стеблю кончик острого инструмента. Он извивался и даже шипел. И ладно бы только это. Но нет. Одно неосторожное движение — и можно было ненароком повредить листья с серебристыми жилками. А случись это, растение моментально сгорало, словно феникс. Вот только в отличие от волшебной птицы, не возрождалось из пепла.

Если это произойдет, навряд ли тогда профессор Стебль поставит ему высокую отметку. Даже с учетом ее хорошего к нему отношения.

Ну вот. Снова пессимизм или простая предусмотрительность?

А впрочем, какая разница? Ответ на этот вопрос уж точно никак не повлияет на оценку по травологии.

Теодор шумно выдохнул и уже собирался приступить к выполнению задания, как вдруг:

— Здравствуй, Теодор.

Внезапно раздавшийся голос заставил его подпрыгнуть на месте от неожиданности. Секатор выпал из рук и с оглушительным ударом упал на металлическую поверхность стола. Теодор скривился и закрыл глаза.

Проклятье Салазара.

— Я не хотела тебя напугать, — услышал он через мгновение.

Луна Лавгуд. Ну конечно. Кто бы еще это мог быть?

— Но у тебя получилось, — буркнул Теодор и полоснул когтевранку недовольным взглядом.

Вот только ее здесь не хватало.

— А что ты делаешь? — спросила она и, поправив сумку, висевшую на плече, как ни в чем не бывало двинулась к Теодору.

А ей-то какое дело? Зачем она вообще сюда пришла?

Только сейчас Теодор вспомнил, что профессор Стебль перед тем, как оставить его одного в теплице, говорила, что у нее должно еще быть занятие с пятикурсниками. И судя по внезапному появлению Лавгуд, именно у Когтеврана.

Теодор, недовольно поджав губы и потянувшись за секатором, покосился на свои наручные часы. До звонка еще двадцать две минуты, для чего Лавгуд заявилась так рано?

— Мне надо выполнить задание, — хмыкнул Теодор.

Он сильнее стиснул инструмент в руках и потянулся к папоротнику. Растение, совершенно не ожидавшее такого, тихонько пискнуло, но было уже поздно. Лезвие секатора мягко вошло в стебель. Теодор быстро оглядел получившийся срез. Кажется, удалось. Угол был верным, а главное, ровным, без единой зазубрины. Идеально. Он аккуратно положил черенок в корзинку и улыбнулся, оставшись довольным от проделанной работы.

— О, я поняла, — сказала Лавгуд, подойдя еще ближе. Проклятье. Теодор уже успел забыть о ней. — Тебе нужно срезать черенки лунного папоротника.

Теодор, сильнее сжав в ладони ручку секатора, сделал глубокий вдох, призывая на помощь все свое самообладание.

Какая Лавгуд, однако, догадливая. Интересно, в этом и заключается знаменитая прозорливость когтевранцев: просто внимательно смотреть вокруг себя?

А она, тем временем, бесцеремонно положила на стол свой блокнот. Его желтоватые страницы были исписаны мелким почерком, а на полях виднелись наброски каких-то диковинных растений. Не таких, которые были изображены на иллюстрациях в учебниках, а весьма и весьма странных. Конечно, в волшебном мире возможно многое, вот только за шесть лет обучения в Хогвартсе Теодор не встречал ни одну лиану ярко-розового цвета с лепестками в виде золотых корон. Хотя, быть может, он не так сильно углублялся в изучение травологии, в отличие от Лавгуд.

А когтевранка тем временем, даже не спрашивая разрешения, заглянула в корзинку с черенком, а затем посмотрела на Теодора с какой-то спокойной уверенностью во взгляде. В ответ он нахмурился.

— Ты срезаешь под углом, — сказала Лавгуд, немного склонив голову набок. — Но не проверяешь, дышит ли стебель.

Теодор изумленно моргнул. Он не ослышался?

— Что? — непонимающе переспросил он.

— Дышит, — повторила она, указывая кончиком своей волшебной на черенок в его корзинке. — Видишь эти микропоры? Если срез слишком гладкий, растение задыхается. Нужно чуть зазубрить край. Совсем немного.

Вот же странная. Неудивительно, что все в Хогвартсе считали ее чокнутой.

— Я все делаю по учебнику, — пробормотал Теодор, сам удивившись тому, что начал оправдываться перед ней. Отчего-то стало трудно дышать. Он прочистил горло и поправил узел на галстуке.

— Учебники могут ошибаться. Люди забывают слушать растения, — спокойно отозвалась Лавгуд. — А зря.

Она чуть наклонилась вперед, взяла черенок из корзинки и практически невесомо провела пальцем по срезу. Теодор, затаив дыхание, внимательно наблюдал за каждым ее движением. Затем Лавгуд потянулась к секатору, который забыла и оставила на столе Дафна Гринграсс, а после быстро, практически небрежно начала делать новый срез и одновременно с этим активно крутила черенок в руках. Уже через мгновение она с мягкой улыбкой гордо продемонстрировала свое творение с малозаметными неровностями по краям.

— Вот так, — сказала она, взглянув на Теодора. — Теперь он сможет дышать.

Он смотрел на Лавгуд, чувствуя, как внутри медленно, но верно начинают смешиваться одновременно раздражение и любопытство. Теодору бы очень хотелось сказать: «Это неправильно», но он попросту не мог этого сделать. А все оттого, что во всех корзинках, которые стояли на столе профессора Стебль, у черенков был ровно такой же срез, как сделала Лавгуд. А это означало только одно: Теодор невнимательно слушал объяснения преподавателя в начале занятия.

Еще ему очень хотелось, чтобы Лавгуд отошла на пару шагов назад. Почему? Да просто потому, что от ее присутствия теплица вдруг резко стала меньше, а воздух — гуще. Но ведь это невозможно, ведь так?

Наверное, виной всему были ее духи. Все то время, что она вот так близко стояла к нему, Теодор пытался понять, что именно это было. Он чувствовал нотки полыни и сушеной лаванды. Или эти ароматы витали в самой теплице? Трудно было сказать. Вот только с появлением Лавгуд Теодор вдруг стал чувствовать себя спокойно, что было удивительно. Казалось, что в один миг он вдруг перенесся из владений профессора Стебль и ее хищных растений в жутко тесную, но так любимую им лабораторию зельевара. Туда, где он всегда чувствовал себя уверенно.

— И ты прислушиваешься к растениям? — хрипло пробормотал Теодор, нарушив воцарившуюся звенящую тишину. Он недоверчиво разглядывал когтевранку.

Она подняла на него глаза.

— Да, — ответила Лавгуд и пожала плечами. — Растения любят, когда с ними разговаривают. Даже если они не отвечают.

Невероятное умозаключение. Как раз в духе полоумной Лавгуд.

Недалеко от них что-то тихо щелкнуло. Быть может, мухолов клацнул своей хищной пастью или же открылась задняя дверь. Теодор вздрогнул и, испуганно округлив глаза, взглянул на часы. До следующего занятия оставалось меньше десяти минут, а это означало, что профессор Стебль могла вернуться в любую минуту. Проклятье. А ведь Теодор все еще не выполнил задание. Да еще и стоял тут, глупо таращился на Лавгуд и слушал ее бредовые россказни.

Вот это он влип.

Теодор посмотрел на свой секатор, потом на Лавгуд, а после — снова на лунный папоротник. Он должен успеть срезать оставшиеся черенки. Не так уж и много, вот только получится ли это сделать правильно? Времени осталось мало, а прислушиваться к растению Теодор не собирался. Как минимум потому что он не слышал его голоса. А еще, как бы ни не хотелось этого признавать, ему совершенно точно не удастся сделать такой же идеальный срез, как это только что продемонстрировала Лавгуд.

Оставался только один вариант.

— Ты можешь помочь мне? — вырвалось у Теодора прежде, чем он мысленно все здраво взвесил.

И ладно бы только это. Так еще Теодор вдруг схватил Лавгуд за руку. Уму непостижимо! И что только на него нашло? Конечно, надышался тут всякими зловонными удобрениями, теперь вот, пожалуйста, начал бросаться на людей, словно ненормальный.

Разжав пальцы, Теодор неловко отступил на шаг назад и потупил взгляд. Он почувствовал, как уши снова начали краснеть от стыда.

Ну теперь точно влип.

— Пожалуйста, — едва слышно добавил он.

— Давай, — оживленно отозвалась Лавгуд. — Мне совсем нетрудно.

Что? Теодор резко вскинул голову и удивленно посмотрел на нее. Он не ослышался? Она согласилась? Вот так просто?

И пока Теодор прирос к месту, не смея даже пошевелить рукой, а на его лице застыло явно ужасно глупое выражение, как у статуи Бориса Бестолкового, Лавгуд снова взялась за секатор и приступила к работе. Он неотрывно смотрел за каждым ее движением. Она действовала без лишней суеты, быстро и уверенно. Создавалось впечатление, что Лавгуд заранее знала, где стебель поддастся легко, а где нужно немного надавить. Она срезала черенки один за другим, каждый раз мягко проводя пальцем по срезу, словно проверяя, «дышит» ли он.

А Теодор стоял рядом, как самый настоящий никчемный болван, и чувствовал, как внутри всё сжимается от странного колючего чувства. Зависть? Просто злоба?

«Я ведь просто попросил помочь. Что в этом такого особенного? Да и она сама согласилась же». — мысленно оправдывался он перед самим собой.

Проклятье. Даже его собственный внутренний голос звучал как-то неубедительно.

Он покосился на Лавгуд, на ее сосредоточенное лицо, на то, как она на мгновение замерла и прищурилась, будто прислушиваясь к чему-то, что было ведомо лишь ей одной.

«Поступил как настоящий слизеринец, — тут же пронеслось в его голове. — Хитрый. Расчетливый».

Быть может, в другой ситуации он бы не придал этим словам особого значения, но сейчас отчего-то внутри неприятно кольнуло.

Нет. Это точно была не зависть. Но вот что? Чувство вины?

К тому моменту, когда профессор Стебль вернулась в теплицу номер три, все черенки уже были аккуратно срезаны и сложены в корзинку. Теодор, неловко переминаясь с ноги на ногу, в ожидании преподавателя разглядывал вьющиеся под стеклянным потолком лианы, а Лавгуд как ни в чем не бывало устроилась за столом и читала журнал с каким-то странным названием «Придира».

Круглое и, как и всегда, румяное лицо профессора Стебль вдруг вытянулось. В ее глазах промелькнуло мимолетное удивление, которое быстро сменилось подозрением. Она, чуть сощурившись, перевела взгляд с корзинки, полной идеально срезанных черенков, на Лавгуд, а потом на Теодора.

И в этом молчаливом взгляде громко звучал совершенно очевидный вопрос. Так что сейчас Теодору хотелось только одного: чтобы земля под ним разверзлась и он мог провалиться вниз. Потому что только так он смог бы сбежать из ненавистной теплицы номер три, от испытующего взора профессора Стебль и, как и всегда, абсолютно невозмутимой Лавгуд, которая с тихим шелестом переворачивала страницы журнала.

— Мисс Лавгуд, — наконец обратилась к ней профессор Стебль. — Разве у вашего факультета занятие будет в этой теплице?

— Нет, профессор, — ответила Лавгуд. — Но мне очень нравится наблюдать за мухоловом, — она указала рукой на хищное растение в противоположном углу.

— И вы совсем не помогали мистеру Нотту? — усмехнулась преподаватель.

— Нет, Лавгуд мне не помогала, профессор, — быстро выпалил Теодор.

— Теодор и без моей помощи отлично справился, — улыбнулась когтевранка. — Мухолова убаюкивал этот хруст.

— Ну, хорошо, — задумчиво протянула профессор Стебль, бросив мимолетный косой взгляд на плотоядное растение.

Подойдя ближе к столу, она взяла один из черенков и внимательно осмотрела срез. Преподаватель провела по нему пальцем. Точно так же, как до этого делала Лавгуд.

Теодор затаил дыхание и с силой сжал ткань мантии. Он все ждал, что сейчас последует справедливое утверждение: «Отличная работа, мисс Лавгуд», но профессор лишь кивнула и аккуратно положила черенок обратно в корзинку.

— Я ставлю вам «Превосходно», мистер Нотт, — наконец объявила преподаватель.

Превосходно? Ему? О, Теодор был готов чуть ли не запрыгать на месте от радости, но вместо этого, силясь сдержать улыбку, сдержанно произнес:

— Спасибо, профессор.

— Вы можете идти, мистер Нотт, — кивнула она. — А вы, мисс Лавгуд, — она повернула голову к когтевранке. — Поспешите к своему курсу.

Оба студента быстро засобирались. Теодор, закинув учебники в сумку, выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Он снова расслабленно опустил плечи. В сторону Лавгуд он старался лишний раз не смотреть.

Попрощавшись с профессором Стебль, они направились к выходу. Все то время, что Теодор шел от стола к двери, он пытался придумать, как правильно будет поблагодарить Лавгуд за то, что выручила его сегодня. Просто промолчать будет очень некрасиво. Все-таки не так его воспитывали. Что бы сказал престарелый мистер Абиляр, преподаватель этикета? Ох, он был бы очень недоволен своим воспитанником.

«C'est indécent, jeune homme»⁽¹⁾ — в голове Теодора отчетливо прозвучал голос старика. Да что уж там говорить, он даже представил, как тот в этот момент должен был бы тяжело вздохнуть и протереть носовым платком лысую макушку.

Да. Как хорошо, что мистера Абиляра здесь не было.

И вот, когда Теодор и Лавгуд вышли из теплицы и должны были разойтись в разные стороны, когда Теодор только-только собрался с духом, чтобы наконец поблагодарить ее за помощь, Лавгуд вдруг опередила его и произнесла то, что еще долго после этого не давало Теодору покоя:

— Все в порядке, Теодор, ведь так и поступают друзья.

Он, изумленно округлив глаза, медленно повернул голову к ней. Друзья? Но с каких пор они стали друзьями? За все эти годы они едва ли перекинулись и парой фраз, а две последние совершенно случайные встречи точно не могли превратить их из незнакомцев в приятелей.

Кажется, ошеломленный вид Теодора только позабавил Лавгуд. Она, прикрыв рот ладонью, тихо хихикнула. Его брови медленно поползли вверх, но он так и стоял на месте, не смея пошевелиться и выдавить из себя хоть слово. Наверняка сейчас Теодор снова выглядел как статуя Бориса Бестолкового, а иначе с чего вдруг Лавгуд стала бы над ним смеяться?

— Еще увидимся, Теодор, — сказала она.

Теодор почувствовал себя самым настоящим идиотом, потому что вместо того, чтобы сказать нечто похожее на «да, пока» или хотя бы вежливо махнуть рукой на прощание, он пробурчал себе под нос что-то невнятное. То, что и сам был не в состоянии разобрать. И он так и продолжал стоять, молча наблюдая за тем, как Лавгуд уходила в сторону теплицы номер два.

Он так и не поблагодарил ее за то, что помогла с заданием. Не смог даже элементарно сказать одно простое слово на прощание. Ничего не сделал. Не сказал. Просто таращился ей вслед. Ну точно болван. Не иначе.

А все почему? Правильно! Потому что Лавгуд посчитала, что они вдруг стали друзьями? Какой абсурд.

Как хорошо, что мистера Абиляра здесь не было. Поведение воспитанника ему бы ой как не понравилось.

Вот только у Теодора было оправдание. Слабое, но все-таки оправдание. Его впервые за шесть лет учебы в Хогвартсе кто-то назвал своим «другом». Забини с его извечной фразой: «Напишешь за меня эссе по зельеварению? Мы же друзья, а друзья во всем помогают друг другу» — не в счет.

Да. Теодор просто не привык, чтобы его считали другом. На самом деле, он полагал, что для слизеринцев и вовсе не существует такого понятия, как «дружба». В понимании Теодора все общение его сокурсников сводилось к расчету. Это был такой же четко выверенный процесс, как и приготовление сложнейшего зелья: добавляешь нужные ингредиенты, следишь за соблюдением необходимых пропорций и не допускаешь появления лишних пузырьков. В этом и заключался весь секрет настоящей дружбы слизеринцев, как считал Теодор.

Взять того же Малфоя. Разве он дружил с Крэббом и Гойлом? Нет. Только использовал этих остолопов, как своих верных телохранителей. А те в ответ получали некоторые привилегии, бегая за сынком Люциуса Малфоя, как верные щенки. А тот же Забини? Он же во всем и всегда только и искал для себя выгоду. Наверняка научился этому у своей дорогой мамочки, которая за последние три года уже четыре раза примеряла вдовий наряд. Или вот Пэнси и Дафна? О, эти две гусыни-сплетницы прекрасно спелись только потому, что одна могла услышать то, что другая вдруг случайно пропускала.

Каждый день Теодор оказывался в гостиной, полной лицемеров, скрывающихся за искренними улыбками, но в случае чего готовых вгрызться друг другу в глотку. Может, это снова говорил присущий ему от природы пессимизм, а может, он просто видел куда больше, чем все остальные.

И тут в его жизни совершенно внезапно появилась Луна Лавгуд, эта странная когтевранка, которая просто бросила как бы между делом: «Все в порядке, Теодор, ведь так и поступают друзья». И после ушла как ни в чем не бывало.

Вот Теодор и растерялся. Наверное, любой на его месте чувствовал бы то же самое.

Теодор и сам не знал, сколько простоял на той развилке между дорожками. Лавгуд уже давно скрылась за дверью теплицы номер два. А он прирос к этому месту, как перепуганный лекротта, увидевший браконьера, и глупо таращился прямо перед собой.

Неудивительно, что Малфой частенько насмехался над ним. Наверное, и сам бы Теодор расхохотался, увидь он себя в этот момент со стороны.

Эта мысль будто отрезвила Теодора. Как будто сила неизвестного заклинания, приковавшего его к земле и не позволяющего даже шелохнуться, резко ослабла. Он повел плечами и тряхнул головой, пытаясь отбросить мысли о странной Лавгуд. Разве ее слова хоть что-то значат? Это же полоумная Лавгуд, вдруг она каждого второго называет своим «другом»?

Вот только, как бы Теодор ни пытался себя убедить в обратном, эта фраза, произнесенная ею как ни в чем не бывало, крепко застряла в его голове. Сначала она глубоко пустила свои корни, а затем начала царапаться, изо дня в день напоминая о себе. Она то и дело внезапно врывалась в его мысли в самые неподходящие моменты. Когда он пытался сосредоточиться на эссе или лекции преподавателей на занятиях. Она не давала покоя.

И именно с того момента начались мучительные недели его необъяснимой одержимости.

Да. Именно так Теодор их и стал называть.

Не то чтобы он следил за Лавгуд, нет, но несколько раз ловил себя на том, что выискивал ее взглядом. То в Большом зале, то где-то в коридоре, то в библиотеке. Со временем, спускаясь к завтраку, прежде, чем двинуться к столу своего факультета, Теодор останавливался на пороге и высматривал Лавгуд среди когтевранцев. И если замечал ее, сидящую чуть в стороне, с книгой, которую она держала вверх ногами, или с задумчивым взглядом, обращенным куда-то в пустоту, то ненадолго задерживался, а уже через мгновение, резким движением взъерошивая волосы на затылке, направлялся к сокурсникам.

Спустя неделю, когда Теодор направлялся к своему любимому столу в дальнем углу библиотеки, он увидел Лавгуд у одного из стеллажей. Она стояла на мысочках и пыталась дотянуться до самой верхней полки. Судя по плотному слою пыли, эти книги мало кого интересовали. Даже мадам Пинс.

И что же Лавгуд там вдруг понадобилось? Ответ на этот вопрос нашелся быстро. Она все пыталась подцепить книгу по древним рунам в потрепанной обложке, и тихо бормотала себе что-то под нос.

Теодор и сам не понял, как так быстро оказался рядом. Просто шагнул в ее сторону и, не раздумывая ни секунды, вытянул руку и снял нужную книгу с полки, а после отдал Лавгуд.

— Спасибо, Теодор, — сказала она, взяв фолиант. — Знаешь, я думаю, что книги иногда прячутся. Не хотят, чтобы мы их брали. Но кажется, у тебя отлично получается их уговаривать.

Полоумная Лавгуд. Чуднáя Лавгуд. Ну вот скажите, кто в здравом уме может выдумать такой абсурд? Просто нелепость какая-то.

Теодор только фыркнул.

— Я никого не уговаривал, — буркнул он. — Просто достал книгу.

А Лавгуд ничего не сказала в ответ. Только улыбнулась и прижала фолиант к груди.

В следующий раз они встретились уже в субботу, когда большинство студентов отправились в Хогсмид и замок практически опустел. Теодор ждал этого дня с каким-то детским нетерпением. Наконец-то он сможет насладиться благодатной тишиной. Никто не будет жужжать над ухом, как назойливое насекомое. Никто не будет пытаться вырвать книгу из рук, чтобы в очередной раз посмеяться над ним. Сегодня обещал быть спокойный день впервые за долгое время.

И Теодор как раз спешно направлялся к гостиной Слизерина, чтобы прочитать новую статью профессора Эриха Гликена из свежего выпуска зельеварческого журнала «От капли до чуда».

Спустившись на второй этаж и свернув в восточное крыло, Теодор вдруг резко застыл. Там, всего в шагах двадцати от него, у окна стояла Лавгуд. Солнечные лучи, проникая сквозь витраж, рассыпались по полу золотыми отблесками. Когтевранка водила кончиками пальцев по стеклу, как бы изучая узор, и восхищенно улыбалась. И что особенного она там разглядела?

— Здравствуй, Теодор, — вдруг сказала она, не поворачивая головы и не отвлекаясь от своего занятия.

Теодор поморщился. Так, надо обойти Лавгуд. И сделать это так, чтобы она его не заметила. Потому что меньше всего ему сейчас хотелось разговаривать с когтевранкой. Да, Теодор все время выискивал ее взглядом среди других студентов, но это совсем не означало, что он горел желанием с ней общаться. Лавгуд же жутко странная.

Тогда зачем он продолжал наблюдать за ней?

Проклятье Салазара.

Теодор медленно втянул воздух носом.

— Как ты узнала, что это я? — сказал он вместо приветствия.

Да, узнай об этом мистер Абиляр, Теодору бы пришлось выдержать многочасовую лекцию престарелого учителя о важности манер.

— По мозгошмыгам, конечно, — ответила она.

Хорошо, что Лавгуд было абсолютно все равно на то, что он с ней даже не поздоровался. Хоть кому-то в этом мире не было дела до каких-то там манер.

Стоп. Что? Кажется, только сейчас до Теодора дошел смысл ее слов. Вернее, его отсутствие.

— Мозгомыши? — чуть нахмурив брови, неуверенно переспросил он.

— Мозгошмыги, — поправила она и, мягко улыбнувшись, посмотрела на него. — У тебя полно их в голове.

Отлично. Теперь у него и мозгошмыги, которых, судя по всему, могла видеть только Лавгуд.

Ох и угораздило же Теодора связаться с этой чудно́й девчонкой.

А Луна тем временем подошла ближе. Только сейчас Теодор заметил в ее руках уже знакомый ему немного потрепанный блокнот. Только на этот раз на странице не было странных растений, вместо этого она была буквально усеяна какими-то причудливыми значками, спиралями и стрелками.

Это точно не древние руны. Уж в этом он разбирался куда лучше, чем в травологии.

Неужели Лавгуд умудрилась придумать собственный язык?

Теодор усмехнулся своим мыслям, а потом вдруг заметил, что расстояние между ними заметно сократилось. Когда она успела так быстро приблизиться?

Теперь их разделяло от силы шагов пять, если не меньше.

— Знаешь, — сказала она тихо, будто доверяя секрет, — иногда самые важные вещи прячутся в обычных местах, — Теодор сделал глубокий вдох. Да, эта девчонка точно была не в себе. — Если не присмотреться, ничего не удастся увидеть.

— Что? — только и сумел выдавить Теодор.

— О, ты читаешь «От капли до чуда»? — она опустила глаза к журналу в его руках.

— Да, — ответил он. — Мне нравится зельеварение, — зачем-то добавил Теодор.

— А мне нет, — пожала плечами Лавгуд. — Готовить строго по рецепту неинтересно. Ты никогда не хотел попробовать сделать все по-другому?

— Это опасно, — хмыкнул Теодор. — Ты можешь взорвать котел или покрыться волдырями. И даже мадам Помфри вылечить не сможет.

— Но если бы все опасались этого, — улыбнулась Лавгуд. — То как бы были придуманы рецепты зелий? — она снова пожала плечами и, не отводя взгляда от Теодора, чуть тиша произнесла: — Иногда из неправильного рождается правильное.

Теодор открыл было рот, чтобы возразить, но так и застыл. Проклятье Салазара. А ведь в ее словах было куда больше смысла, чем он хотел бы признать. Лавгуд же была чудачкой, так почему сейчас это Теодор чувствовал себя глупо?

— Еще увидимся, Теодор, — добавила она, а после чуть ли не вприпрыжку направилась в противоположную сторону.

А что он же? Так и стоял посреди коридора, крепко стискивая в руках свой журнал и невидящим взглядом уставившись перед собой. И наверняка выглядел со стороны как самый настоящий идиот. Ну и почему из-за этой девчонки Теодора никак не покидало ощущение, что еще пара таких диалогов и его собственная статуя появится на пятом этаже рядом с Борисом Бестолковым. Вот и будут, как два глупца, таращиться друг на друга.

Все. Надо заканчивать с этой Лавгуд. Ну назвала она его своим «другом», ну и что такого? Как раз таки это сам Теодор выглядел сумасшедшим, когда начал наблюдать за ней. Ну вот зачем ему все это? Жил бы себе спокойно. Но нет. В него вдруг вселился дух истинного гриффиндорца. Потому что только те могли попадать в самые идиотские ситуации, когда совали свои длинные любопытные носы куда не положено. Какое Теодору дело до того, с чего вдруг Лавгуд назвала его «другом»?

Именно так Теодор себя и уговаривал наконец прекратить следить за Лавгуд, пока шел в сторону подземелий Слизерина. Вот только порой бывает очень трудно прислушаться к доводам голоса разума.

И в тот единственный свободный и тихий день Теодор так и не смог насладиться чтением зельеварческого журнала «От капли до чуда». Потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на статье Эриха Гликена, он то и дело мысленно возвращался к образу Луны Лавгуд, стоящей у окна того коридора. К тому, как солнечные лучи золотистыми бликами рассыпались по ее волосам.

Ну что за напасть? Скажите на милость, вот откуда взялся этот внезапный интерес к Лавгуд?

После этой встречи Теодор окончательно и бесповоротно сошел с ума. По-другому и не скажешь.

Теодор стал искать ее взглядом все чаще. Он заметил, что, поправляя волосы, она всегда улыбается. Он видел, как она морщила нос и поднимала глаза к небу, на котором не было ни единого облачка, а после говорила, что чувствует приближение дождя. Ну точно странная. Правда, пару раз после таких заявлений дождь действительно начинался. И остальным не было дела до того, что «полоумная Лавгуд» вдруг предсказала дождь, а вот Теодору отчего-то было.

Иногда он, проходя мимо, слышал, как та, сидя за столом в библиотеке, то ли шептала себе под нос строчки из книг, то ли разговаривала с невидимыми собеседниками. Небось, со своим шушелем вела беседу.

Да. Теодор и сам до конца не мог поверить в то, что запомнил название этого существа, которого, к слову, он так ни разу и не видел. Наверное, как и все остальные студенты Хогвартса.

Впрочем, он и не искал. Даже не пытался.

Интересно, а знал ли Дамблдор, что под каменными полами замка обитало это существо? Вдруг это все-таки шушель воровал швабры Филча, а близнецы Уизли, которых завхоз дкже после их выпуска проклинал чуть ли не каждый день, были тут совсем ни при чем?

Но Теодора беспокоило совсем не это. Еще несколько месяцев назад он бы только закатил глаза, наблюдая за странностями чудаковатой Лавгуд, а сейчас что? Правильно! Сейчас его это даже забавляло.

По ночам, лежа в постели и глядя в темный потолок, Теодор пытался убедить себя, что это не одержимость. Что он просто наблюдает. Из любопытства. Конечно. Ведь Луна была загадкой, а он любил разгадывать загадки. Но чем дольше он следил за ней, тем больше от него ускользал смысл всего этого.

Кажется, вопрос о том, почему она назвала его своим другом, давно отошел на второй план. Если не еще дальше.

Но тогда почему Теодор все продолжал наблюдать за Лавгуд, мысленно выделять ее привычки, подмечать детали, которые раньше бы просто пропустил, и даже иногда мысленно называть ее по имени? Что вдруг изменилось?

«Если не присмотреться, ничего не удастся увидеть», — то и дело крутились в его голове слова Лавгуд. Вот только что именно он все эти месяцы пытался разглядеть, Теодор и сам не знал.

Май в этом году выдался на редкость жарким. Теодор, желая спрятаться от палящего солнца, устроился в тени старого дуба, прислонившись спиной к его шершавому стволу. Теплый ветер не приносил с собой никакой прохлады и облегчения, только лениво перебирал листья на верхушке дерева и отбрасывал на траву причудливую мозаику из теней.

В руках Теодор держал книгу о самых опасных зельях, которые использовали шумерские жрецы при проведении погребальных ритуалов. Вот только он никак не мог сосредоточиться на тексте. Пробегал взглядом по строкам, но смысл их то и дело ускользал от него, потому что Теодор постоянно цеплялся за случайные детали вокруг себя: за стрекозу, быстро промелькнувшую совсем рядом, за тихий смех внизу у Черного озера.

Там, на берегу, расположились десятки студентов. Конечно, в такую погоду в замке никто не хотел оставаться. Отчего-то в его древних каменных стенах в такую погоду было еще труднее дышать, чем на улице. А потому ученики Хогвартса готовились к предстоящим экзаменам либо на лужайке во внутреннем дворе, либо же у Черного озера.

Теодор лениво скользнул взглядом по тем студентам, которые устроились неподалеку. Вот Мэтти Дэвис, слизеринец с четвертого курса, нетерпеливо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, а следом и еще одну. Рядом с ним сидела какая-то когтевранка, которая закатила рукава блузки до локтей и, встряхнув длинными темными волосами, снова склонилась над книгой. На огромном камне неподалеку от них сидел пуффендуец, который ослабил галстук и время от времени проводил ладонью по шее.

Все готовились к экзаменам: кто-то разложил свитки прямо на камнях, кто-то устроился в тени редких деревьев, а кто-то, не выдержав, стянул мантию и бросил ее рядом, оставшись в одной рубашке.

И тут он заметил ее. Лавгуд стояла чуть поодаль, запрокинув голову, и внимательно разглядывала одну из верхних веток соседнего дуба. Ее светлые волосы слегка растрепались, а мантия неаккуратно съехала набок.

«Забавная», — пронеслось в голове Теодора.

Так. Стоп. А эти мысли еще откуда взялись?

Теодор резко отвернулся, и не успел он снова опустить глаза в книгу, как заметил Крэбба и Гойла, которые маячили неподалеку и вели себя весьма и весьма подозрительно. Они перешептывались, хихикали и, как маленькие дети, тыкали своими толстыми пальцами в сторону Луны.

Теодор, крепко стиснув в правой руке уголок книги, ненавидящим взглядом уставился прямо перед собой. Он почувствовал, как обжигающая волна начала опасно подниматься откуда-то глубоко изнутри и стремительно нестись вверх по венам, быстро пульсируя где-то в черепе.

В детстве с ним очень часто случались вспышки неконтролируемой магии. Особенно в такие минуты, когда он злился. Однажды старый домовик, служивший не одному поколению Ноттов, не дал ему откусить кусок свежеиспеченного ягодного пирога до обеда, причитая что юный господин так перебьет аппетит. Не прошло и секунды, как перепачканный в муке много раз штопанный передник эльфа вспыхнул. А ведь он стоял очень далеко от печи.

Это был не первый странный случай, который произошел с Теодором. Но именно тогда он узнал, что такое неконтролируемые вспышки магии, потому что подслушал разговор отца и их семейного колдомедика. Тот советовал на протяжении месяца поить Теодора отваром мятных корней и жаброслей. Услышав это, мальчик скривился. Его едва не вырвало, когда лекарь запихнул в него ложку этого отвратительного зелья. Пить эту гадость на протяжении недели он точно не хотел.

И тогда Теодор пообещал самому себе, что научится контролировать это. Сам. Без помощи дурацкого зелья из корней мяты и жаброслей.

И он действительно с годами неплохо поднаторел в сдерживании этих внезапных вспышек магии. Обычно такое прекращается, когда детям исполняется одиннадцать и они отправляются в Хогвартс, но с Теодором все было по-другому.

На первом курсе он поджег балдахин кровати Малфоя, когда тот отпустил не особо безобидную шутку в его адрес. Был еще один неприятный случай с котлом на уроке зельеварения, правда, Теодор не помнил точно, что послужило причиной такого серьезного гнева.

С возрастом эти вспышки неконтролируемой магии стали проявляться все реже. Теодор научился бороться с гневом. В минуты, когда он злился, он прекрасно знал, что следует мысленно произнести самому себе, чтобы все-таки успокоиться. Потому что случайно подпалить старинные гобелены, украшавшие стены Большого зала, не хотелось. Дамблдор тогда наверняка выставил бы отцу счет на кругленькую сумму. И, конечно, хранилище Ноттов в Гринготтсе от этого не обеднело бы, но вот расстраивать отца совсем не хотелось.

Раньше у Теодора получалось справляться с гневом. Но почему же сейчас все было по-другому?

— Читаешь книгу вверх ногами? — сквозь противный звон в ушах услышал он насмешливый голос Забини откуда-то справа. — Оригинально.

Теодор, чуть нахмурив брови, покосился на фолиант, острый уголок которого он все это время крепко стискивал в руке.

А Забини оказался прав. Теодор действительно держал книгу вверх ногами. Но до этого он же читал ее, когда бы он успел ее перевернуть?

Проклятье Салазара.

— Я не заметил, — буркнул Теодор и резко захлопнул ее.

— Ты какой-то бледный, — сказал Блейз.

А ему-то какая разница? Чего он лезет?

Крэбб и Гойл тем временем уверенно приближались к Лавгуд. Их шутки становились все громче и язвительнее. О Мерлин, кажется, эти двое остолопов даже не догадывались, что рядом с водой слышимость куда лучше.

И тут Гойл, раздувшись от собственной значимости, вытащил палочку и пробормотал что-то о «маленьком представлении». Крэбб поддержал его глумливой ухмылкой.

Теодор почувствовал, как гнев снова начал уверенно закипать внутри. Это плохо. Очень плохо. Старинных гобеленов здесь, конечно, не было, но это не означало, что, случайно устроив пожар вокруг себя, он избежит наказания.

А гнев так никуда и не уходил. Он продолжал обжигающей и удушающей волной растекаться внутри.

Проклятье Салазара.

— Ты куда? — удивленно спросил Блейз, когда Теодор вдруг так резко подскочил ноги, что едва не зацепился за полы собственной мантии и не рухнул носом в лужайку. — С тобой точно все в порядке?

— В полном, — отмахнулся он.

— Ты побежал писать мое эссе? — услышал он за спиной все тот же насмешливый голос Блейза.

Да чтоб его гиппогриф растерзал.

Иногда нахальство Блейза переходило все границы. Теодор обещал ему помочь с эссе по зельеварению. Помочь. Не написать за него. Но почему-то Блейз воспринимал это именно так.

Теодор ничего не ответил.

Вместо этого он стремглав понесся в сторону соседнего дуба.

— Да что с ним? — услышал он за спиной голос Блейза.

— А ты разве не знаешь?.. — а вот этот уже принадлежал Пэнси. Теодор ее сразу узнал.

Но Теодор не остановился. Не замер даже на долю секунды. Зачем? Все, что рассказывает Пэнси, не больше чем гнусные сплетни.

Но разве сейчас это имело значение? Конечно, нет. Сейчас перед ним стояла другая задачка: остановить Крэбба и Гойла!

И вот как, скажите на милость, ему это сделать?

А Луна все так же стояла, будто не замечая угрозы, или, что было куда вероятнее, просто не придавая этому значения. Это ее извечное спокойствие сейчас особенно раздражало.

Оставалась всего пара шагов. Теодор покосился на свою палочку, которую крепко стискивал в руке, потом снова на Луну, а после на этих двух горных троллей, что опасно наступали на нее.

— Эй, чудилка! — услышал он голос Гойла, когда подошел ближе. — Опять ищешь своих морщерогих кизляков? — произнеся это, он противно загоготал.

И как только ему хватило мозгов запомнить это и выговорить?

— Они не любят, когда их так называют, — спокойно сказала Лавгуд, повернувшись к ним.

— Какая прелесть, — прыснул Крэбб. — Может, тебе вообще в Запретный лес переселиться? Там тебе самое место.

— Оставьте ее, — выкрикнул Теодор, встав между ними и Лавгуд и загораживая ту собой. Голос не дрогнул. Руки не задрожали. Это было так странно.

— Чего тебе, Нотт? — фыркнул Крэбб. — Проваливай. Иди книжки свои читай.

— Удивлен, что ты знаешь, что такое книги, — хмыкнул Теодор.

— Вали отсюда, — выплюнул Гойл.

— Нет, — спокойно, но твердо произнес Теодор. — Вы валите отсюда.

— Откуда столько смелости, Нотт? — зычно хохотнул Крэбб.

— Хочешь проверить? — хмыкнул Теодор и переложил палочку в руке так, словно готовился швырнуть первым заклинанием.

Крэбб снова фыркнул, словно хотел возразить, но встретился взглядом с Теодором и, нахмурив брови, чуть попятился. Что? Неужели испугался? Неожиданно.

Гойл же замешкался и опустил свою палочку, но все еще пытался сохранить браваду:

— Да мы просто пошутить хотели. Чего ты взъелся, Нотт?

— Полагаю, что шутки должны быть смешными, — холодно процедил Теодор.

— Крэбб! Гойл! — послышался знакомый капризный голос. Они одновременно повернули головы вправо.

Там, у дуба, под которым еще пару минут назад сидел Теодор, остановился Малфой. Блейз и Пэнси, стоявшие за ним, внимательно наблюдали за развернувшейся любопытной сценой и оживленно перешептывались между собой. Теодор почувствовал, как его уши начали краснеть. Вот же проклятье. Теперь Пэнси, конечно же, расскажет обо всем Дафне, а та придумает столько нелепых и абсурдных деталей, что уже завтра весь Хогвартс будет судачить о том, что он сцепился с Крэббом и Гойлом в магической дуэли и даже применил Непростительные заклинания.

Повезет, если эти слухи не дойдут до преподавателей. Не хотелось бы какого-нибудь разбирательства с аврорами из того, к чему Теодор даже не был причастен.

— Ну и чего вы там стоите? Я вас уже почти час ищу по всему замку! — Малфою оставалось только топнуть ногой, чтобы точно походить на капризного и избалованного ребенка.

— Давайте, — усмехнулся Теодор, снова повернув голову к ним. — Бегите, верные псы, к своему хозяину.

— Еще слово, Нотт, — прошипел Крэбб, стиснув кулак и угрожающе выставив руку вперед. Его одутловатое лицо стало покрываться красными пятнами. — И ты пожалеешь.

— Оставь его, — буркнул Гойл. — Идем уже.

На мгновение повисла напряженная тишина. Секунда. Две. А потом Крэбб буркнул что-то неразборчивое, и оба, одинаково ссутулив плечи, побрели прочь, то и дело бросая на Теодора недовольные взгляды.

Не успели они, как два провинившихся домовика, подойти к Малфою, как тот резко развернулся и зашагал прочь. Крэбб и Гойл, разочарованно переглядываясь между собой, послушно поплелись за ним. А следом потянулись и остальные: Пэнси, все еще фыркающая от смеха, и Блейз с видом человека, который предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.

Когда они скрылись из виду, Теодор выдохнул, сам не заметив, как задержал дыхание. Он быстро огляделся по сторонам. Никто из студентов, устроившихся на берегу Черного озера, даже не смотрел на них.

Хорошо. Быть может, в байки Пэнси и Дафны никто не поверит.

— Они не злые, — вдруг произнесла Лавгуд.

Серьезно? «Они не злые»? Это все, что она может сказать? Да уж, эта девчонка куда более чудна́я, чем он уже думал.

— Может быть, — хмыкнул Теодор, медленно повернув к ней голову.

Спорить с Лавгуд совсем не хотелось. Сейчас особенно. Потому что он чувствовал, как его начало немного потряхивать после стычки с Крэббом и Гойлом. Конечно, ведь впервые за шесть лет Теодор посмел пойти против них. И все ради кого? Морщерогих кизляков или же Лавгуд?

— Ты должен это увидеть, — вдруг заявила она и, восторженно улыбнувшись и схватив его за руку, потащила ближе к дереву.

Вот же ненормальная. И что на нее только нашло?

— Ты что делаешь? — недоверчиво спросил он, позволяя Лавгуд себя увести.

— Я хочу показать тебе кое-что особенное.

Кое-что особенное? Да она точно не в себе!

— Ну и что же это? — с присущим ему скепсисом в голосе произнес Теодор.

— Отсюда открывается отличный вид на закат, — она кивнула на старый дуб.

Стоп. Что? Закат? Нет, конечно, Теодору нравилось наблюдать за тем, как солнце медленно склоняется к горизонту и окрашивает небо в самые разные оттенки, но обычно он делал это, забираясь на Астрономическую башню, но точно не дерево.

Нет. Лавгуд определенно была не в себе.

Теодор посмотрел на дуб, потом на нее, и в голове пронеслось только одно: «Безумие какое-то. Я же не глупый первокурсник, чтобы лазить по деревьям».

— Ты шутишь, — сказал он. — Мне уже не десять лет.

— Это не проблема, — возразила Лавгуд, уже подступая к широкому и мощному стволу. — С земли ведь не видно самого интересного.

Теодор лишь фыркнул, но взгляд сам собой скользнул вверх. Сквозь густую листву пробивались косые лучи, окрашивая все вокруг в медово-золотые тона.

Быть может, в любой другой ситуации он бы и оценил эту причудливую игру света, но сейчас Теодор только с ужасом разглядывал старый широко раскинувшийся дуб.

А Лавгуд тем временем, продолжая восхищенно улыбаться, ловко ухватилась за нижнюю ветку. Она двигалась легко, уверенно и даже грациозно, что ли. Теодор смотрел, как она поднимается, быстро перебирая руками, и в груди что-то неприятно кольнуло. Что это? Раздражение? Зависть?

«Ладно, — подумал он, до противного скрипа стиснув зубы. — Только в этот раз».

— Это чистое безумие, — недовольно пробормотал Теодор. Он стянул мантию и, аккуратно сложив ту, опустил на траву рядом с собой. — Если я сломаю ногу, так и знай, я попрошу мадам Помфри, чтобы ты ухаживала за мной.

— А мне нравятся леденцы в Больничном крыле, — ответила Лавгуд, продолжая карабкаться наверх.

Леденцы в Больничном крыле? За шесть лет учебы Теодору не раз доводилось оказываться в этих стенах, но он впервые слышал о том, что мадам Помфри держала у себя хоть какие-то сладости. Обычно целительница только всплескивала руками и причитала, когда студенты Хогвартса приходили к ней с невозможной зубной болью после того, как потратили десятки галлеонов в «Сладком Королевстве».

— О Мерлин, — проворчал Теодор. — Лезть на дерево. В моем-то возрасте.

Возможно, сейчас он прозвучал как дряхлый старик, но согласитесь, шестикурсник, взбирающийся к верхушке дуба со стороны выглядит по меньшей мере странно.

Теодор ухватился за ту же ветку, что и Лавгуд еще пару мгновений назад, и резко подтянулся наверх. Дерево протяжно скрипнуло, кора неприятно царапнула пальцы, и на секунду Теодору показалось, что он совершает самую нелепую ошибку в своей жизни.

Откуда-то сверху донесся тихий и спокойный голос Лавгуд:

— Чуть левее. Там ветка покрепче. И не смотри вниз, если не хочешь передумать.

Теодор только усмехнулся в ответ и полез дальше. С каждой секундой страх уступал место азарту. Он вдруг осознал, что давно не делал ничего просто так, без какого-то строго определенного плана, без оглядки на то, что подумают или скажут окружающие.

Разве теперь это имело значение?

Наконец Теодор добрался до широкой развилки из веток, где можно было удобно сесть, прислонившись спиной к стволу. Лавгуд уже устроилась справа, спустив ноги, и смотрела вперед, туда, где солнце медленно опускалось к линии горизонта, окрашивая небо в местами бледные оттенки алого и пурпурного.

— Видишь? — улыбнувшись, спросила она.

Теодор хотел было снова проворчать, что это полнейшее безумство, но слова комом застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул и уселся удобнее.

Кажется, впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать полной грудью.

Какой же абсурд. Теодор Нотт сидел практически на самой верхушке старого дуба и любовался закатом в компании Луны Лавгуд. Если бы ему еще месяц назад кто-то рассказал об этом, Теодор бы ни за что не поверил. Это же какая-то нелепость. Права все-таки была бабушка, у Великого Мерлина весьма сомнительное чувство юмора.

Но, надо признать, это даже начинало нравиться Теодору.

---

1) «Это не прилично, молодой человек» (франц.)

Вернуться к тексту