Служба не кончена (джен)

Храм бога войны рыцарь увидел раньше самого города: храм стоял на холме над излучиной реки, и вечернее солнце жгло его бронзовую кровлю так, что казалось — холм увенчан не храмом, а костром. Рыцарь ехал сюда третью неделю и, увидев, придержал коня и снял шлем.

Говорили об этом храме всякое, и всё — вполголоса. Что служба здесь не прерывалась ни разу за четыреста лет. Что списки павших читают тут вслух от весны до весны и ни одно имя не пропадает. И что здешнему Первосвященнику — не каждому, не всякому, а вот именно этому — случается говорить с божеством напрямую. К нему рыцарь и ехал: весной ему предстоял первый боевой поход.

Пошлину у ворот он заплатил не торгуясь — за вход, за свечу, за поминание рода. Служка с постным лицом объяснил, что Первосвященник нынче принимает сам, но приём — лишь до полудня, и список давно полон. Серебряная монета перешла из ладони в ладонь и пропала, как не было её, и в списке чудесным образом сыскалось место.

Покои, куда его провели, были просторны и строги. По стенам висели щиты — старые, побитые, с вмятинами от настоящих ударов, и рыцарь с трепетом понял, что это не убранство, а память. Сам Первосвященник — высокий сухой старик в белом — стоял у налоя, и было в нём столько тихой силы, что рыцарь преклонил колено прежде, чем об этом подумал. А в стороне, в нише у окна, сидел ещё один человек — немолодой, в простой одежде без единого знака сана. Помощник, решил рыцарь, и тотчас забыл о нём.

Он назвал себя и просил благословить его перед походом. Старик в белом выслушал не перебивая. А потом — рыцарь не сразу поверил глазам — вопросительно оглянулся на человека у окна.

Тот подумал немного и спросил, не вставая, голосом негромким и будничным:

— Дед твой — не тот ли, что на Гремучей переправе, когда мост уже горел, держал правое крыло?

— Тот, — сказал рыцарь. — Он самый.

— А отец, стало быть, после Лисьего оврага в седло так и не сел?

— Не сел. Ходит с палкой. — Голос у рыцаря отчего-то охрип: про овраг отец не рассказывал почти никому, даже родне.

Человек у окна кивнул — не ему, Первосвященнику. И тот послушно возложил на склонённую голову обе ладони, лёгкие и горячие:

— Ступай и не беспокойся, воин. Ты услышан.

Только на лестнице, на четвёртом десятке ступеней, рыцарь понял, на кого оглядывался Первосвященник, прежде чем благословить. Понял, кто единственный на всём свете мог знать и про горящий мост, и про отцову палку. Ноги под ним сделались чужими, остаток ступеней он одолел, держась за стену, коня во дворе нашёл не сразу, а найдя — обнял за шею, как брата. Домой он выехал счастливейшим человеком этой земли.

Дверь затворилась.

Хозяин покоев послушал, как стихают шаги на лестнице, задвинул щеколду и полез под стол. Из потайного гнезда под столешницей явились на свет две чаши и бутыль тёмного стекла.

— Приём до полудня, — сказал он, разливая вино. — Являешься когда вздумается, а дурная слава — мне. Скажут, что средь бела дня запираюсь и пью неведомо с кем.

— Скажут — с богом, — сказал бог войны, перебираясь от окна к столу. — И ведь не соврут.

— Эти-то не соврут. Они ещё и приукрасят… Чего сбежал?

— Праздник у нас. Поэт один воспел сад своей возлюбленной. Теперь Красавица вопит, что хвала — деве, Хозяйка Зелени — что саду, обе требуют суда, а судьёй хотят меня. Я и ушёл, пока цел.

— А поэт что?

— А поэт в запое. Ему хуже всех: его теперь любят обе.

— Рассудил бы, делов-то.

— Им не суд нужен, им зрителей подавай. Рассудишь — обе в тот же час помирятся. Против судьи.

— А остальные ваши что ж?

— Ставки делают.

— Тьфу.

— Не плюйся. У нас все такие, не только эти две. Кто тысячи лет при одном деле — тот весь такой. У вас хоть смерть есть, мириться торопит. А у нас и той не завели.

Выпили.

— Ну а твоё — как?

— А что моё? Войны… — Гость повёл плечом. — Три сейчас.

— Хорошие?

— Одинаковые. Наперёд знаю, чем какая кончится. И какая после начнётся.

— И не скучно?

— Скука, отче, это когда ждёшь, что кончится. А это не кончится.

Больше про своё он говорить не стал, а расспрашивать было всё равно что справляться у мельника, хорошо ли нынче шумит вода. Так что заговорил про старуху.

— ...третий месяц ходит. Ставит свечу — тебе, заметь, защитнику и заступнику, — и молится о здравии козы. Послушникам я смеяться запретил. Она говорит: Воин — бог серьёзный, не то что эти.

— Умная женщина, — сказал бог. — Что коза?

— Поправилась.

— То-то же, — сказал Воин с таким удовлетворением, будто лично за ту козу в строю стоял.

Потом был послушник Ешка, продающий паломникам щепки от копья бога войны. Занедорого, по медяку щепка.

— Я бы и не дознался, да он дурак честный: щепки строгал не абы откуда, а из храмовой ограды. Для правдивости, говорит.

— Из ограды?

— Из ограды.

— Ну хоть не из ворот... К слову: у копья моего древка отродясь не было.

— Об этом я ему говорить не стал. Зачем сироте лишнее знание.

Смеялись оба — тихо, по-стариковски, хотя старик за столом был один.

— Парень-то этот, — вспомнил Первосвященник. — Что ему выйдет?

— Хорошо ему выйдет. — Воин отставил чашу. — Весной пойдёт с князем на Стрежев. Сразу же вызовется в первую волну, на стену полезет раньше лестницы — к лету о нём сложат песню, дрянную, но громкую. А после осады сойдётся в поле с одним всадником, и попортят они друг друга крепко: нашему — колено, тому — плечо. Отвоюются оба, подчистую.

— Всадник этот, стрежевский...

— Наш. Из храма, что у них над бродом. Его тем летом благословляли. Хороший парень, виноградник заведёт.

Первосвященник кивнул и ничего не сказал. За сорок лет при храме он привык, что благословение бога редко даёт то, о чём просят.

— А наш, значит, с коленом.

— С коленом, с женой и с двором. Отстроит отцов дом, наплодит сыновей, будет хромать на погоду и до самой смерти рассказывать, как его благословлял сам Воин. И заметь: ни в одном слове не соврёт. Славы ему — одна весна. Жизни — под шестьдесят лет. Я таких благословений, отче, раздал на своём веку куда меньше, чем хотелось бы.

Он говорил ровно и буднично — так пересказывают чужую тяжбу — и, договорив, потянулся за бутылью.

Хозяин слушал и кивал. А потом поднял глаза — и взгляд у него, несмотря на позднее время и почти пустую бутыль, был внимательный и совершенно трезвый.

— А тебя?

— Что — меня?

— Тебя бы кто так благословил. Согласился бы?

Гость посмотрел в свою чашу. В чаше было темно.

— Я… — начал он и не закончил.

Где-то внизу, в трапезной, уронили что-то жестяное, и долго было слышно, как оно катится.

— Я тебе рассказывал, — старик крякнул и взялся за бутыль сам, — как у нас давеча колокол треснул? Звонарь-то наш глухой совсем. Звонил себе, звонил и дозвонился: колокол пополам, а он и не слышит — машет. Снимали его всей толпой, так он отбивался: служба, кричит, не кончена! И вот что он, по-твоему, сказал, когда ему в самое ухо прокричали, что колокола больше нет?

— Кто?

— Звонарь!

— А... — бог вернулся откуда-то издалека. — Ну?

— Наконец-то, говорит, звук пошёл чистый!

Бог рассмеялся — чуть позже, чем следовало, но искренне. Отсмеявшись, помолчал.

— А звонарь твой что ж теперь?

— Звонит. Колокол заново отлили, он и звонит. Ему-то что.

— Вот и я звоню, — сказал Воин и сам потянулся к бутыли.

За окном совсем стемнело. Свечей не зажигали: гость понемногу светился сам — чуть-чуть, как летнее небо на севере, — и на две чаши этого света хватало.

Когда Первосвященник потянулся к бутыли, по счёту уже неизвестно какой, на чашу его легла ладонь.

— Это что-то новенькое, — сказал он, изучив помеху.

— Первосвященнику, — сказал бог, — похмельным верующих принимать невместно.

— Приём до полудня. Просплюсь.

— Вот и проспись.

Гость поднял его из-за стола легко, как ребёнка, и повёл. В коридоре им попался послушник со свечой. Увидев идущих, он вжался в стену и уставился в пол так старательно, что сливался с ней в одно целое.

У поворота, за которым начинались его покои, Первосвященник высвободил локоть.

— Дальше сам дойду.

— Уверен?

— Я по этому храму сорок лет хожу. Хаживал и потемнее.

Воин посомневался — видно было, что посомневался, — но уступил. Стоял у поворота и смотрел, как старик идёт по коридору: рукой держась за стену, но с прямой как палка спиной.

Потом обернулся к послушнику:

— Не беспокоить, пока не отдохнёт.

Послушник закивал — часто, как куры клюют. А когда отважился поднять глаза, в коридоре он был один, и шагов ни в одну сторону, ни в другую, сколько он ни вслушивался, слышно не было.

В своей комнате — узкой, с лавкой, столом и ларём, против приёмных покоев почти нищей — Первосвященник долго стягивал сапоги и думал, что завтра надо будет... что-то надо будет завтра. Он уже примерился задуть свечу… и не задул. Посидел. Потом вздохнул, как вздыхает человек, уступающий искушению, о котором знает всё, открыл ларь и вынул стопку листов. На верхнем стояло крупно: "Вера человеческая и вера божественная".

Надо было записать, пока не забылось. Про поэта и двух хозяек одного сада. Про козу — ту, что поправилась. Про два благословения, здешнее и стрежевское: колено и плечо, двор и виноградник.

Писал он недолго. Потом подумал — и приписал внизу ещё одну строку, совсем короткую. Присыпал песком, убрал листы в ларь, задул свечу и лёг.

Наутро была служба.