Тысячи форм я сменил (джен)

Тысячи форм я сменил, пока не обрел свободу,

Эльфы пришли по льду; лед превратился в воду.

Тысячи принял я форм, пока не обрел дыханье.

Общая наша боль в небо летит стихами.

Общая наша боль, боль, где Любовь — не светит.

Ветер, веселый бог, двери срывает с петель,

И, разметая сор, воет печальным гимном...

Скоро начнется шторм. Я в этом шторме сгину.

Было когда-то так, что и беды — не ждали,

Пел я о том, как свет в дикой траве блуждает,

Пел я о том, как дом пахнет вином и медом.

Тысячи строк я сплел, и думал, что стал — свободным.

Только пришла беда, стала призывом песня -

Надо идти — туда. Надо идти, хоть тресни!

Черных голов поток, в плаче глаза большие, —

Так и пошли толпой, как заодно решили.

Новый восстал огонь в сердце моем из праха.

Пел я о том, как врагов надо разить без страха.

Думал о том, что боль нам не страшна, о братья.

И песни были под стать, и братья стали под стать им.

Тысячи лет прошло, в душу вошла усталость.

Тысячи строк я сплел, ни одной не осталось.

Уголь порос золой; ржой поросли доспехи.

На подолах плащей мы латали прорехи.

Стоптанные сапоги, вечная скорбь на лицах...

И на могилы клал я розы, словно гостинцы.

По просторам и весям кислое племя бродит...

И каждый угрюм и невесел, и думает, что — свободен.

Вот и настали дни, когда ушло все живое.

Остались мы с братом одни. Всего-то осталось — двое.

И — клятва, что нас своей железной рукой держала...

Мы все же решились пойти, и взяли лишь два кинжала.

К тому, что было в шатре, нам лучше б не прикасаться...

Только под утро к реке спустились два оборванца,

Свобода! Свобода! Свет! За годы боли и муки!

Мы сжали звезды в горсти, и они обожгли нам руки.

Брат мой шагнул в огонь, не в силах выдержать это.

И я остался один, и все мои песни спеты.

Только последнюю песнь швырну, словно камень в воду:

Тысячи форм я сменил, пока не обрел свободу.

Грустные-грустные звезды дрожали возле причала.

На сумрачных берегах печальная песнь звучала.

И девочка подошла, бела и черноволоса

И смотрела на то, как то плачет он, то смеется.

И ей было жаль его, того, кто обрел свободу

Она не знала о том, что случилось с его народом,

Она не знала, кто он, и, наверное, к счастью.

Лишь подошла к нему, и он замолчал тотчас же.

И он посмотрел в глаза ей, в глаза ребенка

И она сказала: тебе, наверное, больно.

Тебе, наверное, холодно, больно, мокро.

И на войне убили всех тех, кто тебе был дорог.

И он ничего не ответил, а лишь тяжело поднялся

И улыбнулся, как мог, и взгляд его глаз был ясен.

Она сказала: пойдем, провожу тебя в дом, мы тебя накормим

А после положим спать. Ты, должно быть, хочешь покоя.

И она повела его в дом, в то маленькое селенье —

Его построили те, что остались. И не жалели.

И он остался. И спал, и плакал, и пел им песни

О тех, что хотели идти. Им надо было, хоть тресни.

И сам он тоже пошел, когда время его настало.

И брошенная им звезда из самых глубин блистала.

И, говорят, до сих пор, сокрытый, он где-то бродит.

Зачем этот мир тому, кто теперь навсегда свободен?