Записки из Северной башни (гет)

Восстановленный Хогвартс пах иначе, заметила Гермиона, когда зашла в Большой зал. Не гарью, как в первые недели после битвы за Хогвартс. Не свежей древесиной и не магией восстановительных чар, как летом. Теперь в замке снова пахло старым камнем, пергаментом и дождем, который с завидным упорством барабанил по стеклам высоких окон.

Жизнь постепенно возвращалась.

Студенты, как и раньше, жаловались на количество домашнего задания, смеялись в коридорах, спорили в Большом зале. Вечерами гостиные факультетов гудели разговорами, а библиотека едва успевала принимать всех желающих подготовиться к занятиям. Словно все старались как можно быстрее влиться в это мирное время и наслаждаться жизнью, чтобы забыть все ужасы войны. И если посмотреть со стороны на окружающих, то можно подумать, что война закончилась много лет, а не несколько месяцев назад.

Но только иногда возникшая тишина выдавала правду. Пустые места за факультетскими столами, фамилии в журнале, напротив которых больше никто не поставит отметки. Случайные взгляды преподавателей, задержавшиеся на пустых партах дольше обычного. Некоторые портреты так и не вернулись на стены — их холсты были уничтожены во время битвы, и пустые места между рамами выглядели почти так же печально, как фотографии на мемориале. И все равно за фасадом безмятежности каждый хранил боль и горе по своим погибшим друзьям и родным. Невилл больше не любил громкие звуки, стал едва заметно вздрагивать при них и инстинктивно сжимать палочку. Ханна стала меньше смеяться: когда-то ее звонкий смех был слышен почти через весь Большой зал. Джинни же вернулась в квиддич. Она тренировалась с прежним упорством, летала быстрее большинства игроков и почти всегда выглядела уверенной. Но стала все чаще подолгу сидеть на трибунах после тренировок. Они всегда будут помнить о них и вспоминать только хорошее. Даже слизеринцы изменились. Исчезли высокомерные взгляды через Большой зал, не было больше насмешек или показного превосходства. Они теперь не держались особняком. Теперь сидели молча, переговариваясь между собой, и то вполголоса. Ведь некоторые из них тоже потеряли своих друзей и родных. Кто-то родителей, кто-то братьев или сестер, а кто-то фамильную гордость, которая теперь считалась обвинением. И между факультетами возникло странное перемирие. Ведь многие уже поняли, что после войны глупо делить людей на "своих" и "чужих". По ночам коридоры становились необычайно тихими, часы отбивали каждый час особенно гулко, словно сам замок прислушивался к дыханию учеников, и казалось, что громкие разговоры были неуместны.

Гермиона поняла, что Хогвартс до сих пор помнит и не забудет никогда, как много волшебников погибло здесь.

* * *

Утро в Большом зале начиналось так же, как и сотни раз до этого.

Зачарованный потолок отражал серое сентябрьское небо, а эльфы бесшумно пополняли факультетские столы горячей кашей, свежей выпечкой и фруктами. И казалось, что всё вернулось на круги своя, но на деле все изменилось. Никто не кричал через весь зал, не спорил о предстоящем матче и не смеялся слишком громко. Даже первокурсники, по сути, самые шумные обитатели замка, вели себя тише.

Гермиона же, как обычно, сидела между Гарри и Роном и читала книгу по трансфигурации, а рядом остывала чашка кофе. Она не слышала разговоров и запаха выпечки вокруг.

— Ты опять не спала? — негромко спросил Гарри, отложив в сторону вилку.

Она оторвала взгляд от книги.

— Спала.

— Часа три?

Гермиона пожала плечами.

— Уже прогресс.

Рон на это лишь фыркнул, но в голосе не было насмешки.

— Если будешь жить на одном кофе, то мадам Помфри заключит тебя в больничное крыло.

На это Гермиона лишь устало улыбнулась.

— Она мне уже угрожала.

— И что же ты ответила?

— Что у меня слишком много домашнего задания.

— Я даже не сомневался в этом, — пробормотал Рон и подвинул ей тарелку с еще горячими тостами. — Вот, поешь хотя бы.

Она автоматически взяла один, но продолжала смотреть в книгу.

— Гермиона.

— М?

— Ты одну страницу уже десять минут читаешь.

Она опустила взгляд на страницу.

Действительно.

Глаза бегали по строчкам, но смысл ускользал. Мысли снова и снова возвращались к спискам погибших, которые она помогала составлять Министерству летом. Некоторые имена до сих пор всплывали неожиданно в голове.

— Просто устала.

Гарри и Рон между собой переглянулись. Они понимали, что усталость связана не с учебой, но промолчали.

И через несколько секунд Рон стал рассказывать, что Симус еще до начала урока зельеварения успел случайно взорвать котел, а Гарри пытался убедить, что это его новый рекорд, и Гермиона впервые за утро слегка улыбнулась. Такие разговоры нужны были не для того, чтобы обсуждать, происходило ли что-то смешное, а для того, чтобы на несколько минут забыть, что за пределами Большого зала мир никогда не будет прежним.

* * *

После уроков большинство студентов разошлось по факультетским гостиным. Кто-то обсуждал домашнее задание, кто-то планировал поход в Хогсмид в ближайшие выходные, а кто-то отправился тренироваться на квиддичном поле.

Гермиона пошла в библиотеку. Стоило ей только открыть тяжелые дубовые двери, как запах книг, пергаментов и чернил встретили ее, как старого друга.

Мадам Пинс сразу заметила ее.

— Мисс Грейнджер, — обратилась к девушке библиотекарь, не поднимая головы от регистрационной книги. — Архив открыт. Только будьте осторожнее с рукописями северного сектора. Они пострадали больше, чем стены замка.

— Конечно, мадам Пинс.

Профессор Макгонагалл еще в начале учебного года попросила Гермиону помочь разобрать книги, которые тоже пострадали в битве. Многие книги нашли под завалами, некоторые потеряли страницы, а другие намокли. И для Гермионы это был шанс вернуть школе то, что она потеряла. И вот за неспешной работой время пролетело незаметно. За окном стали сгущаться сумерки.

Вот последние лучи солнца окрашивали витражи в медно-золотой цвет, а библиотека постепенно пустела. Студенты один за другим сдавали книги и уходили, и вскоре остались только Гермиона, мадам Пинс и шуршание перелистываемых страниц.

Когда часы пробили восемь часов, Гермиона устало протерла глаза и, поднимаясь, стала разминать затекшие от напряжения плечи.

Подойдя к высокому окну, она машинально выглянула наружу. Внутренний двор был почти пуст.

Фонари зажглись, отгоняя сумерки мягким золотистым светом. Вдалеке двое домовиков переносили строительные материалы, а у входа профессор Флитвик о чем-то разговаривал с мастерами.

И больше никого. Почти.

По вымощенной камнями дороге шагал человек.

Блейз Забини.

Темная мантия развевалась по ветру. Он шёл неторопливо, вовсе не замечая холода. Только поравнявшись со внутренним двором, привычным движением поправил воротник и свернул к Северной башне.

Гермиона невольно нахмурилась. Странно.

Ведь Северная башня оставалась официально еще закрытой. Во время битвы обрушились лестницы, а верхние помещения пострадали больше всего. Ученикам было строго-настрого запрещено туда входить, и даже учителя редко туда наведывались.

Гермиона проводила взглядом удаляющуюся фигуру Блейза. Он открыл тяжелую дверь уверенно, словно делал это много раз, и через пару секунд она захлопнулась за его спиной.

И снова во дворе стало пусто, а Гермиона всё ещё стояла и смотрела на закрытую дверь башни.

И где-то внутри снова проснулось знакомое забытое чувство.

Любопытство.

И она знала, что если что-то заинтересует её, то она обязательно найдет ответ.

* * *

Следующим вечером Гермиона снова стояла возле окна библиотеки. Она не могла даже самой себе объяснить, почему ждёт его. Работы в библиотеке оставалось еще много, но каждые пять минут она оборачивалась к окну и осматривала внутренний двор.

И наконец-то дождалась.

Как только часы пробили восемь, Блейз появился. Он неспешно шел с ровной осанкой, так, словно мир вокруг не существовал. Он не торопился и не оборачивался с тех пор, как вышел из замка. Темная мантия мягко колыхалась от вечернего ветра. В одной руке он держал кожаную сумку, которую она не заметила прошлым вечером. А другой рукой Блейз привычным жестом поправил воротник. И через несколько секунд он так же, как и вчера, исчез за дверью Северной башни. Гермиона еще долго смотрела на дверь, за которой он скрылся.

Последние пару недель Гермиона занималась только тем, что следила за Забини из окна библиотеки. Каждый вечер в одно и то же время, без пропусков, Блейз ходил в Северную башню. Словно по расписанию, которое знал только он. Сначала Гермиона убеждала себя, что это все дурацкое совпадение. После решила, что Забини помогает восстанавливать башню, но ни разу не видела его рядом со строителями. Через какое-то время Гермиона заметила, что он всегда приходил один, нёс с собой ту же самую сумку и никогда не задерживался во дворе. Всегда исчезал на два часа — ни больше, ни меньше. А Гермиона в очередной раз задавалась вопросом: что можно делать в полуразрушенной башне? Но ответа у нее не нашлось.

Однажды она сидела с Джинни у камина в гостиной Гриффиндора. Они проверяли домашнее задание по чарам, хотя по большей части разговаривали, чем занимались. Гермиона нервно вертела пером, прежде чем спросить:

— Джинни...

— М-м?

— Ты случайно не знаешь, зачем Забини ходит в Северную башню?

Джинни удивленно на нее уставилась.

— Забини?

— Да.

— Хм-м, как странно. Это на него не похоже.

— Почему ты так думаешь?

— Ну-у... — протянула Джинни, отводя взгляд, но потом задумчиво продолжила. — До того как Снейп не стал директором, а Кэрроу — преподавателями, Забини был жизнерадостным и не пропускал ни одной юбки. Всегда был таким итальянским донжуаном, но никогда не был груб или резок, особенно с девушками. Но после того года он вдруг стал... как бы сказать, незаметным, что-ли.

На этот ответ Гермиона нахмурилась.

Незаметный.

И почему-то это слово показалось ей удивительно точным.

Блейз действительно был яркой личностью в школьной жизни. Гермиона попыталась вспомнить хоть один эпизод, где он был таким как сейчас. Не получилось. Он никогда не был один. На уроках Забини сидел либо с Малфоем, либо с Ноттом, иногда перебивал преподавателей, но после переводил все в шутку и умудрялся при этом не потерять ни одного балла. В коридорах возле него всегда вились девушки с разных факультетов, а смеялся он даже громче любого гриффиндорца. Но также никогда не был замечен в школьных скандалах, по крайней мере, никто его не ловил. А в остальном выглядел как обычный слизеринец.

И вдруг Гермиона поняла, что за семь лет обучения практически ничего не знает про него. Ни любимого предмета, ни семьи, ни друзей, ни того, что заставляет его искренне улыбаться. Это казалось почти невозможным, но все же они были друг другу практически незнакомцами. Несмотря на то, что они учились в одной школе столько лет.

Любопытство росло в ней с каждым днем все сильнее. Гермиона пыталась сосредоточиться на уроках, но мысли все чаще возвращались к Северной башне и к переменах в поведении Блейза. Она убеждала себя уже сотый раз, что это не ее дело. Что каждый имеет право хранить личные секреты, что следить за человеком, в конце концов, просто невежливо. Но каждый вечер Гермиона ловила себя на том, что смотрит в окно библиотеки.

А потом наступил день, когда любопытство окончательно победило здравый смысл.

* * *

Гермиона заранее закончила работу в архиве и вышла из библиотеки за несколько минут до восьми. Во дворе уже начинало темнеть. Холодный ветер гонял по земле пожелтевшие листья. Она остановилась возле одной из колонн, стараясь не привлекать внимания. В какой-то момент зерно сомнения проросло в мыслях Гермионы, но быстро исчезло, когда появился Забини.

Он все так же шел спокойно, как и в предыдущие разы, с той же кожаной сумкой. Блейз, не заметив ее, пересек двор и направился к Северной башне. Гермиона, выждав несколько секунд и не давая себе времени для сомнений, пошла следом.

Дверь тихо скрипнула. Внутри пахло сыростью и пылью. Узкая винтовая лестница уходила вверх. Каждая ступень тихо поскрипывала на каждый шаг. Гермиона старалась идти как можно осторожнее. И чем выше она поднималась, тем теплее становилось. Она ожидала, что помещение будет полуразрушенным, с выбитыми окнами, но вместо этого верхний этаж выглядел уютным.

Возле стены стояло старое, но отреставрированное кресло, небольшой деревянный стол, заставленный свечами. На полках лежали книги, а рядом аккуратной стопкой толстые тетради в кожаных переплетах. Несколько засушенных цветов стояли в вазе. Словно кто-то превратил заброшенную башню в маленький кабинет.

Блейз сидел спиной ко входу. Он слегка склонился, судя по всему, над очередной тетрадью. Перо в его руках быстро и уверенно скользило по бумаге. В комнате было настолько тихо, что Гермиона слышала лишь своё дыхание и шорох пера. Она почувствовала себя неудобно за то, что вторглась в личное пространство человека, и уже хотела уйти. Она сделала осторожный шаг назад, как Забини неожиданно произнес спокойным голосом, даже не оборачиваясь:

— Ты слишком громко дышишь, Грейнджер.

Она застыла от шока.

— Что?

— Я услышал тебя еще на третьем этаже.

Девушка растерянно моргнула.

— Но ты даже не обернулся.

— Не было необходимости.

Наконец-то он поднял голову и посмотрел на нее через плечо. В его глазах не было раздражения, которого она ожидала, только спокойствие. На губах Забини появилась едва заметная улыбка.

— Хотел узнать, насколько далеко заведёт тебя любопытство.

Щеки Гермионы вспыхнули, как свеча, от стыда. Какой же самоуверенной она была, думая, что он не заметит ее. «Но уже не исправить того, что случилось», — решила Гермиона и подошла к нему. И на раскрытой странице она увидела имя.

Колин Криви.

Любил фотографировать людей, когда никто не видел.

Носил с собой всегда запасную плёнку в левом кармане.

Слишком быстро говорил, когда волновался.

Мечтал сфотографировать всех учеников Хогвартса вместе.

У Гермионы сжалось сердце. Она и забыла, каким был Колин, только помнила его мёртвое тело.

Блейз медленно закрыл тетрадь, будто бы защищая чужие воспоминания.

— Если ты решила обвинять меня в чем-то, — тихо произнёс он. — лучше сделай это завтра.

Он провел пальцами по кожаной обложке.

— Я почти закончил писать главу про Колина.

Гермиона долго молчала, не зная, что сказать. Только один вопрос вертелся у нее на языке.

— Зачем?

Блейз несколько минут молчал. На его спокойном лице появилась усталость, а взгляд был устремлен на огонек дрожащей свечи.

— Потому что через двадцать лет, — наконец произнес он, — люди будут помнить только героев. Через пятьдесят — только их имена, а потом забудут даже их.

Он осторожно провел ладонью по страницам, словно гладил чью-то память. После закрыл тетрадь, наконец-то встал, повернувшись к Гермионе, и посмотрел ей в глаза.

— Я не хочу, чтобы однажды какой-нибудь ученик открыл учебник по истории, увидел имя "Колин Криви" и спросил: "А кто это?" — сказал Забини и, пройдя мимо нее, продолжил: — Никто не смог бы ответить.

И ушёл.

А у Гермионы от слов Забини пересохло горло, а из глаз полились слёзы. Она хотела так много сказать, что это важно, что Колин заслуживает быть в памяти у каждого. Но всё, что могла Гермиона, так это плакать, ведь она столько времени держалась. После слов Забини в её душе будто что-то щёлкнуло, позволяя выплакать все, что копилось внутри.

Блейз никогда не считал себя героем. В этой войне он не принял ни одну из сторон. Он просто пытался выжить, ну и не попасть в Азкабан. Хоть никто не воспринимал Блейза всерьёз из-за его поведения, но он был наблюдателен и видел, как война ломала людей. Особенно в тот год. Видел, как исчезали ученики, а преподаватели делали вид, что ничего не происходит. Видел, как Драко превратился в тень самого себя и пугался любого шороха, хотя делал вид, что это не так. Видел, как раненные, ослабленные от пыток Круциатусом ученики выходили из кабинета ЗОТИ, и помогал им дойти до Больничного крыла; на большее Блейз не был способен. Конечно, он рисковал, но, если бы ему дали возможность вернуться назад, он сделал бы это снова.

В битве он не был среди тех, кто сражался в первых рядах. Во время эвакуации студентов Блейз помогал выносить раненых вместе с мадам Помфри, несколькими старшекурсниками и домовыми эльфами.

И именно там он увидел тело Колина Криви. Колин был младше его на год. Они не были друзьями, но Блейз сразу его узнал. Фотоаппарат неизменно висел на шее, а объектив был сломан. Блейз помнил Колина совсем другим. Он помнил его любопытным, улыбчивым и с огромным желанием фотографировать все вокруг. Ему казалось невозможным, что этот мальчик, который совсем недавно бегал по коридорам, теперь лежит неподвижно среди обломков.

Через несколько дней после битвы Министерство составляло список погибших. И Блейз случайно увидел его. В списке было написано всего лишь несколько сухих строк:

Колин Криви.

Гриффиндор.

Погиб во время Битвы за Хогвартс.

Всего три строчки. Только имя. И именно тогда Блейз понял, что через несколько лет останутся только эти три строчки. А ещё через несколько десятилетий исчезнет и память о нем. И в тот же вечер Блейз купил в Косом переулке толстую тетрадь. На первой странице написал только одну фразу:

"Человек жив до тех пор, пока о нем можно рассказать историю."

Вот так и появился первый том.

Блейз начал писать именно про Колина, потому что именно его смерть стала символом войны. Ведь он не был ни героем, ни профессором, ни Избранным. Он был обычным мальчиком, который любил жить. Блейз сознательно начал с него, потому что посчитал, что именно таких людей забывают быстрее всего.

Да, это правда, что они не были друзьями, но тем не менее постоянно пересекались. В первый раз они познакомились, когда Блейз был на третьем курсе, — Колин случайно сфотографировал его. Блейзу это тогда не понравилось, и он раздражённо сказал:

— Удали.

Колин же просто ответил:

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты там улыбался.

И убежал. Блейз ему тогда не поверил, но позже Колин принёс снимок. И действительно, Блейз над чем-то смеялся вместе с Тео. Это была единственная фотография, где он выглядел обычным подростком. И Колин просто подарил фото ему, не прося ничего взамен. Эту фотографию Забини сохранил до сих пор. После Колин попросил сфотографировать команду Слизерина, но все отказали, и Блейз решил ему помочь. Потом, конечно, полчаса слушал, как правильно держать камеру. Колин всегда здоровался с ним. Даже если Блейз проходил с каменным лицом, он просто говорил:

— Доброе утро, Забини.

И шёл дальше. Для Колина это была простая вежливость, а Блейзу в глубине души было приятно.

Лежа на кровати, Блейз прокручивал момент, когда Грейнджер пришла к нему. Сначала Блейз думал, что сейчас все закончится. Он привык, что люди воспринимают его негативно из-за факультета. Он ожидал услышать обвинения:

— Ты не имеешь право писать о нём.

— Откуда тебе знать, каким он был?

— Очередная попытка слизеринца выглядеть лучше?

Он ждал злости, насмешки, но не тихого "зачем?". Он сначала даже растерялся, решив, что ему послышалось. У него в голове прокручивались разные ответы, но они казались ему бессмысленными. Конечно, он мог наплести абсолютную чушь, но не хотел. Блейз и так был сыт по горло этой ложью и ответил честно. А потом трусливо сбежал.

* * *

Утро не принесло облегчения. Проснувшись, Гермиона сразу вспомнила старую башню, полумрак и Забини.

Она зажмурилась.

Мерлин...

Щеки вспыхнули от одного воспоминания. Она не хотела подглядывать и нарушать его уединение. Гермиона даже не думала читать, она просто задержала взгляд на секунду. Но, к сожалению, и секунды было достаточно, чтобы вторгнуться туда, куда её никто не приглашал. Стыд оказался тяжёлым чувством. Он не исчезал, а следовал за ней, наступал на пятки, словно напоминая, что она сделала то, чего сама бы не потерпела по отношению к себе.

Сидя за завтраком, Гермиона не слушала разговор друзей. В голове всё снова и снова прокручивался один и тот же момент.

Почему он ушел? Неужели из-за раздражения, что ему помешали?

От этой мысли стало ещё неприятнее. Ведь если это место было единственным, где он мог спокойно писать, то она одним своим присутствием превратила его убежище в место, где ему нужно будет держаться начеку. Тогда он имел полное право злиться на неё. От этого осознания она почувствовала неприятную горечь во рту.

Весь день Гермиона ловила себя на том, что невольно искала его взглядом в Большом зале, коридоре или на лестницах. И всякий раз, когда замечала мантию с эмблемой Слизерина, сердце тревожно сжималось. Она была ещё не готова столкнуться с ним лицом к лицу. Гермиона даже не знала, что сказать Забини при встрече.

"Прости"?

Это было слишком просто.

"Я не хотела следить за тобой"?

Это звучит глупо и больше смахивает на оправдание. А вдруг он не захочет с ней разговаривать? От этой мысли у неё заболела голова. Сейчас она вообще жалела, что решилась пойти на поводу у своего любопытства. Не зря же говорят, что любопытство кошку сгубило.

Гермиона с раздражением захлопнула книгу, которую читала уже больше получаса, не понимая ни единой строчки. Буквы буквально расплывались перед глазами. Зря только решила, что чтение ее успокоит; вместо этого она стала еще раздражительнее. Гермиона не думала, что чужое молчание заденет сильнее любого упрека. Именно потому, что Забини не сказал ни слова, не повысил голоса, не потребовал объяснений. А просто взял и ушел. И эта спокойная реакция оказалась гораздо тяжелее, чем если бы он просто накричал на нее. Теперь ей оставалось гадать, простит ли он ее за грубое вторжение или нет. Со стороны Забини не выглядел злопамятным человеком. Он же не будет ей мстить... или будет? Хотя от слизеринца можно ожидать чего угодно.

* * *

Закат на Черном озере был поистине прекрасен. Лучи солнца окрашивали небо в нежно-оранжевый цвет, а мимо пролетали птицы, выкрикивая непонятные звуки. За всем этим наблюдал Блейз. Он сидел возле озера и выглядел умиротворенным. Это было одним из его любимых мест в Хогвартсе, где можно расслабиться, ни о чем не думая. Здесь его ничто не отвлекало, и он наслаждался этим спокойным временем. Его мысли спокойно текли в голове, пока взгляд не зацепился за идущую вдали Грейнджер.

Блейз вспомнил, как она выглядела утром в Большом зале: круги под глазами, словно не спала всю ночь, нахмуренное лицо, волосы растрепаны и взгляд такой, будто она кого-то искала. Конечно, Блейз понял, что она искала его после вчерашнего происшествия. И решил не попадаться ей на глаза. Зная, что она сейчас мучается от чувства вины, он давал себе возможность насладиться этим. Всё-таки он был немного зол из-за ее выходки. Каким бы приятным человеком он ни был для других, Блейзу не нравилось, когда вторгались в его личное пространство. И, конечно же, он — слизеринец. Но за целый день злость почти испарилась, и сейчас ему было интересно, что она от него хочет. Ведь Блейз прекрасно понимал, что Грейнджер не просто так здесь гуляет. И точно, она целенаправленно шла к нему.

Грейнджер подошла к нему и сразу затароторила:

— Забини, я хочу извиниться. Я не хотела подглядывать, мне было любопытно, что ты...

Блейз движением руки остановил ее монолог, не давая договорить.

— Не нужно никаких извинений, — сказал Блейз и, похлопав рядом с собой, продолжил: — Садись и наслаждайся видом на озеро.

Гермиона, если и удивилась, то постаралась не подавать виду. Сев рядом с Забини, она смотрела на озеро.

Они сидели и молчали, наслаждаясь видом. Блейз посмотрел на Грейнджер, подмечая, что она очень красивая. Солнечный свет падал на ее лицо, освещая веснушки, и гладил волосы цвета тёплой карамели. Она выглядела привлекательной, когда была спокойна, как сейчас, а брови не были нахмурены. Пока он наблюдал за ней, Грейнджер заговорила:

— У Колина плёнка лежала в правом кармане, а в левом у него были шоколадные лягушки.

Блейз переварил информацию и сказал:

— Учту, спасибо.

Гермиона встала и уже собиралась уходить, как Забини схватил её за руку. Она удивлённо на него посмотрела.

— Слушай, Грейнджер, если ты хочешь, то можешь присоединиться ко мне, — медленно сказал он, словно сомневаясь в только что сказанном.

— Ты доверишь мне книгу? — шокированно спросила Гермиона.

Блейз серьёзно смотрел на неё и кивнул.

— Не книгу, а людей, — просто ответил он.

Немного подумав, Гермиона ответила:

— Конечно.

И ушла. Блейз смотрел ей вслед, а после продолжил наблюдать, как солнце медленно скрывается за озером.

Завтрак в Большом зале проходил как всегда. Гермиона сидела на своём обычном месте и методично размазывала кашу по тарелке. Она всё никак не могла забыть прикосновение Забини. Его рука была такой большой и теплой по сравнению с её. Да и всё-таки Гермиона не могла понять, почему это так смутило её. Во времена, когда она жила в палатке с Гарри и Роном, они всегда случайно прикасались к ней, но такой реакции не было.

Рон смотрел, как Гермиона издевается над своим завтраком. В последнее время она вела себя странно, но он решил не задавать вопросов. После окончания войны многие вели себя странно. Он заметил, что всё чаще Гермиона не ужинала и поэтому незаметно от неё клал ей в сумку фрукты и пару сэндвичей. Ему не нравилось, когда Гермиона забивала болт на свое питание, а после мучилась болью в животе.

Рон наклонился к Гарри и прошептал:

— Не нравится мне это.

Гарри, намазывая масло на тост, поднял глаза и спросил:

— Что именно?

— Гермиона странно себя ведёт. Выглядит так, словно что-то гложет её.

Гарри покачал головой.

— Если она молчит, значит пока не готова рассказывать. Дай ей время.

На это Рон тяжело вздохнул. Ему не было обидно. Просто не хватало вечеров, когда они втроем сидели в гостиной, спорили о домашней работе или играли в волшебные шахматы. Он чувствовал, что Гермиона отдаляется, но не мог объяснить почему.

* * *

На уроках истории магии профессор Бинс, как и в предыдущие годы обучения Золотого трио, монотонно рассказывал о восстании гоблинов. Этот урок был настолько скучен, что многие даже не записывали конспект, а просто занимались чем хотели — всё равно он рассказывал одно и тоже. Даже Гермиона. Нет, она, конечно, всё записывала, но тоже думала, что тема очень скучная, хотя считала, что всё зависит от преподавателя. А профессор Бинс не объяснял, а перечислял даты, имена, последствия. Гермиона машинально записывала каждое слово, пока не заметила, наколько безжизненно звучит рассказ. Даты, фамилии, числа — это все звучит правильно, но за ними не видно людей. Сейчас она вспоминала список погибших, который летом помогала разбирать в Министерстве. Тогда каждая строчка выглядела одинаково: имя, факультет, дата смерти. И больше ничего. Перед глазами всплыли слова Забини:

Через двадцать лет будут помнить только героев. Через пятьдесят — только имена.

Впервые Гермиона признала, что Забини, возможно, прав. История умела сохранять события, но не людей.

Вечером Гермиона снова поднималась по винтовой лестнице. Теперь она не кралась. Подойдя к двери, она остановилась, почувствовав иррациональный страх. Умом она понимала, что бояться глупо, ведь Забини сам пригласил её, но нерешительность присутствовала. Гермиона только подняла руку, чтобы постучаться, как за дверью раздался спокойный голос Забини:

— Грейнджер, ты войдёшь или так и будешь стоять?

После вопроса она открыла дверь и вошла внутрь. Башня не изменилась с предыдущего визита Гермионы. Всё также стояли те же свечи, тот же запах книг и чернил, тот же небольшой столик. И тот же Забини, склонившийся над тетрадью.

Он, не говоря ни слова, поставил на стол вторую кружку с горячим чаем. На такой жест Гермиона удивлённо посмотрела на него.

— Ты... приготовил две?

— Надеялся, что ты придёшь, — ответил Блейз и, словно пожалев о сказанном, сразу добавил:

— Было бы жалко, если бы чай остыл.

На вторую фразу Гермиона лишь усмехнулась.

— Показывай, с чем нужно помочь?

Это был первый раз, когда она почувствовала себя здесь не незваной гостьей.

* * *

Они сидели в тишине, наверное, около часа. Забини писал, а Гермиона читала. Это была глава про Лаванду. Она внимательно читала каждую строчку, ища ошибки и несостыковки, и после тяжело вздохнула. Забини повернулся в её сторону и спросил:

— Нашла ошибки?

Гермиона кивнула.

— Не сказать, что ошибка, а просто небольшая неточность.

Блейз отложил перо и пододвинулся ближе к Гермионе, чтобы посмотреть в тетрадь.

— Какая?

— Ты написал, что она всегда носила сиреневые ленты в волосах.

Он кивнул.

— Разве нет?

Гермиона покачала головой.

— Она носила их только до третьего курса. После Святочного бала перестала. Говорила, что выросла из этого.

Гермиона грустно улыбнулась, глядя на старые колдографии. На одной Лаванда смеётся с Парвати, на другой машет рукой кому-то за кадром.

Раньше Лаванда раздражала её. Она была полной противоположностью Гермионы. Весёлая хохотушка, легка на подъём, но также та ещё сплетница. Гермиона невольно слушала фантастические слухи и порой поражалась, почему Лаванда не стала писать книги при своей огромной фантазией.

Блейз несколько секунд смотрел на Грейнджер и перевёл взгляд на тетрадь, а затем аккуратно зачеркнул предыдущую запись.

— Откуда ты это помнишь?

Гермиона пожала плечами.

— Мы семь лет жили в одной спальне. Такие вещи запоминаются сами собой.

Выслушав её, он молча внёс изменения. Гермиона на это невольно улыбнулась. Непривычно было, что Забини молча принял её ответ. Обычно люди всегда ставили под сомнения её слова и спорили.

— Даже спорить не будешь?

— Нет.

— Почему?

Блейз спокойно закрыл чернильницу.

— Потому что ты знала лучше меня.

— А если бы я ошиблась?

— Тогда это была бы честная ошибка человека, который действительно был рядом, — сказал Блейз и, сделав небольшой глоток чая, добавил:

— Я собираю чужие воспоминания. Если появляется тот, кто помнит больше, моя задача слушать, а не доказывать свою правоту.

Гермиона опустила взгляд на страницу и поняла, что Забини не считает себя автором этих историй. Он был всего лишь человеком, который бережно собирает мозаику по кусочкам, понимая, что ни один человек не может увидеть картину целиком. Именно поэтому ему важно услышать каждого, кто может добавить маленькую, но настоящую деталь.

История Лаванды занимала примерно четыре страницы. Гермиона продолжала читать, перелистывая тетрадь. Забини записал дату её рождения, факультет, школьные достижения и обстоятельства гибели. Ниже шли короткие воспоминания о ней, которые он собрал у учеников. Её взгляд остановился на одном из абзацев:

Лаванда изучала предсказания. И была твёрдо уверена, что может предсказывать будущее по звёздам, линиям ладони и чайной гуще.

Гермиона нахмурилась от непонимания. Если ей не изменяла память, то да, Лаванда была фанаткой этого предмета. Она с энтузиазмом гадала девочкам с разных факультетов. Конечно, в основном это было гадания на любовь. Грейнджер на таких собраниях, проходивших в их гостиной, закатывала глаза и уходила к себе. После неудачного урока профессора Трелони на третьем курсе и ее слов: "Вы никогда не позна́ете любви, ведь ваша душа суха, как страницы ваших книг" Гермиона со скепсисов относилась к этому предмету. Но по её мнению, Лаванда не была настолько повернута на предсказаниях, как хотела показать.

— Это не так, — сказала Гермиона.

Блейз посмотрел на неё и спросил:

— Что именно?

— Лаванда не была суеверной.

— Но Парвати сказала обратное. И тем более она была её лучшей подругой. У меня нет причин ей не верить.

Гермиона покачала головой.

— Лаванда делала вид, что верит во всякую ерунду. Но на самом деле не воспринимала всё это всерьёз.

Блейз задумчиво посмотрел на страницу.

— Откуда ты можешь это знать?

— Может я училась с ней семь лет, — с небольшим сарказмом ответила ему Гермиона.

— И?

— И если люди иногда ведут себя определённым образом, это ещё не означает, что они действительно так думают.

Блейз на это лишь усмехнулся и с небольшим прищуром посмотрел на неё.

— Очень гриффиндорское объяснение.

— Что это значит?

— Это значит, что вы почему-то всегда уверены, что знаете, что у человека на уме.

Гермиона нахмурилась.

— А ты, значит, не уверен? — слегка уязвлённо спросила она.

— Нет.

— Тогда почему ты вообще собираешь эти истории?

Блейз положил перо на стол.

— Именно поэтому, — сказал он и постучал пальцем по странице. — Я пишу не о том, какой Лаванда была, а какой именно помнили.

— А если воспоминания противоречат друг другу?

— Значит оставим оба, — просто ответил Блейз.

Гермиона задумалась. Она не знала, что ответить на это. Забини вроде бы сказал всё правильно, но она не хотела, чтобы тот, кто эту книгу возьмет, запутается и сделает неправильный вывод об этом человеке.

— Но тогда читатель не поймет, какая версия правильная.

— А почему он должен?

Она посмотрела на него с непониманием и сказала очевидную ей вещь:

— Потому что это архив. И он должен быть точным.

— Нет, Грейнджер, — впервые жёстко сказал он и, взяв перо, стал крутить его между пальцев. — Это не судебное дело. Если один человек помнит Лаванду шумной, второй — раздражающей, третий — доброй, а четвертый вообще считает суеверной, это не значит что кто-то лжет. Это значит, что Лаванда была разной для каждого из них.

Эти слова заставили Гермиону замолчать. Она снова посмотрела на страницу и заметила, что Забини оставил между двумя абзацами.

— Почему здесь пробел? — спросила она надеясь, что голос не дрогнул.

— Не знаю, что написать.

— О чем?

Блейз медлил с ответом, словно не хотел отвечать, но все же сказал:

— О том, что Лаванда боялась.

Гермиона нахмурилась и с небольшим сомнением спросила:

— Боялась?

— Да.

— Чего?

— Парвати рассказала, что после возвращения Волдеморта Лаванда стала бояться оставаться одна. Не уверен, правда ли это.

Гермиона тихо ответила:

— Это правда.

Блейз едва заметно улыбнулся.

— Спрашивать "откуда знаешь?" смысла нет?

Гермиона пропустила мимо ушей его колкость и стала рассказывать:

— Однажды я нашла её днем в спальне. Она сидела на кровати и делала вид, что читает книгу. Но книга была перевернута вверх ногами.

— И ты ничего не сказала? — удивленно спросил Блейз.

— Нет.

— Почему?

Гермиона посмотрела на огонь свечи и с небольшой пазой ответила:

— Потому что иногда человеку не нужно, чтобы его жалели.

На это Блейз одобрительно кивнул и записал ее слова. Как воспоминание о ней.

* * *

Гермиона вернулась в гостиную Гриффиндора, когда большинство студентов уже собрались спать. Войдя, она увидела, как Рон сидит возле камина с шахматной доской, а напротив него Гарри. И судя по выражению лица, он проигрывал.

Рон поднял голову, увидев Гермиону, и спросил:

— Опять работала?

— Да.

— Где?

Гермиона на мгновение замерла от этого вопроса. Она прекрасно знала, что он будет спрашивать, но Гермиона не хотела посвящать друзей раньше времени, чем она занимается. Да и не знала, как они отреагируют на то, что она работает со слизеринцем. И врать Гермиона не любила, но с тяжелым вздохом ответила:

— В библиотеке.

Рон ничего не ответил, лишь кивнул. Гермиона поняла, что он не поверил ей. Ничего больше не оставалось, как зайти в спальню.

После того как Гермиона ушла, Рон, передвигая ладью, тихо сказал:

— Она что-то скрывает.

Гарри пожал плечами и лаконично ответил:

— Возможно.

— И всё? — поражённо спросил Рон. — Тебя это совсем не беспокоит?

— Беспокоит, но я не вижу ничего плохого, что у неё есть какие-то тайны от нас.

— Она не была в библиотеке, — шепотом сказал Рон.

— Откуда ты знаешь?

— Я пошёл в библиотеку, чтобы забрать её и пойти вместе в гостиную, но её там не было.

— Она расскажет, когда придет время, — произнёс Гарри, продолжая проигрывать другу.

— Просто раньше было проще, — пробормотал себе под нос Рон.

Гарри же прекрасно понял, что речь шла не о тайнах Гермионы. Просто Рон скучал по тем временам, когда они были всегда вместе. Да и он тоже скучал.