Уповая на милость Господню (джен)

Город просыпался. Рассветные сумерки растворились не до конца, но вереница повозок и людей уже стояла перед воротами.

Те, кому удастся пройти стражников раньше, бодро направятся в сторону городского рынка. Займешь лучшее место раньше — выиграешь в денежке. Капуста, свекла, зелень, рыба, связки тушек цыплят, петухов, кур уток и гусей, свиные и говяжьи туши, фрукты, молоко, яйца, творог, горох, бобы, грибы, крупы, мука — все то, что завозилось в город ежедневно в нескромных количествах, — лежало на повозках и подводах, прикрытое рогожей или просто наваленное высоченной горой. Как только не падало?..

В постные дни подвоз мяса был меньше: хозяйки могли сделать заготовки на сушку, паштеты или какое другое блюдо, что сохранялось больше одного-двух дней. Зимой с хранением было проще: опустил в подвал или вывесил за окно, вот и не портится. Но тогда и выбор товаров меньше, и распродаваться приходится быстрее: какой бы ни была мягкой зима, на ветру или под снежком долго не простоишь, да еще обратно ехать.

Помимо постоянно приезжающих крестьян из ближних и дальних деревень, в город в течение всего дня будут появляться курьеры, торговцы более дорогими товарами, путешественники, гости, жители, возвращающиеся домой, гонцы, монахи и священники, направляющиеся далее и вообще множество совершенно разных по статусу и образу жизни людей.

Спустя час-другой город зашумит. Застучат молотки, завизжат пилы, городской гомон периодически будет перекрываться окриками конных или тонкими голосами женщин, не поделивших место сушки с соседкой. Многоголосье провансальской, французской, итальянской речи, ученые беседы на латыни, непонятный говор торговых гостей смешается в ровный однотонный гул.

Будут ржать лошади, а на скотном рынке хрюкать свиньи, птица, другая живность, приведенные и привезенные для продажи. И над всем этим обыденным шумом, привычным в своей простой ежедневности, раздастся колокольный перезвон. Большие и маленькие, гулкие и звонкие — колокола начнут переговариваться друг с другом, объявляя мешающемуся внизу народу время молитвы и время для работы и отдыха.

Колокола кафедрального собора Нотр-Дам-де-Дом, гулкие и хорошо слышные на территории всего города, по привычке перебивают звонкий голос единственного колокола церкви Сан-Агрикола, приютившегося на третьем этаже. Совсем новая церковь, еще не потерявшая интерес со стороны горожан и тех, кто давно не приезжал в Авиньон, уже четыре года радовала глаз. Для региона покровительство со стороны Святого Агриколы, защитника сельскохозяйственных культур, было значимым. Не зря в праздничные дни сюда подъезжали не только жители Авиньона, но и окрестных деревень. Если же пройти в урочный час через площадь Сен-Пьер, то два колокола церкви имени того же святого удивят чистотой звучания даже предвзятого слушателя. Красиво было в Авиньоне.

Да и странным было бы обратное в Папском городе. Да, уже почти два десятка лет прошло с тех пор, как в Авиньон перебрался Его Святейшество Папа Климент V.

Один из самых красивых городов Прованса стал не только центром торговли в регионе; теперь весь христианский мир знал, что все дороги ведут отнюдь не в Рим. Кому-то было неприятно, кому-то неудобно, кто-то был против усиления французской партии. Но факт оставался фактом — благодаря новому статусу город менялся почти на глазах. Крепостную стену вон начали строить, огромную и мощную. Мастера-фортификаторы только что не жили у возведенных участков и проверяли в который раз расчеты по строящимся. Не месяц и не год потребуется на ее завершение, но работа, сделанная на совесть (и, говорят, за щедрую плату) пойдет на пользу Авиньону.

Его жители, бойкие южанки и горячие южане, не оставались в стороне. В ярких платьях, довольно открытых по моде того времени и по причине привычной высокой температуры на улицах, яркими цветами усеивали улицы. Мужчины передвигались и общались более спокойно и степенно, особенно гости города, приехавшие в него впервые. Молодежь позволяла себе шутки, даже служители церкви не казались угрюмыми или строгими.

А еще здесь было много школяров; университет — это не просто три отдельные школы. Будущие теологусы, грамматикусы и медикусы протирали свои штаны в аудиториях университета, а потом шли учиться самостоятельно. Или веселиться, на то и есть молодость.

На молодежь смотрели без неодобрения, но и не поддерживали в бурных попойках и буйных драках. Не единожды приходилось вызывать городскую стражу, когда теологусы и грамматикусы решали выяснить, чей факультет важнее и нужнее. В итоге самыми нужными оказались будущие медики, на практике осваивая знания по излечению ссадин и разбитых носов (поломанные руки тоже вправляли и лечили, но старательно об этом молчали; руководство университета очень не любило внутренние конфликты между обучающимися и строго за это наказывало). А так как университет, спасибо всемилостивейшему Карлу II Анжуйскому, да почиет он на небесах, даровал университету независимость, то казнить и миловать, пусть и не совсем казнить и не слишком миловать, студиозусов руководству было не привыкать. Тем не менее, стычки случались, и самые современные способы лечения тут же применялись к пострадавшей стороне. Или обоим сторонам, что бывало гораздо чаще. Брызжущие любовью к жизни студиозусы добавляли оживления в городе.

Еще было много священников, и далеко не все из них были стары и непривлекательны. О тех же монахах доминиканского монастыря говорили редко, а вот о других, заезжих, приехавших с посольством или по поручению своих духовных наставников и руководителей — запросто. Сколь много досужих вымыслов, проще говоря, сплетен, бродило между любящими посудачить соседками, — не передать. Притом никто особо не стеснялся в выражениях и не терялся от крепкого словца.

В этом шумном городе, уже привыкшем видеть лиц высокого и высочайшего происхождения, разрешать сложнейшие конфликты и создавать новые, происходило разное: от трагедий до дурацких ситуаций, которые не уставали пересказывать всем желающим послушать кумушки, вышедшие за покупками.

Случилась по ранней весне одна история, ее долго обсуждали горожане. За считанные дни она обросла подробностями и деталями, которые вряд ли смогли бы придумать менестрели или даже трубадуры, приди им в голову такая мысль.

Встретились как-то на мосту Святого Бенезе пятеро молодых людей. Два монашка, бежавших по поручениям, и три студиозуса, решившие, что в этот вечер им и Рона по колено. Что они там не поделили, в каких мнениях не сошлись, никто точно не знал: место ли на мосту, косые взгляды, форму одежды или просто настроение высказать свое мнение случилось. У жителей возникло пять версий, кардинально отличающихся друг от друга. Сами причастные при опросах молчали так, словно экстерном сдали на высший бал полученный у рыб курс молчания. Добиться правды или хоть каких-то правдивых показаний не удалось никому — ни кураторам, ни администрации университета, ни городской страже (монашков они опрашивали, раз уж студиозузы оказались вне компетенции). Однако шумная ссора, последовавшая за ней драка и два молодых человека из пяти, улетевшие в реку с одной из арок моста, наделали много шуму. По счастливейшей случайности оба молодых оболтуса, один из которых сиял выбритой тонзурой, а второй мог похвалиться густыми смоляными кудрями, оказались с небольшой совсем разницей в не теплой по тому времени года воде.

Молодым людям повезло несколько раз. Во-первых, они не убились при падении, во-вторых, не утонули — намокшие одежды тянули ко дну, словно к ногам были привязаны мельничные жернова. Монашек горячо возблагодарил Господа за свое спасение (когда его выволокли на берег, и он смог разговаривать), а себя за предусмотрительность и соблюдение формы одежды. Горячая пока по юности кровь и привычка передвигаться быстро не заставляла надевать на себя дополнительный подрясник или две пары штанов. В-третьих, не остались калеками, что вообще было удивительно. У обоих в тот вечер за плечом летал ангел-хранитель.

Удивительное дело: можно пару лет с человеком видеться ежедневно, пить, есть, учиться, гулять и даже нарушать установленный в городе порядок, но более чем приятелем он не станет. Стоит один раз хорошенько повздорить, а еще лучше подраться, как бывший обидчик становится едва ли не лучшим другом. Так произошло и на этот раз.

Пьер де Вальяр, университетский студиозус, в будущем медик с образованием и обширными связями (над чем он работал в перерывах между учебой и гуляниями) и брат Жан, помощник второго секретаря епископа Памье*, временно приехавшего в Авиньон по делам и жившего тут уже несколько месяцев, неожиданно для всех, и прежде всего для себя, подружились.

Дни были заняты службой и учебой, обязательными делами, исполнением поручением наставников; с понедельника по субботний вечер каждый занимался своими обязанностями. Но подходил к окончанию шестой день недели, и они выбирались из натопленных и душных (или наоборот, холодных и пронизанных сквозняками) стен каменных домов, и выходили на улицу.

Там цвел май.

Прогретые за день камни домов и мостовой отдавали тепло воздуху, легкий ветерок освежал запахами деревьев и цветов — весна в Провансе красива. Хотелось петь, хотелось любви, хотелось новых впечатлений. Даже в вечернее время местные красотки позволяли себе выход в открытых платьях. Ах, эта современная мода! Оголенные шеи, декольте, обтягивающие рукава, узкие талии! Они притягивали взгляды большинства представителей мужского рода, и Пьер де Вальяр исключением не был.

— Ты смотри, Жан, какая милашка! Вот прям красотка. Жаль, не одна идет, — пятый раз за вечер толкал в бок товарища веселый студиозус. — Хотя тебе это все безразлично. Или нет?

И хитро прищуривался, наблюдая, как заливался алым цветом Жан.

— Да ты ж у нас скромняга. Вот ни разу не поверю, что все среди монахов такие, как ты, — продолжал вгонять в смущение товарища Пьер. — Как вы можете не желать женщин или хотя бы не смотреть на них, я не понимаю!

— Нам не запрещено смотреть. Иначе как бы мы могли ходить вот даже по улицам? — старался скрыть внутреннюю неловкость Жан, уверенный, что над ним просто подшучивают.

— Ну, это ты мне расскажи, не я в рясе хожу, мне никто не запрещает смотреть, восхищаться и, чем черт не шутит, даже знакомиться. А там, если посмотреть, вечер скоротать не одному.

— Греховные мысли тебя посещают, Пьер. Не должно мужу жену чужую соблазнять, а только во браке, освященном Святой Церковью, предаваться не греху прелюбодеяния, следовать же завету Господа нашего Иисуса Христа — плодиться и размножать.

И Жан перекрестился, как при любом упоминании божьего имени.

— Ха-ха, — рассмеялся тот, — а если не хочу я пока ни плодиться, вот слово какое странное, ни размножаться?! Тогда что мне, не смотреть по сторонам? Не бывал ты с нами в том домике, ну, я рассказывал. Вот где веселье было.

— Блудницы должны раскаяться и более не грешить. Святыми Магдаленами им всем не стать, но отмолить содеянное вполне возможно. Господь милосерд и прощает искренне кающегося.

— Жан, ты сейчас как с амвона вещаешь, а не со мной разговариваешь.

— Пьер, сколько тебе повторять, не могу я с амвона вещать, невместно мне. И годами не вышел.

Пьер посмотрел на товарища и кивнул в согласии с услышанным. Нежная кожа, большие глаза с застывшим в них, казалось, навечно удивлением делали и так не слишком взрослого Жана моложе своих лет. Нет, на отрока он похож не был, не четырнадцать лет уже, но нечто юное и свежее просматривалось однозначно. «Был бы он девушкой», — мелькнуло в голове у Пьера, — «цены бы ему не было».

— Тебе бы девушкой родиться в приличной семье. Уже давно замужем был, в освященном церковью браке, — поддел Пьер, с улыбкой наблюдая как, едва посветлевший, Жан опять начинает розоветь.

— Хочешь сказать, что я на девушку похож?

— Нет, но ты такой… милый, что ли. Так в тот самый первый раз, на мосту.

Тут Жан хмыкнул:

— На мосту я милым не был, совсем.

— А кто бросился в Рону за мной, Жиль или Анри? Нет, ты, пожалел или еще что. Ты, кстати, так и не рассказал, зачем за мной прыгнул тогда.

Разговаривая, они дошли до места назначения и остановились перед широкой и крепкой (крепость дубовых досок неожиданно не посчастливилось проверить при предыдущем посещении) дверью в небольшую уютную харчевню. За последних два месяца они выбирались в нее раз в пятый, и прежде не жалели, что выбрали это мест для вечерних разговоров за миской рагу или кувшином вина.

С одной стороны, подобное поведение ни у студиозусов, ни у священнослужителей не приветствовалось, но иногда им хотелось просто посидеть и поговорить — в относительном тепле и уюте, а не бродить по темным по ранней весне улицам, всякий раз рискуя нарваться на бродяг, выползающих ночью, или на стражу, или на кого угодно, имеющего возможность и даже право доставить неприятности. Поэтому харчевня «Собачий хвост» оказалась самым приемлемым вариантом: большой зал на шесть столов был отделен от небольшой каморки на два столика деревянной резной стенкой. Еще не отдельный кабинет, как в более дорогих (или совсем низкопробных) заведениях, о которых студиозус знал понаслышке, но некоторое подобие уюта и огражденности, закрытости присутствовало. Здесь можно было не бояться быть нечаянно подслушанным — видимость была хорошей, но, скорее односторонней, причем в зале всегда было свете и сидящие за большими столами оказывались как на ладони.

Вот как раз подход к двери на полном основании позволил Жану не отвечать на вопрос Пьера. Якобы замешкавшись на пороге, он пропустил, как делал это часто, товарища и зашел следом. Привычка пропускать вперед своего начальника, направляющегося уже к своему начальнику или даже самому епископу, давала о себе знать; привычки не получается отключить на один конкретный вечер, еще не каждую неделю выпадающий.

Они прошли через общий зал, уселись за любимый столик, который был, как ни странно, всякий раз свободен, и Пьер, к неудовольствию Жана, повторил вопрос:

— Так зачем ты за мной прыгнул? Вода в марте холодная, мог меня не спасти и сам утонуть.

— Как тебе сказать, — ответ прозвучал еще тише, чем привык разговаривать Жан, — я плаваю хорошо. А принятые обеты не позволяют оставлять страждущего в беде. Это не по-христиански, если ты забыл. Вот и… — развел руками.

— Не договариваешь ты что-то, да ладно, не щипцами тащить из тебя слова. Я точно на зубодера не пойду, — рассмеялся Пьер, закрывая неловкую, как ему показалось, тему разговора и тут же переключился на другую.

— А скажи мне, ты чаще с этим сталкиваешься, что говорят вокруг интересного?

Жан хмыкнул. Пусть Пьер производил впечатление пустоголового веселого шалопая, но на деле таковым не был. Он неплохо учился, старался узнать светские и церковные новости и сплетни. Когда Жан впервые задал вопрос, зачем все это нужно товарищу, то тот честно ответил, что оставаться безвестным медикусом не собирается. А для продвижения вверх нужны не только знания и умения (опыт придет с годами, он уверен), но и связи. Связи для дворянина из такой бедной и не обремененной приличными родственными отношениями семьи, что ее отпрыск решил искать себя не на военном поприще и даже не на церковном, были важнее. Они не появлялись только по единственному желанию нуждающегося. А для связей нужно быть полезным. Для полезности кому-либо приходилось выполнять мелкие, незначительные а иногда и не очень приятные поручения, но без урона для дворянской чести. И тут важным оказалось не ошибиться, не оказаться в ситуации, из которой не получится найти выход, или же которая отзовется в его будущности неприятными последствиями. Вот он и искал, собирал информацию ото всюду и ото всех, откуда и от кого только мог. Такое своеобразное увлечение, основанное на необходимости и здравом рассудке, путь некоторые новости узнавать было и не без приятственности.

— Что-что, то же что и все остальные. Папа озабочен грядущей свадьбой короля, слишком немного времени прошло со времени смерти второй жены, ты, скорее всего, об этом знаешь. Даже торговцы на рынке это знают, как мне кажется, — вздохнул Жан, которому совершенно надоели одни и те же рассуждения (и сплетни, чего греха скрывать) членов епископского дома.

— Знаю, но вдруг новости какие-нибудь, особенные, — улыбнулся поощрительно. Город городом, торговцы торговцами, но они далеко не все знают, особенно нечто пикантное или такое, о чем не принято разговаривать при посторонних.

— Какие уж тут особенные. Все про все знают. Папа в очередной раз оказал покровительство инквизиторам. Словно опыта Тулузы и Каркассона мало, где ересь цвела и продолжает цвести. Катары проповедуют. Одних ловят — другие приходят на их место, как мне кажется. В очередной раз объявил, что учение о нищете есть ересь. Можно подумать, все внезапно его буллу позабыли. Прошло, — Жан задумался, — четыре года всего и два после запрета ссылаться на Библию в сочетании с понятиями нищеты и бедности. Мой епископ только удивляется настойчивости Папы в этом вопросе. Хотя и не он один. А новости у нас почти все такие, не слишком тебе интересные.

Пьер удивленно посмотрел на товарища: тот редко что-то рассказывал, всегда отделываясь общеизвестными новостями, и раньше не упоминал об отношении своего епископа к происходящему.

— Королева английская прибыла в Париж, а кто об этом говорит? Никто. Потому что не интересна королева.

— Странные вы люди, священники, — разулыбался Пьер, принимая принесенный хозяином харчевни ужин. — Королева вам не интересна. Я вот хотел бы ее увидеть. Говорят, красивая женщина.

— Кто о чем, а ты о женщинах. Скромнее нужно быть, скромнее, и заслужишь милость высших сил.

— Ты не понимаешь, — пробормотал, пережевывая утащенный ножом с тарелки первый, самый лакомый кусок, Пьер. — Даже если не говорить о том, что это королева, а такой сан сам по себе высок, и приблизиться к его носителю непросто, то это самая верхушка, то место, куда желает попасть каждый!

— Ну, я не желаю, например, так что совсем не каждый, — Жан улыбнулся в ответ на эмоциональные слова товарища.

Как раз священнослужителям попасть к лицам высокого светского сана не слишком сложно: достаточно отбыть с поручением от своего епископа или кардинала, а еще лучше — сопровождать того в посольстве. В конце июня, в самую жару, он поедет со своим патроном, которого берет с собой епископ: первый секретарь поломал ногу и месяца три передвигаться сможет с трудом, на большие же расстояния не сможет вообще. Пусть лучше остается на месте и занимается текущими вопросами, как решил Его Преосвященство.

— Это потому, что у тебя такая возможность в теории есть. А у меня нет. Сам подумай, кому нужен безземельный мелкий дворянчик, которых и так пруд пруди? Но не всегда так будет, не хочу перебиваться кровопусканием и промыванием кишок. Во время учебы это нормально, а вот потом…

Несколько минут оба сосредоточенно ели. Еда была простой, но сытной и сильно отличалась от привычного рациона. Пьер не мог себе позволить сытный ужин более трех-четырех раз в неделю, а Жан, пусть питался и регулярно, но однообразно. Епископ часто маялся желудочными коликами, и его медик настаивал на строжайшей диете. Понятно, что всем живущим в одном доме невместно столоваться лучше его хозяина. Вот и тратил монашек свои денье на разные необходимые лично вещи и на еду.

— Знаешь, — задумчиво проговорил Жан, пригубив вино, разлитое из кувшинчика по кружкам, — а ведь можно многое изменить, если захотеть.

— Можно, — согласился Пьер, — но я пока не знаю, что именно.

— Тебе было бы хорошо найти покровителя при папском дворе. У епископа города… нет, это вряд ли. Там своих продвиженцев хватает. Все кому-то что-то должны и чем-то обязаны. Город не такой маленький, но если посмотреть изнутри — все всех знают. Приезжие, как мой, редко набирают штат со стороны. Я хоть не допущен до важной переписки, но то услышишь оговорку, то тебя не заметят, беседуя о важном. Кому он интересен, мелкий служка, — не по злому улыбнулся Жан, подразумевая под мелким служкой себя лично.

— Папский двор — почти мечта, — протянул Пьер задумчиво. — Это лучшее, что может случиться с любым в нашем городе. Поговаривают, что простые торговцы, которые нашли нужные входы и выходы, сейчас веду дела намного лучше и живут богаче, чем раньше.

— А я тебе о чем! — хмыкнул Жан, на мгновение теряя вид милого и скромного парня.

Что-то в облике, во взгляде изменилось, выдавая горячую и целеустремленную натуру, которая не остановится на мелкой должности какого-то помощника. Доминиканцы продвигали своих братьев на все возможно важные и перспективные посты. Так что мелкому скромному служке Жану светила неплохая будущность, при приложении определенных усилий и некоторой доле везения. Служба в свите епископа была первым шагом и вот, волею случая и с Господнего благословления, он едет в свое первое путешествие.

— И как любая мечта, почти недостижима.

Дожевав последний кусок, Пьер откинулся на стену. Сытость и разлившее тепло от одной кружки слабого вина расслабляли, хотелось свернуться калачиком и уснуть, проснувшись в следующую субботу.

— На самом деле, — Жан отставил свое блюдо в сторону, — все не так сложно, как может показаться на первый или на второй взгляд. При должном упорстве и небольшой поддержке возможно найти и занять место даже при папском дворе. Хоть лично я туда слишком не стремился бы.

Пьер кивнул, полностью соглашаясь с тем, что услышал. Он сам думал приблизительно так, предполагая, что сначала стоит попробовать место несколько менее значительное. Теория хороша, но опыт… Опыт в делах сохранения чужого здоровья зачастую столь же важен и значим, как и та самая полученная теория (наряду с дипломом, без которого с ним вообще никто разговаривать не будет). Необходимо не только правильно опознать недуг и сопутствующие ему заболевания (как большинство действующих и будущих медикусов, Пьер не очень верил в божественное предназначение или наказание, с коими часто сравнивали болезни), но и назначить лечение. Затем проследить, чтобы излечиваемый следовал указаниям, а не надеялся на божье исцеление, как только слегка отпустит. На это им специально указывали во время обучения. Вот в этом вопросе ему было проще многих — дворянское звание защищало его от лишних разговоров и подозрений в умалении чина болящего, а разговаривать не подобострастно, а уверенно и убедительно с тем, кто выше по рангу, ему было проще, чем подавляющему большинству сокурсников.

Еще была такая вещь, как умение составлять известные лекарства. Согласно кодексу «Liber Augustalis» в той части, которая «Эдикт Салерно», медикусы не имели права вмешиваться в действия аптек и аптекарей. Но разве можно быть уверенным, что аптекарь не подведет? Или что запаса лекарств хватит в поездке? Пьер желал выдвинуться, сделать имя и стать известным. Как раз слова Жана о том, что начинать надо не с самого верха, вполне вписывались в концепцию его видения своего будущего.

— Знаешь, я тут подумал…

— О чем же? — заинтересовано посмотрел на товарища Пьер.

Жан утащил с блюда кусок пирога, долго рассматривал, словно впервые видел, и надкусил. Начинка из яйца с зеленью таяла во рту, хорошо пропеченное тесто также оказалось вполне съедобным. Что-то, а продукты в Авиньоне хороши, при должном же умении и из хм… можно приготовить нечто приемлемое. В «Собачьем хвосте» готовить умели. А Жан умел держать паузу.

— Ну вот, интригуешь и замолкаешь, — расслабился Пьер, наблюдая за гаммой непередаваемых словами чувств на лице Жана.

— Я вот о чем тут подумал. — Жан проглотил последний кусочек, запил парой глотков вина и продолжил. — Мой епископ в июле едет в Париж. Свита планируется небольшая, но медик нужен обязательно. Недужит порой епископ, не слишком сильно, однако достаточно, чтобы побаиваться оставаться без медицинского надзора. Наш-то хорош, но он местный и вряд ли соберется потрать немало времени и сил на дорогу, еще и без уверенности в надобности своих услуг. По сути, речь может идти о напоминании в приеме лекарств и несчастных случаях в пути.

Пьер кивнул:

— Да, в дороге всякое случается, соглашусь. И что ты мне хочешь сказать? Что твой епископ, который меня в глаза не видел и имени не слышал, решится взять меня с собой в поездку? Недоучку-студента?

Тихий разговор друзей прервался неожиданным шумом за дальним столом в общем зале. Пара крепких ребят что-то не поделила и теперь бурно и шумно выясняла, что кому нужно, кому куда необходимо пойти и что каждому за это будет. Даже привычный тихий шум от разговоров за столами, отодвигаемой посуды и шагов стал как-то тише.

Пьер и Жан отвлеклись, внимательно рассматривая, что происходит, благо, резная деревянная стена позволяла удовлетворять любопытство, не сходя с места.

— Думаю, нам лучше уйти, пока тут не началась драка или кто-нибудь не позвал стражу, — задумчиво проговорил Жан, цепким взглядом охватывая картину разрастающегося скандала.

— Соглашусь с тобой. Быть свидетелем или, не дай Господь, — при этих словах Жан укоризненно посмотрел на товарища, который не заметил брошенного взгляда, продолжив,— оказаться втянутым в чужую драку не хочется.

Допив в пару глотков оставшееся вино (уплачено за него, они же оба не столь состоятельны, чтобы бросаться имеющимися монетами), оба тихо вышли из харчевни на улицу.

Густые вечерние сумерки окончательно укутали город в свое шелковое покрывало. Разговоры, доносящиеся из открытых окон, не мешали вливаться в разливающуюся тишину. Поздний майский вечер настраивал на мечты, фантазии, легкие необременительные приключения. На все то, чего молодые люди были лишены в силу недостатка времени и, главное, средств.

— Ты так и не ответил, — вернулся к прерванному разговору Пьер.

Жан согласно кивнул:

— Да, ты прав. Я просто подумал… Ты же понимаешь, я не могу дать гарантии, что твое дело решится благополучным образом. Кто будет особо прислушиваться к мнению незначительного помощника. Но никто не мешает попробовать. Дорога всегда сложна, а тут самая жара, — Жан скривился. — Иметь под рукой пусть пока не опытного, но все же медикуса, не помешает. И, — на этих словах он хитро улыбнулся, — это вопрос статуса. Говорить каждому, с кем встретишься, о необходимости дальнейшего обучения одного из свиты не надо. Впрочем, кому придет в голову задавать такие вопросы епископу?

Пьер некоторое время молчал. Они уже дошли до площади Сен-Пьер и остановились невдалеке от церкви. Здесь их дороги обычно расходились: Жан шел прямо в свой дом, а Пьер поворачивал налево. Еще три квартала — и старый дом, в котором он снимал комнату на время обучения. Они привыкли расходиться здесь, с какой бы стороны не пришли на площадь.

— Думаешь, у меня может получиться?

— Полагаю, что если ничего не делать, и сам Господь не поможет, — перекрестился, как всегда при упоминании Господа, Жан. — Он всеблагой и всезнающий, милостивый и всепрощающий, и помощник всем страждущим. Но, думаю, Господу было бы угодно видеть действия со стороны самого человека, а не только слышать молитвы, к нему обращенные.

Жан улыбнулся в ответ на удивленное восклицание Пьера — из уст монаха подобные слова звучали почти ересью.

— Считай, что сегодня ты сделал первый шаг к своему будущему. Спрошу с ближайшие дни, когда тебе можно будет подойти. И не забудь взять рекомендации. «В начале было Слово», — процитировал Жан первую строку Евангелия от Иоанна, — и оно остается первым. А там… как Господь даст.

Пьер согласился, что документы, подтверждающие достойный уровень его обучения, пригодятся однозначно и запомнил себе в понедельник обратиться с просьбой к паре преподавателей.

— Ты прав, я так и поступлю.

— Вот и хорошо. Я дам тебе знать, в какой день можно будет подойти для личной встречи. А теперь прощай, поздно уже.

— Поздно, — согласился Пьер. — Я буду ждать сообщения. И… спасибо тебе.

— Не за что пока благодарить, — покачал головой Жан, — рано еще. Уповая на милость Господню, все можно сладить.

На этих словах он еще раз осенил себя крестным знамением и пошел в темноту улицы, слишком узкой, чтобы на ней зажигали огни. Известная дорога, привычный путь. Пьер постоял и, словно в душевном порыве, коей не испытывал давно, прочитал Pater noster. Каменная громада церкви Сен-Пьер стала свидетелем этого необычного для циника и весельчака поступка, словно подкрепляя своей внушительностью предварительную договоренность и даря некую надежду на благополучный исход мероприятия.

«Это знак», — подумал Пьер, словно в озарении. — «Знак, ниспосланный свыше».

И, помотав головой, сбрасывая неожиданное оцепенение, отправился к себе.

* * *

Братья ордена Святого Доминика не только не оставляли своих, они привлекали на свою сторону светских лиц, «одаряя» их заботами ордена. Кто знает, когда и чья помощь может выявиться значимой. Вот и Пьер пока не знал, чем обернется будущая поездка; к добру или худу попал он в епископскую свиту.

Пройдет время, и он оценит все произошедшее в три весенних месяца года одна тысяча триста двадцать пятого от Рождества Христова. И не единожды будет искренне молиться за упокоение души товарища юности, покинувшего тварной мир и перешедшего в лучший еще во цвете лет.

Но это будет совсем другая история.