В последние дни (джен)

Серый даже в полдень свет едва проникал в узкое зарешеченное окно. По стенам каплями стекала вода, собираясь небольшими лужицами на полу. Затхлый сырой воздух почти не менялся. Запахи немытого тела, испражнений и загноившихся ран почти не уходили. Их источник находился тут же, на твердом деревянном ложе, едва прикрытом соломенным тюфяком. Солома давно сопрела, и вонь гниения примешивалась к удушающей какофонии запахов. Лежащий на тюфяке человек поражал своей худобой. Оборванная одежда, грязная, как и ее владелец, не скрывала ужасающего физического состояния тела, и только седая борода выглядела более-менее опрятно.

Жак де Молэ, Великий Магистр ордена Тамплиеров, закрытый железными замками за толстыми стенами Тампльского дворца, был мало похож на того подтянутого мужчину, жесткого и жестокого, которого знал Орден. И король. Будь проклято его имя!

Филипп IV Красивый, повелитель Франции, известный своей красотой не менее, чем умом и железной хваткой, был причиной сегодняшнего плачевного положения тамплиера, политического противника и слишком богатого человека. Не зря ходили слухи, что Филипп решил освободить свою казну от обязательств уплаты долга Ордену, не зря. Жак это знал не хуже, чем сам Филипп. Но у них была молчаливая договоренность о продлении сроков возврата долгов, пусть несколько странная, но и они не ломбардские купцы. Хотя те, с которыми самому Жаку и его братьям доводилось сталкиваться, оказались гораздо честнее. Как оказалось, подпускать облеченного властью человека слишком близко означало одно — собственными руками вложить в руки палача меч или веревку. Кому как повезет.

Это Жак понимал прекрасно. И пусть приор Нормандии до сих пор испытывал наивную веру в короля, позиция самого де Молэ привела его сюда, в Тампль. В собственную бывшую резиденцию, где ныне он тихо умирает, пока длится процесс расследования его преступлений против всех: короля, государства, церкви.

Жак не обольщался, слишком хорошо он знал мстительную натуру и холодный разум Филиппа. А Папа… Климент V был не так силен, чтобы отстаивать один орден с одним конкретным магистром, когда во Франции и так не все спокойно. Впрочем, вряд ли у него было желание противостоять королевской позиции.

Все было решено, это Жак понимал. Король хочет независимости, которую дают, прежде всего, средства и отсутствие долгов у казны. Деньги… Сколь ни говори о вере, церкви, своей им верности, но решают все именно деньги. Они дают власть и ее отбирают. Именно богатство Ордена стало причиной гонений, а объявить всех, начиная с Магистра, прислужниками дьявола и нечестивцами не так сложно.

Он сам ломался дважды, ломался под угрозой пыток и под ними самими. Он оказался слабее, чем думал о себе. В этом его вина. Как доносили слухи в первый год заключения, арестовывали братьев по всей стране, и мало кому удавалось избежать своей участи. Гийом де Ногаре хорошо подготовился. А вот Орден был к подобному не готов, как и его Магистр.

Король захотел освободиться от обязательств — он сделал это. Осталось всего три вопроса, которые было необходимо разрешить: само следствие, вынесение приговора и казнь. Жак не сомневался, что не выйдет из темницы живым. Так или иначе, он умрет. Оставлять свидетельство отсутствия полноты королевской власти Филипп не стал бы.

Именно поэтому Жак замолчал после допроса в присутствии папского представителя. Доказывать что-то не было смысла, а сломаться он уже успел.

Все, что оставалось — это молитвы и воспоминания.

С молитвами было проще. С юности затверженные слова всплывали в памяти без малейших усилий. Молитвы давали надежду тогда, когда объективная реальность не оставляла шансов.

Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae.

Он не надеялся. Он верил. Не в изменение обстоятельств и милосердие монарха, а в Господа Бога Иисуса Христа, его милосердие и прощение. А также верил, что святые, сколько их ни есть, не оставят своего служителя.

За что прощать его — было. Как минимум один смертный грех был с ним долгое время. Гордыню сложно усмирить, особенно если этого не хочешь, пусть именно ей обязан он своим нынешним положением. Он сломался, но не смирился.

Уверовал, что белый плащ с алым крестом защитит от владыки земного, а пред владыкою небесным все равно держать ответ за все деяния. И Дева Мария не поможет. На ум пришли слова молитвы святого Бернарда:

Memorare, O piissima Virgo Maria, non esse auditum a saeculo, quemquam ad tua currentem praesidia, tua implorantem auxilia, tua petentem suffragia, esse derelictum.

Слова срывались с потрескавшихся искусанных губ, тихим шепотом разносясь по камере. Только они защищали от нападок крыс, видевших перед собой законную добычу. Слова и редкие движения, на которые пока доставало сил.

Слабость тела пасовала перед силой духа, а последнего в иссохшем теле еще доставало. Надолго ли? Он не знал.

Сколько времени еще продлятся мучения, допросы, пытки? Столько, сколько понадобится его палачам, чтобы получить новое чистосердечное признание, которое он уже дважды давал и дважды отказывался от своих слов, в очередной раз укрепившись в вере. У дознавателей, в отличие от него самого, время было.

Жак улыбнулся, простонав от боли из-за разошедшейся раны на губе. Время — ценность. Он никогда об этом не забывал, но сейчас же оно стало поистине бесценным. И не потому, что слишком дорого, а всего лишь потеряв цену. Все рано или поздно теряет значение.

Это сложно — уловить правильный момент и найти нечто новое, что окажется важным и нужным. Иначе жизнь заканчивается, пусть тело и функционирует, исправно обновляя телесные жидкости, заращивая раны, восстанавливая кости. Тело живо, а человек — нет.

Memorare, O piissima Virgo Maria, non esse auditum a saeculo, quemquam ad tua currentem praesidia…

Шепот молитвы сливается с неясным шумом, иногда доносящимся через окно. Тюремщики, палач, следователь и этот шум — единственное, что оставалось в его собственном мире от мира живых.

С воспоминаниями было сложнее.

Перед глазами ярко вспыхивали разные сцены и картины из той жизни, когда он был свободным, продвигался по службе внутри Ордена, когда…

Когда все было иначе.

Вот он, пятнадцатилетний юнец, на посвящении в рыцари Ордена Храма. Он тогда не спал почти двое суток, переживал, боялся, что в последний момент что-то может помешать церемонии. И был горд оказанной ему честью так, словно вся Святая Земля уже лежала покоренная под его ногами. Как раз там он познал два из самых сильных чувств за всю жизнь: любовь и потерю.

Вначале все было все просто. Совместные переходы, тяготы пути, ограничения и попытка не просто выжить и выдержать, а чего-то достичь и добиться. Сон в маленькой палатке, в которой на двоих едва доставало места; в холодные ночи недостаток пространства даже помогал — они прижимались друг к другу и согревались теплом лежащего рядом тела. Ему было чуть более двадцати пяти, его оруженосцу восемнадцать. Молодой дворянин из обедневшей семьи (немного семей тогда не относились к обедневшим, так что выбор среди юношей, желавших получить посвящение, был немал) исправно сносил тяготы службы. И, несмотря на возраст, ответственно подходил к вопросу создания мало-мальского комфорта для своего господина.

Жак никогда не обращал внимания на отношения между членами отряда, в котором воевал. Знал, что запрещаемое и караемое церковью мужеложество процветало в этом освобожденном от женского присутствия краю. Но какими бы суровыми ни были условия, хотелось не только здорового секса, но тепла, понимания и даже, возможно, ласки. Грубоватой или нет — в отряде воевали отнюдь не менестрели и трубадуры — но хоть какой-нибудь.

Как оказалось, от него самого тоже ждали чего-то подобного. Жак часто ловил на себе задумчивый взгляд своего оруженосца, порой смущающегося пристального внимания к своей персоне, и сворачивавшего разговор и просто уходящего по придуманной на ходу надобности. Жаку было не до разгадывания странностей поведения юного Доминика, хватило бы сил вернуться в расположение из очередной вылазки.

На одной из ночевок тайна загадочных взглядов и повышенной услужливости неожиданно раскрылась. Жак проснулся среди ночи от разнывшегося зуба. Лекарь в отряде как обязательная единица наличествовал, но помощь оказал вряд ли, о чем Жак догадывался вполне обосновано, имея представление о средствах дорогого отца Винсента по излечению болящих.

Спустя многие годы, лежа в одиночестве в холодной камере, Жаку до боли хотелось вернуть те несколько недель незамутненного неожиданного счастья, выпавшего ему в жизни единственный раз. Вот с той самой ночи, когда он маялся зубной болью, и, проснувшись, разбудил Доминика. Тот сначала дернулся, не понимая, что случилось, а узнав о причине, неожиданно придвинулся ближе и обнял. Обнял так, как не обнимают даже близких друзей.

И Жака внезапно озарило понимание поведения оруженосца.

Слово «люблю» никогда не звучало между ними, да и, положа руку на сердце, сам Жак не испытывал этого чувства. Но ошеломление, что он может вызвать его в ком-то другом, перевернуло часть устоявшегося мира. Пять недель счастья, светлого и не омраченного ни тяготами, ни лишениями, ни бытовой неустроенностью. Пять недель, пролетевших мимо него, оставшихся в памяти вплоть до сегодняшнего дня. А потом, в неожиданной ночной стычке, Доминика смертельно ранили. Он умер на руках Жака в буквальном смысле слова, шепча только имя. Горечь потери, осознание одиночества среди множества окружающих людей, вот что принесла эта смерть.

Больше никогда и ни с кем не сходился Жак так близко. Он не хотел терять, это оказалось слишком больно.

Даже сейчас сердце сжалось при воспоминании о единственном человеке, который его любил просто так. Даже сейчас…

В замке заскрежетал ключ, и тяжелая дверь отворилась.

— Заключенный, на выход, — равнодушный голос пришедшего за ним стражника прервал поток воспоминаний.

Магистр Ордена тамплиеров, Жак де Молэ, с трудом встал и направился к двери. Впереди его ждал еще один бесцельный разговор, еще несколько часов, потраченных впустую. Но именно сейчас он был рад, что его выдернули из воспоминаний о первой важной потере. Вторая случилась на одном из допросов, когда он предал себя. Третьей станет самоя жизнь.

Он сделал еще несколько шагов и вздрогнул: так созвучен с настроением оказался колокольный звон; тот как будто разделил воспоминания прошлого и ужасающую реальность на два разных мира.

Мира, в котором, как предчувствовал Жак, ему суждено было оставаться недолго.