Живая петля (гет)

Особняк стоял на холме, и его серые каменные стены, покрытые мхом и плющом, казались почти живыми, будто они дышали в такт с этим местом, храня в себе воспоминания о тех, кто когда-то проходил через эти двери. Гермиона шла по длинной аллее, ведущей к главному входу, и её шаги гулко отдавались от мокрых от вечерней росы камней, и она чувствовала, как её платье, тёмно-синее, строгое, с высоким воротником, которое она выбрала специально для этого вечера, слегка колышется от лёгкого ветра, приносящего с собой запах влажной земли и увядающих листьев.

Приглашение она получила несколько недель назад, и оно было напечатано на плотной пергаментной бумаге с золотым тиснением, и в нём говорилось, что это будет встреча выпускников Хогвартса, организованная «Фондом наследия Монтроуз». Она помнила название фонда, потому что проверяла его перед тем, как согласиться, и она помнила, что особняк принадлежал древнему роду Монтроуз, угасшему ещё в восемнадцатом веке, и что он был передан фонду для проведения культурных мероприятий. Всё было логично и прозрачно, и она не видела причин отказываться от возможности провести вечер в таком месте, особенно учитывая, что она давно не видела многих своих бывших однокурсников.

Она вошла в огромный холл, и её встретил шум голосов и сияние хрустальных люстр, и она почувствовала, как её плечи расслабляются от тепла, которое разливалось в этом месте. Она остановилась на мгновение, позволяя себе оглядеться по сторонам, и её взгляд скользил по лицам людей, которые когда-то были частью её жизни, и она чувствовала, как её сердце наполняется теплом от того, что они все здесь, в этом месте, вместе, несмотря на все годы, которые прошли. Она видела тех, с кем училась, тех, с кем сражалась, тех, кто был рядом в самые тёмные времена, и сейчас, спустя почти десять лет после окончания школы, они стояли здесь, взрослые люди со своей жизнью, работой, семьями и обязанностями.

Она заметила Гарри и Джинни, которые стояли у одной из колонн, оживлённо о чём-то разговаривая, и она направилась к ним с той уверенной, спокойной походкой, которая была свойственна ей сейчас, после всех лет работы в Министерстве, когда она научилась отстаивать свою позицию перед людьми, которые были старше и опытнее её. Гарри обнял ее, и в его голосе слышалась искренняя радость от встречи, и она ответила на объятие с той лёгкой улыбкой, которая появлялась у неё каждый раз, когда она видела своих старых друзей.

— Ты выглядишь замечательно, — сказал Гарри, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё. — Я так рад, что ты приехала. Мы не виделись пару недель, и я уже начал скучать по твоим лекциям о реформе магического права.

— Я тоже рада тебя видеть, — ответила она, и она позволила себе улыбнуться шире. — Но сегодня я не буду говорить о работе, даже если ты начнёшь первый. Мы здесь для того, чтобы отдохнуть, а не обсуждать законопроекты, которые всё равно никто не будет читать.

Джинни рассмеялась, и этот смех был таким знакомым и родным, что Гермиона почувствовала, как её плечи расправляются. Джинни уже несколько лет играла за «Холихедские гарпии», и её карьера шла в гору, и она часто шутила, что наконец-то перестала быть «младшей Уизли» и стала просто Джинни, профессиональной спортсменкой. Она была одета в простое, но элегантное платье изумрудного цвета, которое подчёркивало цвет её глаз, и в её взгляде читалась та особая уверенность, которая появляется у людей, знающих себе цену и не боящихся того, что о них думают другие.

Именно в этот момент она заметила Рона. Он стоял неподалёку, и Лаванда висела на его руке с той показной, почти театральной нежностью, которая всегда вызывала у Гермионы внутреннее раздражение. Лаванда выглядела великолепно — её платье было ярким, слишком ярким для этого места, и она улыбалась той сладкой, приторной улыбкой, которая никогда не касалась её глаз. Когда она заметила, что Гермиона смотрит на них, она намеренно прижалась к Рону теснее, обхватила его руку обеими ладонями и помахала Гермионе свободной рукой с той показной радостью, в которой было столько притворства, что это было почти оскорбительно.

Рон, стоявший рядом, посмотрел туда, куда махала Лаванда, увидел Гермиону и улыбнулся той тёплой, открытой улыбкой, которая всегда была его визитной карточкой. Он казался счастливым, и это было хорошо, и Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ, чувствуя, как её пальцы слегка сжимаются, хотя она не позволяла своему лицу выдать её настоящие чувства. Она действительно часто виделась с Роном, потому что они работали в одном здании, и она уже давно привыкла к его присутствию в своей жизни, но иногда, особенно в такие моменты, когда Лаванда демонстрировала свои права на него с такой навязчивой театральностью, ей требовалось всё её самообладание, чтобы сохранить спокойствие.

Она стояла у окна, глядя на сад, который простирался за ним, и чувствовала, как её дыхание выравнивается, и её мысли постепенно успокаиваются. Она смотрела на высокие деревья, чьи ветви тянулись к небу, и на дорожки, усыпанные гравием, которые вели в глубину парка, и ощущала, как внутри неё поднимается то спокойное, уверенное тепло, которое появляется у людей, знающих, что они на правильном пути, что они справились с тем, что казалось непреодолимым, и теперь могут позволить себе просто жить.

Когда она снова повернулась к залу, её взгляд упал на группу бывших слизеринцев, собравшихся у дальней стены. Теодор Нотт стоял рядом с Блейзом Забини, они о чём-то тихо разговаривали, а Грегори Гойл и Панси Паркинсон были рядом, и их лица всё ещё хранили ту сдержанность, которая когда-то казалась ей верхом высокомерия. Теперь она видела в них людей, которые тоже прошли через войну, которые тоже потеряли близких, которые тоже пытались найти своё место в этом новом мире.

Среди них стоял Драко Малфой, и она не могла не заметить, как сильно он изменился за те годы, что они не виделись. Когда-то он был мальчиком, чья надменность была почти карикатурной, чья худоба делала его фигуру почти хрупкой, а лицо — острым до болезненности. Тогда, в зале суда, он стоял перед ней осунувшийся, с тенью той прежней высокомерной улыбки, которая ещё цеплялась за его тонкие черты, и в его глазах читалась та особенная, почти детская беспомощность, которую она никогда не ожидала увидеть в человеке, столько лет казавшемся ей воплощением холодной жестокости. Тогда он выглядел почти сломленным, и она помнила, как смотрела на него, зная, что её слова могли повлиять на приговор, и она не могла понять, чего она хотела больше: чтобы его осудили или чтобы он был свободен.

Теперь перед ней стоял совершенно другой человек. Его плечи стали шире, и его фигура, стройная и подтянутая, выделялась даже на фоне других слизеринцев, которые тоже были хорошо сложены и элегантны в своих чёрных мантиях. Его лицо, всё такое же бледное и острое, было отмечено теми линиями, которые появляются у людей, прошедших через испытания, изменившие их навсегда, и в его глазах, холодных и пронзительных, читалась та особая усталость, которая появляется у людей, которые много видели и много потеряли. Его волосы, светлые и густые, были аккуратно уложены, и они слегка падали на лоб, и его мантия сидела на нём так, будто была сшита специально для него, подчёркивая его широкие плечи и длинные ноги. Он выглядел старше, и в его облике чувствовалась та особая привлекательность, которая появляется у мужчин с возрастом, когда юношеская угловатость сменяется уверенной зрелостью.

Она перевела взгляд на Теодора Нотта, стоящего рядом с ним, и заметила, что тот тоже изменился — его лицо стало более открытым, и в нём уже не было той настороженной замкнутости, которая была свойственна ему в школе. Она смотрела на них, на эту группу людей, которые когда-то были её врагами, а теперь стали просто знакомыми, и она чувствовала, как внутри неё постепенно утихает то старое раздражение, уступая место простому любопытству. Она отвела взгляд и сосредоточилась на разговоре с Гарри, который рассказывал о своих планах на ближайшие месяцы, и она слушала его с тем вниманием, которое всегда была способна уделять своим друзьям, чувствуя, как её дыхание становится ровным и спокойным.

Вечер продолжался, и она постепенно погружалась в атмосферу этого места, позволяя себе наслаждаться обществом друзей и теплом этого старого дома. Она почти забыла о странном ощущении, которое посетило её в начале вечера, когда она вновь заметила в дальнем углу зала тени, скрывающие чей-то силуэт. На мгновение ей показалось, что она снова видит эти глаза — холодные, бледно-серые, смотрящие на неё с пристальным вниманием. Но она моргнула, и видение исчезло, растворившись в игре света и теней, танцующих на старых стенах.

Она решила, что ей показалось. Это был долгий день, и она устала, и её воображение сыграло с ней злую шутку. Она слишком много думала о глазах Драко Малфоя сегодня — о том, какими они были тогда, в зале суда, испуганными и почти детскими, и о том, какими они стали сейчас. Её память, острая и цепкая, всегда возвращала её к тем моментам, когда она видела его в уязвимости, и, возможно, именно поэтому она заметила этот взгляд и придала ему слишком большое значение. Это просто совпадение, просто игра света и теней в старом особняке, и её разум, уставший от долгого дня, решил связать эти случайности в нечто большее.

Она улыбнулась своим мыслям и позволила себе расслабиться, зная, что все эти странные ощущения, скорее всего, не имеют под собой никаких оснований, и что она просто хочет отдохнуть после долгого дня. Она решила подумать об этом позже, если вообще нужно будет об этом думать, а пока она просто наслаждалась вечером, обществом своих друзей, теплом этого старого дома и тем спокойствием, которое разливалось внутри неё, когда она позволяла себе быть здесь и сейчас, не анализируя каждую мелочь и не пытаясь найти скрытый смысл там, где его, скорее всего, не было.

## Глава 2

Она проснулась оттого, что в комнате было слишком тихо.

Гермиона открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, покрытый паутиной трещин, пытаясь вспомнить, где она находится. Особняк Монтроуз. Вчерашний вечер. Встреча выпускников. Она села на кровати и почувствовала, что в комнате холодно. Сырость проникала под кожу, и она поёжилась, накидывая халат.

Она подошла к окну. За ним был сад, покрытый утренней дымкой, и она задержалась на мгновение, глядя на высокие деревья, чьи ветви тянулись к небу. Красивое место. Она оделась и вышла в коридор. Особняк гудел — тем низким, почти неслышным гулом, который чувствуешь кожей, когда стоишь в старом здании.

На лестнице она сделала первый шаг, потом второй. На середине лестницы её нога провалилась в пустоту там, где должна была быть ступенька. Гермиона покачнулась, вскинула руки, ухватилась за перила и едва удержалась от падения. Сердце забилось быстрее. Она перевела дыхание и посмотрела вниз. Ступенька была на месте. Гермиона моргнула. Она точно наступила на неё. Или нет? Она выругалась себе под нос — неловко. С чего бы вдруг.

Она спустилась и вошла в гостиную. Завтрак уже был накрыт, и в комнате витал запах свежего кофе и горячих тостов. Гарри сидел за столом и с аппетитом уплетал яичницу с беконом. Джинни намазывала масло на хлеб и что-то тихо говорила ему, улыбаясь. Рон и Лаванда уже сидели рядом, и Лаванда что-то оживлённо щебетала, прихлёбывая кофе из большой чашки. Все выглядели бодрыми и довольными — кроме Невилла. Он сидел в углу, почти не прикасаясь к еде, и смотрел в окно с тем бледным, напряжённым выражением лица, которое уже не раз появлялось у него за последние годы.

— Доброе утро, — сказала Гермиона, садясь за стол.

— Доброе, — ответил Гарри с набитым ртом. — Ты проспала. Мы уже почти завтракаем. Кофе свежий, бери.

Она налила себе кофе и взяла тост. В комнате было уютно и тепло. Где-то за окном пели птицы. Всё выглядело почти нормально, почти как должно быть на встрече выпускников в старом особняке.

— Ты как? — спросила Джинни, глядя на Невилла. — Опять не спал?

— Спал, — ответил Невилл, не поворачиваясь. — Но снилась какая-то ерунда.

Он не стал уточнять, и никто не стал спрашивать. В конце концов, у всех бывают плохие ночи.

Гермиона откусила тост и посмотрела в окно. Сад по-прежнему был покрыт дымкой, и в этом было что-то умиротворяющее. Она почти забыла о том, что случилось на лестнице. Совпадение, подумала она. Неловкий шаг, усталость.

— Я вчера чуть не заблудился, — сказал Рон, смеясь. — Пошёл в туалет, а коридор закончился стеной. Пришлось возвращаться и искать другую дорогу.

— Ты просто перепутал коридоры, — сказала Джинни. — Здесь они все одинаковые.

— Ну, я слышал ночью шаги, — добавил Гарри, и в его голосе не было тревоги, скорее лёгкое любопытство. — Но, наверное, это был кто-то из гостей.

— Может быть, организаторы решили устроить что-то вроде квеста, — предположила Лаванда, и её голос был таким же ярким, как её платье. — Это было бы здорово.

— Зачем нам квест? — удивился Рон. — Это просто встреча.

Гермиона слушала их и чувствовала, как напряжение внутри неё постепенно отпускает. Всё хорошо. Все спокойны, все улыбаются. Она снова посмотрела на Невилла. Он по-прежнему сидел в углу, глядя в одну точку. Не ел. Не пил.

— Ты в порядке? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Невилл повернулся к ней. На его лице не было страха — только растерянность.

— Я пытался выйти в сад, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Сначала я просто не мог найти дверь. Прошёл по коридору три раза — её не было. Будто она исчезла. Потом я вернулся, подождал, снова пошёл — и она оказалась на месте.

— Может, ты перепутал, — сказала Гермиона, хотя сама не верила в это.

— Я не перепутал, — ответил Невилл. И больше ничего не добавил.

Гермиона отодвинула тарелку. Аппетит исчез. Она поднялась и подошла к двери, ведущей в сад. Ручка была холодной. Она дёрнула её. Дверь не поддалась. Она дёрнула сильнее. Заперто.

Она обернулась и посмотрела на Гарри.

— Дверь заперта, — сказала она.

Гарри подошёл, попробовал сам. Безрезультатно.

— Странно, — сказал он, и в его голосе впервые появилась та нотка беспокойства, которую она так не хотела слышать. — Вчера она была открыта. Все выходили.

— Может быть, её заперли на ночь, — сказала Джинни. Она всё ещё держала хлеб в руках, и её движения стали чуть более напряжёнными.

— Кто? — спросил Рон. — Все были в своих комнатах.

Гермиона снова дёрнула ручку. Бесполезно.

Она стояла перед закрытой дверью, и чувствовала, как внутри неё поднимается то холодное беспокойство, которое она пыталась отогнать с самого утра. Но она не хотела, чтобы это было связано с тем, что сказал Невилл. Она не хотела, чтобы это было связано с чем-то вообще.

Она отошла от двери и посмотрела на чашку с остывшим кофе, которую оставила на столе. Вкус был горьким. Она взяла её, чтобы снова сделать глоток.

Она не знала, что происходит в этом доме. Но она знала, что это не просто случайность. И она знала, что не может игнорировать это вечно.

## Глава 3

После завтрака они разбрелись по особняку. Гарри и Джинни отправились в восточное крыло искать библиотеку. Рон и Лаванда остались в гостиной, где Лаванда всё ещё возмущалась запертой дверью в сад. Невилл ушёл в коридор, сказав, что хочет проверить, не открылась ли дверь, которая исчезала утром.

Гермиона вышла в холл и задержалась на мгновение, чувствуя, как её тело всё ещё хранит напряжение от бессонной ночи и странного утра. Особняк был тих. Слишком тих. Она поняла, что не слышит птиц за окном, не чувствует ветра, даже когда смотрит в открытое окно. Всё застыло, будто дом держал воздух внутри себя.

Она решила, что нужно найти выход на улицу. Может быть, через кухню. В старых особняках часто есть чёрный ход, о котором гости не знают. Она пошла по коридору в сторону лестницы, ведущей вниз.

Кухня оказалась большой и холодной. Длинные столы, пустые полки, огромная плита, которая, судя по всему, не топилась уже много лет. В углу стояла дверь, явно ведущая наружу. Она подошла, дёрнула ручку. Заперто.

Она вытащила палочку и попробовала заклинание.

— Алохомора.

Ничего. Замок не щёлкнул. Тишина.

Она повторила, чётко, почти резко. Палочка не загорелась. Она попробовала зажечь свет — Люмос. Тишина. Магия не работала.

Она спрятала палочку и почувствовала, как по спине пробегает холод. Она вышла из кухни и пошла по коридору, ведущему обратно в холл. И тут она заметила его.

Драко сидел в одном из кресел у камина, который не был зажжён. Его поза была расслабленной и почти театральной — он откинулся на спинку, вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках, и держал в руке стакан с янтарной жидкостью и кубиками льда. Он не пил, скорее созерцал содержимое, лениво покачивая стакан и наблюдая, как лёд касается стекла с лёгким звоном. В этом жесте было что-то почти скульптурное.

Она остановилась и посмотрела на него, чувствуя, как раздражение начинает закипать в груди. Особняк медленно сходил с ума, магия не работала, и он сидел здесь, в кресле, как ни в чём не бывало, и потягивал алкоголь.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Пью виски, — ответил он, и его голос был ровным и спокойным, будто он говорил о погоде. — А ты пытаешься найти выход, но, как я понимаю, безрезультатно. Магия не работает. Я тоже проверял. Поэтому я решил, что самое разумное — подождать.

— Тебя это не беспокоит? — спросила она, чувствуя, как голос становится напряжённым. — Мы в ловушке.

— Беспокоит, — сказал он, лениво покачивая стакан. — Но паника не поможет. Я предпочитаю наблюдать.

Он поднялся с кресла, и его движения были плавными и выверенными. Он подошёл к окну, глядя на застывший сад, и на мгновение замер, словно разглядывая что-то, чего она не видела. Его профиль выделялся на фоне дневного света — резкий, холодный, почти совершенный.

— Когда всё начнётся, — сказал он, не оборачиваясь, — я хочу быть готовым. А беготня по коридорам не поможет. Лучше просто понаблюдать.

Она шагнула к нему, чувствуя, как внутри неё разрастается раздражение.

— Ты ведёшь себя так, будто знаешь, что произойдёт.

Он медленно повернулся к ней, и в его глазах мелькнула та странная, почти насмешливая искра, которая была у него, когда он смотрел на часы.

— Может быть, знаю, — сказал он, и его голос стал тише.

— Ты псих, — сказала она, и в её голосе послышалось не столько осуждение, сколько усталость.

Драко слегка приподнял стакан в насмешливом тосте, и на его губах мелькнула та загадочная, почти чеширская улыбка, которую она не могла прочитать.

— Возможно. Но я хотя бы не бегаю по коридорам в поисках того, что нельзя найти.

Он отвернулся к окну, и его силуэт на фоне застывшего сада казался неподвижным, как всё, что было за стеклом. Гермиона ещё мгновение смотрела на него, чувствуя, что он знает больше, чем говорит, но спросить не решилась. Она вышла в холл, и тишина там была такой же плотной и тягучей, как в комнате. Гарри и Джинни стояли у входа в библиотеку, их голоса звучали приглушённо, Рон держал Лаванду за руку — она молчала, глядя в одну точку, и в ней не осталось ни привычной суетливости, ни возмущений. У окна никого не было, и Гермиона задержала взгляд на пустом проёме, чувствуя, как холодок пробегает по коже оттого, что она не знает, где Невилл.

— Я пробовала открыть дверь на кухне, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Магия не работает. И на лестнице я споткнулась о ступеньку, которой не было.

— Библиотека заперта, — сказал Гарри. — Заклинания не помогают.

— И дверь в сад тоже, — добавил Рон. — Пробовал выбить. Ничего.

В этот момент из коридора появился Невилл. Он выглядел встревоженным, и в руках у него был лист бумаги.

— Я нашёл это, — сказал он, подходя к ним. — В одном из коридоров. Там что-то написано.

Он развернул лист и прочитал вслух. Голос его звучал ровно, но с каждым словом становился тише: «Вас приветствует особняк Монтроуз. Для наших долгожданных гостей мы подготовили особую программу. Мы настоятельно рекомендуем вам провести время с пользой — поучаствовать в квесте, который мы для вас приготовили. Игры помогут вам узнать друг друга лучше. Мы уверены, что вы откроете в себе и в своих спутниках то, о чём даже не догадывались. Удачи. Она вам понадобится». Невилл замолчал. Его руки слегка дрожали, и он опустил лист так медленно, будто боялся, что от резкого движения слова вырвутся наружу и захватят их всех.

Тишина повисла в холле, плотная, почти живая, и Гермиона чувствовала, как каждый в этой комнате пытается осознать услышанное. Лаванда первой нарушила молчание — её голос дрожал, и в нём звучала та истеричная нотка, которую она больше не пыталась скрывать.

— Это не квест. Это не шутка. Мы все умрём здесь, да? Они хотят, чтобы мы убивали друг друга? Чтобы мы выбирали, кто заслуживает жить? Я не хочу, Рон! Я не хочу здесь оставаться! Мы должны найти выход! Должны же быть другие двери!

Она схватила его за руку так сильно, что костяшки побелели, и Рон попытался прижать её к себе, но она не успокаивалась. Её голос становился всё громче, срываясь на всхлипы, и она оглядывалась по сторонам, будто искала путь к спасению.

— Почему ты молчишь?! Почему никто ничего не говорит?! Мы же не просто будем сидеть и ждать, пока они убьют нас!

Рон обнял её, пытаясь успокоить, но Лаванда продолжала рыдать, её голос срывался на всхлипы и бессвязные мольбы. Она вцепилась в его тело, будто боялась, что он исчезнет, и её плечи вздрагивали от каждого нового приступа паники. Рон что-то шептал ей, гладил по спине, пытаясь унять дрожь, но она не успокаивалась — только крепче прижималась к нему, утыкаясь лицом в его плечо.

— Тише, тише, — бормотал Рон, и его голос был напряжённым, срывающимся от собственного бессилия. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Мы выберемся.

Лаванда всхлипнула, сжимая его руку так сильно, что костяшки побелели.

— Я боюсь, Рон, — прошептала она, и голос её дрожал, как лист на ветру. — Я так боюсь. Что, если мы не выберемся? Что, если нас убьют?

— Не убьют, — сказал он, но в его голосе не было уверенности.

Он поднял голову и посмотрел на Драко. Тот стоял у стены в своём углу, прислонившись плечом к холодному камню. Его лицо было таким же непроницаемым, как и раньше. Но на губах его играла та странная, почти чеширская улыбка, которая не касалась глаз. Он смотрел на них с лёгким любопытством, будто наблюдал за сценой, которую уже видел десятки раз.

— Чего ты ухмыляешься, хорек? — выкрикнул Рон, и в его голосе послышалась ярость, которая копилась годами. — Тебе смешно? Она в истерике, мы все в ловушке, а ты стоишь и ухмыляешься, как будто всё это тебя не касается!

Гермиона вздрогнула от его голоса. Она видела, как Рон защищает Лаванду, как сжимает её плечи, будто пытается оградить от всего мира. Она почувствовала, как что-то кольнуло внутри неё — не ревность, нет. Что-то другое. Тоска по тому времени, когда он защищал её. Когда она была той, кого он прижимал к себе, не давая страху коснуться её. Она отогнала эту мысль, но осадок остался.

— Рон, — тихо сказал Гарри, делая шаг вперёд. Он не повышал голоса, но в его тоне звучала твёрдость. — Оставь его. Сейчас не время.

— Я не оставлю, — прорычал Рон, не сводя глаз с Драко. — Он всегда был таким. Стоит и ухмыляется, пока другие страдают. Он ничего не делает, только ждёт, пока кто-то другой решит всё за него.

Драко медленно поднял руку с пустым стаканом в лёгком насмешливом жесте, будто салютуя ему. Лёд звякнул о стекло — тихо и почти издевательски.

— Туше, Уизли, — сказал он, и его голос был мягким, с лёгкой хрипотцой. — Ты всегда умел заметить то, что лежит на поверхности. Но, боюсь, ты ошибаешься. Мне далеко не смешно. Просто я знаю, что истерика не поможет. Утешь свою леди. Она выглядит так, будто сейчас рухнет. А нам всем нужно, чтобы она держалась.

Гермиона смотрела на Драко, и в его глазах она увидела ту же холодную насмешку, которую он носил в себе много лет. Но она также увидела, как он на мгновение задержал взгляд на ней, скользнув по её лицу, будто заметил её внутреннюю дрожь. Гермиона отвела глаза. Она не хотела, чтобы он видел её слабость.

В этот момент свет в холле начал гаснуть. Медленно, будто кто-то закручивал фитиль лампы, и тени поползли по стенам, сгущаясь в углах. Тишина стала тяжелее, и Гермиона почувствовала, как воздух сгущается вокруг них, будто сам дом затаил дыхание. Где-то в глубине коридора раздался металлический щелчок, за которым последовал гул. Потом из динамиков, встроенных в стены, раздался голос — чужой, ровный, без интонаций.

— Время пришло. Ваше первое испытание начинается сейчас. Вы должны пройти через семь комнат. В каждой из них вам нужно выбрать одну из двух дверей. Одна ведёт к выходу, другая — к смерти. Время на каждую комнату ограничено. Удачи. Она вам понадобится.

Голос стих, но в ушах всё ещё стоял звон. Тишина, которая наступила, была хуже любых слов. Гермиона стояла в центре холла и смотрела на семь проходов, открывшихся в стенах. Чёрные. Узкие. Она не видела, что за ними. Она не хотела видеть. Таймер зажёгся над проходами. Две минуты.

Лаванда начала плакать. Не истерично — тихо, будто сломалась внутри. Рон обнял её, но она не успокоилась. Гермиона смотрела на таймер и чувствовала, как её тело становится тяжёлым. Время текло.

— Мы должны идти, — сказала она.

Она вошла в первый проход, даже не оглянувшись. Остальные двинулись за ней. В первой комнате было две двери. На одной — «Жизнь». На другой — «Смерть». Гермиона остановилась на мгновение, но заставила себя действовать: она толкнула правую дверь. Та открылась. Вторая комната — снова две двери. Она не раздумывала — выбрала левую. Открылась. Третья комната. Двери были одинаковыми. Ни царапин, ни пятен. Она провела пальцами по стенам. Холодный камень.

— Я не вижу разницы, — сказала она.

— Тогда выбирай наугад, — бросил Рон.

— Нельзя наугад.

— Почему? — вмешался Гарри. — В прошлый раз сработало.

— В прошлый раз это была случайность, — голос её дрогнул.

Таймер тикал. Где-то в соседней комнате раздался звук — глухой удар, за которым последовало шипение, похожее на испаряющуюся жидкость. Гермиона замерла. Она не знала, что это, но знала, что не хочет знать. Она толкнула левую дверь. Открылась. Четвёртая комната. Две двери. Внутри неё начало расти отчаяние. Она смотрела на двери, и в голове было пусто. Она слышала, как Лаванда плачет за спиной, как Рон что-то шепчет ей, но слышала только тиканье таймера. Гарри шагнул вперёд и толкнул правую. Открылась.

— Идём, — сказал он, и голос его был резким.

Они прошли в пятую комнату. Гермиона не помнила, как они туда попали. Она просто шла за ними, чувствуя, как тело становится чужим. В пятой комнате было то же самое. Две двери. Тишина. И звук сверху — шипение, похожее на огонь.

— Смотрите, — сказала Джинни, показывая на пол.

На каменном полу была едва заметная трещина. Она вела к левой двери. Гермиона посмотрела на неё. Она не знала, что это значит. Но она знала, что у них нет времени.

— Левая, — сказал Драко.

Гермиона повернулась к нему. Он стоял в углу, прислонившись к стене. Лицо непроницаемое.

— Иди, — сказал он, не глядя на неё. — Ты не должна умереть здесь.

Она толкнула левую дверь. Шестая комната. Три двери. Таймер — пятнадцать секунд. Гермиона остановилась. Она не могла думать. Воздух стал тяжёлым.

— Не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что выбрать.

Драко оттолкнул её, подошёл к средней двери, толкнул её и исчез в проёме. Гермиона бросилась за ним. За ней — остальные. Она слышала крик Невилла, когда дверь начала закрываться. Край двери обжёг его ногу, он упал, Джинни вытащила его наружу. Дверь закрылась. Тишина.

Гермиона упала на колени. Её тело дрожало. Она смотрела на свои руки — они были пустыми. Она не знала, что произошло. Она не знала, как они выбрались.

Драко стоял у стены. В его взгляде не было торжества. Только холод. Только усталость. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего. Гермиона поднялась на ноги. Она смотрела на Невилла, который лежал на полу с обожжённой ногой. Она смотрела на своих друзей, которые дрожали от страха. Она смотрела на Драко, который стоял в стороне и ждал.

— Это начало, — сказала она, и голос её был тихим.

Голос из динамиков снова раздался, такой же ровный и холодный, как и раньше:

— Поздравляю вас с первым испытанием. Второе начнётся через пять минут. Будьте готовы.

Голос стих, но его эхо всё ещё вибрировало в воздухе, въедаясь в сознание, как игла. Гермиона была рядом с Невиллом, её руки дрожали, когда она смотрела на его обожжённую ногу. Джинни, стиснув зубы, перевязывала рану, но Невилл сжимал челюсти так сильно, что на лбу выступили вены, а из горла вырывались сдавленные стоны.

— Второе испытание начнётся через три минуты, — раздался голос из динамиков, всё тот же — ровный, бесстрастный, безжалостный, как сама система. — Для прохождения вам необходимо разделиться на пары. Каждая пара получит уникальную метку. Время пошло.

Тишина. Гробовая, тяжёлая, давящая. Гермиона медленно подняла голову и обвела взглядом своих друзей. Пары. Семеро. Нечётное число. Кто-то останется без пары. Кто-то умрёт. Она знала это каждой клеткой.

— Мы должны разделиться, — сказала она, и голос её дрожал.

— Мы не разделяемся! — рявкнул Рон, делая шаг вперёд. Его лицо побагровело. — Это какой-то бред! Мы держимся вместе!

— Мы должны, — оборвал его Гарри, и голос его был резким. — Если мы не сделаем этого, вероятно, мы умрём все.

В этот момент раздался голос Драко. Ровный, холодный, без единого колебания. Он резанул по воздуху, как лезвие.

— Гермиона.

Она подняла голову. Он стоял в углу, прислонившись плечом к холодной каменной стене, и смотрел только на неё. Его лицо было непроницаемой маской. Ни страха, ни сомнения, ни даже намёка на эмоции. Только воля. Чистая, абсолютная воля, которая не терпела возражений.

— Что? — переспросила она, и её голос предательски дрогнул.

— Ты будешь моей парой, — сказал он.

И в тот же миг её запястье обожгло. Гермиона вскрикнула и опустила глаза. На коже, прямо над пульсирующей веной, загорелся тонкий серебряный круг. На запястье Драко загорелся такой же. Система приняла его выбор.

Всё. Гермиона смотрела на свою руку, и внутри неё всё сжалось. Она не успела сказать ни слова, не успела возразить. Драко просто назвал её имя — и система закрепила их как пару.

— Какого чёрта?! — Рон рванулся вперёд, его палочка оказалась в руке мгновенно. — Ты что себе позволяешь, Малфой?! Она не твоя собственность! Ты не имеешь права...

Он не договорил. В воздухе вокруг Драко возникло напряжение, физическое, почти осязаемое. Аура — тёмная, тягучая — разлилась по комнате, заставляя воздух дрожать. Рон застыл на полпути. Он почувствовал, как его тело становится тяжёлым, непослушным.

Драко даже не взглянул на него. Он смотрел на Гермиону, и его глаза были холодными, как лёд.

— Ты медлил, Уизли, — сказал Драко, и его голос был низким, вибрирующим. — Ты стоял и смотрел, пока она говорила. Ты не сделал выбор. Я сделал.

Рон попытался сделать ещё шаг, но наткнулся на невидимую стену ауры и отшатнулся. Лаванда схватила его за руку.

— Рон, пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.

Гарри перевёл взгляд с Драко на Гермиону. Его челюсть была сжата, но он промолчал. Он видел, что выбор уже сделан.

— Я с тобой, Гарри, — сказала Джинни, глядя на Гарри. Она протянула ему руку. На запястье Гарри загорелся синий круг. На запястье Джинни — такой же.

— Лаванда, — сказал Рон, и его голос сорвался на рык. Он не смотрел на Драко. Он смотрел только на Лаванду. На запястье Лаванды загорелся красный круг. На запястье Рона — такой же.

Все головы повернулись к Невиллу.

Он сидел на полу, прижимая к груди обожжённую ногу. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел на свои руки, на пустые запястья, на которых не было метки. Его глаза расширились, дыхание стало прерывистым.

— А я? — спросил он. Голос его сорвался, превратившись в хрип. — А со мной что?

Драко посмотрел на него. Его взгляд был ровным, холодным, безжалостным. Он смотрел на Невилла, как приговор.

— Ты мёртв, — сказал он.

И в тот же миг Невилл дёрнулся. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились, из горла вырвался короткий, сдавленный хрип — и он обмяк. Прямо на каменном полу. Без света. Без прощаний. Без последних слов. Просто тело, которое перестало быть человеком.

Гермиона поднялась на ноги. Её тело дрожало, но она заставила себя встать.

— Пора идти, — сказала она, и голос её был тихим, но в нём уже не было дрожи. Только сталь.

Драко шагнул к стене. Он провёл рукой по камню, и раздался глухой щелчок. Семь проходов, которые вели в разные комнаты, начали закрываться. Из центра зала, прямо из пола, начала подниматься массивная дверь. Она открылась с тяжёлым скрежетом, и оттуда пахнуло холодом и сыростью.

Драко остановился на пороге. Он повернулся к Гермионе и наклонился к её уху. Его голос был тихим, почти беззвучным, и она едва расслышала слова сквозь гул в ушах.

— 236. Запомни.

Он не стал объяснять, не стал говорить, что будет дальше. Просто шепнул число и шагнул в проём. Гермиона замерла на мгновение. Она смотрела в тёмный проём, который разверзся перед ней, и внутри неё разрастался холод. Она не доверяла ему. Она не знала, откуда он знает это число. Но она знала другое — если она не пойдёт, она умрёт. И все остальные умрут.

Она шагнула за ним.

Они вошли в коридор. Дверь за ними закрылась с металлическим лязгом — глухим, тяжёлым звуком, который ударил по ушам и заставил стены дрогнуть. Свет, который ещё секунду назад был в зале, исчез, будто его вырезали ножом. Осталась только тьма и слабое, болезненное свечение, которое сочилось из щелей между камнями, делая лица серыми и мёртвыми.

Но они были не одни. В тот же момент, когда дверь за ними закрылась, из других проходов, из других дверей, которые вели в коридор, начали выходить люди. Десятки. Сотни. Они выбегали из темноты, сталкиваясь, спотыкаясь, падая. Где-то слева кто-то закричал, где-то справа — ударился о стену. Они тоже прошли первое испытание, они тоже выжили, чтобы оказаться здесь. Их лица были бледными, глаза расширенными от ужаса, и они смотрели вперёд, в бесконечный коридор, не зная, что их ждёт.

Голос из динамиков раздался снова, и теперь он звучал не сверху, а отовсюду, из каждой трещины, из каждого камня, проникая прямо в голову, в позвоночник.

— Второе испытание — «Безопасная зона». Найдите комнату, в которой вы сможете укрыться. У вас пятнадцать минут. Двери, ведущие к безопасной зоне, меняются каждые тридцать секунд. Ошибка — смерть. Время пошло.

Гермиона смотрела на коридор. Он был длинным, бесконечным, уходил вперёд и тонул в черноте, которая не отражала свет, а поглощала его. Стены из серого камня, влажные, покрытые плесенью. Плесень росла слоями, серо-зелёные разводы напоминали вены, и от них пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, тягучим, будто где-то рядом разлагалось тело.

Вдоль стен стояли двери. Сотни, тысячи дверей. Одинаковых, чёрных, без номеров, без ручек, без замочных скважин. Только гладкий, холодный металл. Гермиона провела пальцами по одной из них, и металл оказался ледяным, будто его только что достали из воды. На коже остался липкий, маслянистый след.

Пол был неровным, каменные плиты со сколами, между ними тёмные щели, из которых сочился пар. Тёплый, влажный, с запахом железа. Воздух становился всё тяжелее, он оседал на лёгких, и его было трудно вдохнуть.

Где-то вдалеке слышался топот. Глухие, дробные удары сотен ног о камень. Там были другие пары, другие выпускники, которые тоже бежали, которые тоже искали выход. Их крики доносились эхом, искажённые, разбивающиеся о стены, превращающиеся в вой.

Коридор был узким. Слишком узким. Гермиона чувствовала, как стены сжимают пространство, как воздух становится спёртым, как её плечи задевают холодный камень. Она смотрела вперёд, в темноту, и не видела конца. Только двери. Бесконечные двери.

— Нам нужно найти безопасную зону, — сказала она, и голос её звучал глухо, будто она говорила в вакууме.

— Беги, — ответил Драко. Его голос был ровным, но в нём не было тепла. Только приказ.

Они побежали.

И тут начался хаос.

Из дверей начали вырываться заражённые. Они двигались рывками, неестественно, будто их дёргали за нитки. Их глаза были мутными, затянутыми белой плёнкой, кожа бледной, почти прозрачной, и сквозь неё проступали синие, вздутые вены. Они выбегали из дверей и бросались на бегущих — не целенаправленно, не осознанно, а как машины, выполняющие программу.

Первая жертва упала в трёх метрах от Гермионы. Парень с тёмными волосами — она не узнала его лица, в темноте было невозможно разглядеть. Заражённое существо выскочило из двери справа и вцепилось ему в плечо. Когти вошли в плоть, и он закричал. Кровь хлынула по его рукаву, заливая одежду, разбрызгиваясь на каменный пол. Рядом с ним бежала девушка, его пара. Она попыталась вытащить его, но заражённое отбросило её к стене. Её голова ударилась о камень, и Гермиона услышала хруст, глухой, влажный звук, от которого у неё свело желудок. Девушка сползла по стене, оставляя на камне тёмный влажный след, и замерла. Парень всё ещё кричал, когда заражённое склонилось над ним, вгрызаясь в его горло.

— Не смотри туда, смотри на меня, — сказал Драко, и голос его был жёстким, режущим. — Смотри. На. Меня.

Гермиона заставила себя отвернуться, но продолжала видеть. Впереди упала девушка с рыжими волосами — она узнала её по косе, которая разметалась по спине. Девушка пыталась подняться, но кто-то наступил ей на спину, и она снова упала. Её руки скользили по полу, оставляя кровавые разводы. Она кричала высоко и пронзительно, но её крик оборвался, когда чей-то ботинок наступил ей на голову.

Справа бежала девушка с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу. Она кричала, зовя кого-то, но имени было не разобрать в общем грохоте. Рядом с ней упал парень, и она попыталась поднять его, но толпа сбила её с ног. Кто-то наступил на её косу, дёрнул, и голова девушки дёрнулась назад. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с кровью, которая шла из рассечённой брови.

Гермиона видела, как высокий парень пытался пробиться к выходу, расталкивая людей локтями. Его лицо было перекошено от ужаса. Рядом с ним бежала девушка, и она держалась за его руку, не отпуская ни на секунду. Её лицо было мокрым от слёз, и она что-то шептала — молитву или имя или просто бессвязные слова.

Сотни людей. Их одногодки. Их сокурсники. Все смешались в едином потоке, и все они умирали. Крики смешивались в один сплошной гул. Кто-то звал маму, кто-то свою пару, чьё имя уже никто не помнил, кто-то молился, зажмурившись, и его тело падало, потому что он не видел, куда бежит.

Гермиона узнавала их по голосам, по силуэтам, по тому, как они двигались. Все они были с факультетов, из коридоров Хогвартса. Они сидели с ней на занятиях, сдавали экзамены, смеялись в Большом зале. И теперь они умирали — кто-то от заражённых, кто-то под ногами бегущих, кто-то просто от страха, потому что сердце не выдерживало.

Она не могла смотреть. Она не могла думать. Она бежала.

Стены становились всё уже. Плечи задевали камень, оставляя на нём влажные следы. Люди давили друг на друга, их тела были горячими, влажными от пота, и запах страха заполнил всё пространство. Пахло железом, и потом, и рвотой. Кто-то потерял контроль, и его вырвало прямо на бегу — кислый, тошнотворный запах смешался с запахом крови и плесени. Кто-то поскользнулся на этом и упал, и его лицо исчезло под ногами бегущих.

Драко сжимал её руку. Его пальцы были холодными, но хватка железной. Она чувствовала, как он тянет её вперёд, как его плечо пробивает толпу, как он расчищает ей путь. Но толпа была сильнее.

Их разделили. Кто-то врезался в неё сзади — тяжёлое, потное тело, которое ударило её между лопаток. Она упала на колени, чувствуя, как каменный пол обжигает кожу сквозь одежду. Она попыталась подняться, но ноги скользили по чему-то влажному и липкому. Она опустила глаза, и пол был красным. Кровь смешалась с грязью и плесенью, превратившись в тёмную, маслянистую жижу, которая хлюпала под ногами.

Вокруг неё мелькали ноги — ботинки, сапоги, кроссовки. Все бежали. Все давили. Она смотрела вверх, на лица, которые мелькали над ней, искажённые гримасы ужаса, рты, раскрытые в беззвучных криках. Никто не замечал её. Никто не останавливался. Она была просто частью пола, и все топтали её, как топтали других.

Рядом с ней упал кто-то — парень, она не разглядела его лица. Его глаза были широко открыты, в них застыл животный ужас. Он протянул к ней руку, пытаясь схватиться за что-то, за кого-то.

— Помоги, — прохрипел он. — Пожалуйста, помоги.

Гермиона попыталась дотянуться до него, но чья-то нога ударила его по голове. Его глаза закатились, рука безвольно упала на пол, и его тело исчезло под ногами. Она слышала, как хрустят его кости, как тело разрывают на части, как булькает что-то, и она поняла, что это, и её вырвало. Кислый, горячий поток залил ей руки, но она не могла остановиться.

Она вспомнила: если упала — поднимайся. Если не получается — группируйся. Она упала на живот, закрыла голову руками, спиной вверх. Её лицо коснулось холодной, влажной плиты, и она почувствовала вкус крови и плесени на губах. Кто-то наступил ей на пальцы, и она почувствовала, как кости хрустнули, и закричала, но крик потонул в общем грохоте. Кто-то ударил её по спине — тяжёлым ботинком, прямо по позвоночнику. Кто-то наступил на её руку, и она почувствовала, как кожа лопается под весом чужого тела, как что-то тёплое и липкое начинает течь по её предплечью.

Она не знала, сколько это длилось. Секунды. Вечность. Время растянулось, превратилось в вязкую массу, которая обволакивала её, как смола. Она чувствовала, как её тело ломают, как воздух выбивают из лёгких, как сознание начинает мутнеть, уходить куда-то в темноту.

Но она не умерла. Она поднялась. Её тело болело так, как никогда не болело. Она не знала, сколько пальцев сломано — она чувствовала только тупую, пульсирующую боль. На спине горело там, где наступили ботинком, — оставалась глубокая ссадина, из которой сочилась кровь. Рука онемела, но она не могла остановиться.

Она встала, потому что знала: должна идти. Должна найти 236-ю. Должна выжить, чтобы понять, кто он, Драко Малфой. Чтобы узнать, откуда он знает то, чего не должен знать. Чтобы задать ему вопросы, которые жгли её изнутри.

Она побежала. Её ноги двигались сами, неловко, спотыкаясь, но она бежала. Она считала двери. Они мелькали мимо, чёрные, безликие, холодные. Она пробовала открывать их, и все были закрыты. Металл не поддавался, и её пальцы оставляли на нём кровавые следы.

Вокруг неё падали люди. Заражённые выбегали из боковых проходов, хватая бегущих, валя их на пол. Она видела, как заражённое существо вцепилось в лицо женщины, и её крик был высоким, пронзительным, и он продолжался, даже когда её лицо превратилось в кровавое месиво. Она видела, как мужчина упал на колени и начал молиться, закрывая глаза, — и заражённое существо просто перекусило ему горло, как будто он был куском хлеба.

Слёзы текли по лицам людей, смешиваясь с кровью и грязью. Кто-то звал маму, кто-то свою пару, чьё имя уже никто не помнил. Голоса смешивались в один сплошной, непрекращающийся вой, который бил по ушам, проникал в голову, заставлял мысли путаться.

Гермиона не останавливалась. Она не могла остановиться.

Она смотрела на двери, и в голове было пусто. Только одно число, которое шепнул ей Драко. Только холодный, чужой голос, который прозвучал в её ухе. Она не знала, откуда он это знал. Она не знала, была ли это правда. Но у неё не было выбора.

Она остановилась перед дверью. Она была такой же, как все. Чёрной. Холодной. Без узоров, без отметин. Единственное отличие — она была 236-й.

Она схватилась за ручку и дёрнула. Закрыта. Она дёрнула сильнее. Закрыта. Она ударила по двери кулаком, и в лицо ударил холод металла, и она почувствовала, как костяшки лопаются, как из пальцев начинает сочиться кровь, заливая дверь тёмными разводами. Закрыта.

Она оглянулась. Толпа надвигалась на неё. Десятки, сотни лиц, искажённых ужасом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, чужой и своей. Заражённые выбегали из боковых проходов, их было больше, чем раньше, и они хватали бегущих, валили на пол, вгрызались в шеи. Кто-то упал рядом с ней, мужчина с перекошенным лицом, и она увидела, как заражённое существо вцепилось ему в горло, вырывая кусок плоти. Кровь брызнула в лицо Гермионы, тёплая, липкая, она залила глаза, и она не могла вытереть её, потому что руки не слушались.

Она снова дёрнула дверь, и вдруг она открылась. Без звука. Без скрипа. Просто поддалась, будто её никто не запирал. Гермиона ввалилась внутрь и захлопнула дверь за собой. Она прижалась к ней спиной, чувствуя, как холод металла проникает сквозь одежду, как её сердце колотится где-то в горле.

Кровь, чужая и своя, текла по её лицу, смешиваясь со слезами, которые она не заметила. Она подняла руки, и они были все в ссадинах, пальцы распухли, два ногтя были сорваны, и из-под них сочилась кровь. Её одежда была порвана, на плече зияла глубокая царапина, оставленная чьим-то ботинком. На спине горело, и она знала, что там тоже кровь.

Она упала на колени, чувствуя, как тёплый деревянный пол встречает её руки. Слёзы наконец потекли — тихие, беззвучные, они смешивались с кровью и капали на старый восточный ковёр.

Комната была маленькой и тёплой. В центре горел золотистый свет, мягкий и живой. Стены из тёплого дерева пахли сосной и чистотой, и этот запах был таким чужим, таким неправильным после того ада, что она только что пережила.

Голос из динамиков раздался снова:

— Поздравляю. Вы нашли безопасную зону. Время на поиски истекло. Пятьдесят три участника уничтожены. Остальные продолжат испытание.

Гермиона подняла голову. Она смотрела на дверь, через которую вошла. Она не знала, увидит ли она Драко. И она не знала, хочет ли этого.

Часть её ненавидела его. Ненавидела за то, что он сказал Невиллу «Ты мёртв». Ненавидела за то, что он сказал это так спокойно. Ненавидела за то, что он знал, что будет, и всё равно молчал.

Но другая часть, та, что только что пробежала через ад и выжила, понимала. Если бы он сказал раньше, они бы не поверили. Они бы спорили. Тратили время. Умерли бы все. Он дал им шанс. Шанс, который Невилл не смог использовать, потому что он уже был мёртв. И Драко знал это.

Она не знала, простит ли она его когда-нибудь. Она не знала, сможет ли она смотреть ему в глаза. Но она знала другое, без него она уже была бы мертва. И это знание было хуже любой ненависти. Потому что оно делало её зависимой от него. Потому что оно делало его необходимым.

И вдруг дверь открылась.

Гермиона вскочила на ноги, готовая к атаке, но на пороге стоял Драко. Он тяжело дышал. Его лицо было залито кровью, чужой кровью, она была везде. На его щеке зияла глубокая царапина, из которой сочилась тёмная, вязкая жидкость. Его левая рука безвольно висела вдоль тела, видимо, была сломана. На груди расползалось огромное тёмное пятно, и она не знала, чья это кровь. Его серые глаза встретились с её глазами, и она увидела в них усталость, такую глубокую, такую старую, будто он нёс её не дни, а годы.

Он прислонился к стене и закрыл глаза. Его дыхание было неровным, прерывистым, но он не стонал, не жаловался. Просто стоял и дышал, восстанавливая силы. Кровь капала с его пальцев на деревянный пол, тёмные, тяжёлые капли оставляли на светлом дереве тёмные пятна.

Гермиона смотрела на него. Она хотела закричать на него. Хотела потребовать ответов. Хотела ударить его за Невилла, за то, что он знал и молчал, за то, что он заставил её бежать через этот ад. Но она не могла. Потому что он спас её. Потому что он стоял здесь, живой, и её серебряный круг пульсировал в такт его сердцу.

— Ты знал, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты знал, какая дверь откроется. Ты знал, что Невилл умрёт. Ты знал всё. И ты не сказал никому. Почему?

Он открыл глаза и посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, и в нём не было ни капли сожаления.