Три голоса в великой тишине (джен)

Шёл сорок пятый год одиночества.

Шестнадцать тысяч четыреста шестидесятый день: очнуться, проверить жизнеобеспечение корабля, уровень топлива, покормиться в случае голода, избегать запертую на пять замков кают-компанию, где всем хватило места и где его заждались, и проверить герметичность отсеков.

В триста девяносто пять тысяч пятьдесят шестом часу он посылает сигналы всех доступных спектров и диапазонов, не надеясь на ответ. Только обновление уже выученного движения всех объектов чужой звёздной системы. Да, он давно у цели, у гиганта, у которого есть силы бороться с Пожирателями, но не дающий ответа как. Прикладная и теоретическая физика с инженерными навыками не смогут объяснить здоровье звезды. Он уже смирился с жизнью речного трутня, обслуживающего давно погибшую колонию.

На двадцати трёх миллионах семьсот четырёх тысячах восьмисот шестидесятой минуте дежурные частоты дали непривычный ответ: в районе двух километров от корабля летел объект. В направлении самого корабля. Со скоростью тридцать четыре метра в секунду. Столкновение в течение минуты... Стоп.

СТОЛКНОВЕНИЕ?!

Разум обожгло осознание: всё ужасно-ужасно-ужасно! Это рано или поздно должно было произойти, пускай обозримый шанс должен был появиться ещё лет через пятьдесят. Но он не о том думает. А думает он быстро. Он добежит до рулевого отсека и сдаст назад, чтобы не повредило двигатели, чтобы не задело сам рулевой отсек и системы жизнеобеспечения.

Траектория катастрофического объекта почти тверда перед ним в реальном времени, пока он мчится по мосткам и перепрыгивает через струны к другим стенам, за которыми прячутся необходимые отсеки.

Всё идёт по плану: корабль начинает сходить с места, с каждым метром уменьшая потенциальный ущерб.

Венец творения эридианской науки успевает уклониться на две трети своей длины, прежде чем на одном миллиарде четыреста двадцати двух миллионах двухстах девяноста одной тысяче шестисот шестьдесят третьей секунде перестать быть одиноким.

Тряхнуло знатно: стена заметно стала походить на пол из-за центробежной силы, но, к счастью, легко преодолимой.

Объект врезался аккурат в самый кончик отстроенных помещений, отвечавших за визуализацию пространства для культурного отдыха. Он мог собой гордиться: такой пустяк не помешает миссии! Миссии...

Гнетущее понятие едва не ввело эридианца в паралич — он только-только ощутил хоть какую-то толику жизнелюбия, а жестокая действительность разбивала его на мелкие кусочки.

Выровняв положение корабля, инженер выровнял и собственный настрой: необходимо обследовать место удара, которое, к тому же, может быть разгерметизировано.

Первым делом, он отправил внешние рельсовые аппараты на диагностику. Они показали цилиндрический объект, не похожий поверхностью на обыкновенное космическое тело: слоистое, с вмятинами и выступами, словно огромный эридианец без ног надел всё худшее сразу. Жуть-жуть-жуть!

Также аппараты засекли странное движение: нечто аморфное вытекало из объекта, или улетая в космос, или обволакивая ближайшие антенны. Мерзко. Что это вообще такое? Вдруг это гигантская колония Пожирателей? И поэтому захотело столкнуться с, как это думало, себе подобным, ведь у корабля много-много-много килограмм Пожирателей.

Так, надо собраться и проверить!

Возвратив прежнюю невесомость, эридианец попрыгал в склад за скафандром, и затем в мастерскую за инструментами, чтобы первично перекрыть вероятные пробоины в циркуляции воздуха. Лучше без утечек, чем с ними.

Вот и предпоследний отсек. Оставшиеся десять метров до неё давались непросто из-за вскрученных нервов и вполне рациональных страхов. Враждебная среда, странный объект и жидкость. Когда инженер укрепился за дверь, то почувствовал вибрацию ксенонита, дрожащего из-за объекта за двумя следующими дверьми.

Открыв струнную панель, он дал автоматике задачу проверить состав воздуха в повреждённой зоне. Ответ пришёл подозрительно быстро — незначительная утечка, давление снизилось на две десятые доли атмосфер.

Конечно, они конструировали внешние оболочки относительно пластичными, чтобы подобные удары не ломали корабль на крупные куски, но, похоже, они оказались слишком пластичными... Пожалуй, оно и к лучшему. Меньше работы, к иррациональному сожалению.

Эридианец вошёл в последний отсек, отделяющий от места контакта. Скафандр он всё-таки надел, чтобы не столкнуться ни с жидкостью, ни, скорее всего, с её испарениями. Большинство простых жидкостей космоса вскипали в их атмосфере.

Вибрация усилилась. Вероятно, поверхность объекта стремительно нагревалась и потому неистово трещала. Но было что-то ещё, передаваемое и сквозь последнюю дверь.

Пульсация. Не химическая или механическая, а... Биологическая, которую ни с чем не спутаешь. Брр-брр-брр, неужели его предположение верно и у него теперь на борту больше проклятых Пожирателей?

Обождав пару минут, чтобы проверить, не изменяется ли чего в соседнем отсеке, эридианец не без тревоги открыл дверь.

Его лишь чуть-чуть потянуло навстречу неизведанному, но не больше. Вакуум не пытался забрать их воздух.

"Страшный эридианец" представлял собой пятиметровый слоистый кусок металла с кучей жердей, торчащих из корпуса — продольных и поперечных и все разной текстуры — полый внутри, но заполненный неизвестной жидкостью. Жидкость и пульсировала жизненной меткой. Также он обнаружил, что объект, пол и стены покрыты коркой, похоже, от испарившейся жидкости.

Жидкость-жидкость-жидкость...

Вдруг все его внутренности сжались. Это не поддавалось никакому анализу: древний как сама жизнь инстинкт приказал бежать отсюда со всех ног.

Только запирая за собой третью дверь, эридианец понял, что бездумно несётся прочь от места контакта и продолжает нестись, уже не обращая внимания на незапертые отсеки.

Корабль содрогается, оглушая всё пространство пронзительным неэридианским воплем, который жаждал поглотить каждую встреченную им молекулу.

Ослабевшие за сорок пять лет одиночества сердца не выдержали, выбивая инженера в паралич.

＊

Первое осознанное действие — выплюнуть из дыхала застрявший кусок скафандра. Он мог дышать. Он мог двигаться.

Пространство вокруг слегка придавливало к одной стороне — корабль снова вращался.

Эридианец слабо осознавал, что выбирается из бесполезной сейчас оболочки, едва ли не спотыкаясь о собственные конечности. Видение и эхолот сбоили, мерещились мыслеобразы из того прошлого, когда множество ног пробегали по коридорам, а точные пальцы элегантно и легко проводили по десяткам струн одновременно...

Тупое недомогание распространилось по двум пятым тела: когда он отключился, тело по инерции со всего размаха врезалось в ближайшую стену.

Эридианец осторожно пощупал ушибленные бока и бёдра, не заметив открытых ран. Оболочка лишь немного потрескалась, приняв на себя большую часть импульса. Хорошо. Так и должно быть.

Что не хорошо — вспомнившийся душераздирающий вой перед параличом. Пожиратели себя так не вели... Известная их часть. Неужели они пожирают не только звёзды, но и другие более мелкие объекты, если достигают некой критической биомассы?.. О, друзья-учёные не стали бы задаваться вопросами, а уже пошли брать анализы. Вместе. А он один.

В приступе необъятной печали инженер пробыл около получаса, постепенно приходя в себя после контузии. Он тихо журчал и скулил, переплетая собственные пальцы, насколько позволяла анатомия, потом проводил ими по узорам на конечностях, пока не остановился на...

Сердца затрепетали, придавая решимости. Он обязан продолжать жить, чего бы это ни стоило. Ради партнёра и будущего, которое, может, никогда не настанет, но пока он жив — оно существует.

Эхо на высоких частотах ничего нового не показало — эта часть корабля не была затронута... Чем бы то ни было.

Страшно? Ещё как. Тем не менее, у него были факты.

Корабль находился в отдалении от любых крупных объектов: теоретическое столкновение с ними при почти никакой скорости ожидалось бы месяцами. Падение в ближайшее время не грозит.

Давление и воздух всё ещё оставались стабильными — что бы ни произошло на носу корабля, оно, скорее всего, не сделало ситуацию неисправимо критической, особенно учитывая то, что на панике он не закрыл за собой множество дверей.

Эридианец пошёл навстречу неизвестному, периодически эхолотируя. И с каждым отсеком видение становилось всё более странным: вдоль рёбер жёсткости обшивки распространялось нечто, походившее на застывший после удара молнии песок, объединяясь и утолщаясь по мере того, как он приближался к месту столкновения. Эти "молнии" облепили рёбра и часть внутренностей корабля со всех сторон, словно лапа экзотического животного обхватывает плод.

Он недоумевал, как при такой громкой инвазивности не произошло разгерметизации — инженер бы услышал и почувствовал такую поломку... Множество-множество-множество теоретических поломок, которые не произошли. Пожалуй, это можно назвать чудом.

А вот и первая запертая дверь. Эхолот. Всё цело. Автоматика — следующее помещение стабильно.

Вторая — появились изменения: молнии протиснулись через малейшие щели, более не шевельнувшись с момента Вопля. Автоматике не нравились механические помехи, но в остальном всё так же было стабильно.

Третья. Он уже мог видеть часть отсека для отдыха, заметно отличающийся от ударного варианта: Вопль создал помещение раза в три больше изначально спроектированного, исказив структуру обшивки, согнув под себя и, будто, слившись с ней. Автоматика на этот раз долго думала, пока не указала категорический запрет входа без спец.снаряжения.

Не хорошо... Но и не совсем плохо. Следует вновь обратиться к рельсовым аппаратам, чтобы увидеть ситуацию снаружи.

А пока эридианец прижался к двери, внимательно прислушиваясь к происходящему внутри. А там что-то происходило — будь в отсеке вакуум, то ничего бы не было слышно, только вибрацию самого ксенонита. Что-то улавливалось на частотах несуразного среднего диапазона, и на совсем низких, которые еле читались.

Отсек стал подобен усечённому кубу, с осью из некого иного цилиндра, не того, что был причиной столкновения. Тот был длиннее, распространяясь от края до края преобразованного пространства, и уходил наружу корабля, тем не менее, не позволив космосу проникнуть внутрь. Этот массивный объект, из которого произрастали все встреченные ранее молнии, и издавал очень глухое рокотание, походившее на еле слышную работу эридианских внутренностей за прочной бронёй.

Средние частоты принадлежали объекту, что находился совсем недалеко от запертой двери. Что-то билось из нутра его естества и часто шумело через кое-как читаемые отверстия — ни то два, ни то три.

Скоро объект содрогнулся и эриданец услышал шевеление пяти конечностей, одна из которых была очень длинной, уходящей к осевому цилиндру.

Страх снова сжал внутренности, но на этот раз не захватил разум, так что, доверившись интуиции, эридианец самостоятельно отступил, чтобы пойти и узнать положение носа корабля извне.

Плод пробивала судорога — к нему стекались последние сохранившиеся капли крови и пасоки, забираясь под раскрытую кожуру, проникая в вены и мышцы, обволакивая межклеточные слои. Когда ничего не осталось, оболочка схлопнулась, начиная сжиматься, отдавая лишнее по корню мировому древу.

Прошли часы, прежде чем аморфное стало человеком — последним из познанных, последним из избранных.

Покрытый лимфой и соком, человек импульсивно распластался звездой — воссозданный мозг пытался вспомнить, каково это иметь тело. Сердце забилось, диафрагма поднялась и опустилась, приводя в движение чистые дыхательные пути.

Ничего лишнего: гладкая кожа без единого волоска, ни одной родинки или шрама. Первозданный HomoSapiens... С корнем вместо левой руки.

Прошло ещё пару часов — веки без ресниц задрожали, потихоньку приоткрывая влажные глазные яблоки с бесцветной радужкой.

Смутное, едва уловимое свечение, исходящее отовсюду и отливающее тяжёлым золотом.

Он помнил эти слова. Он слышал свои мысли. Тихие, описывающие то, что видят слабые глаза. Также он слышит свежими ушами, как течёт кровь в голове, как бьётся сердце и вылетает из лёгких воздух. Из рта и носа.

С новым движением правой руки слышно, как пощёлкивают кости, словно механизмы, вставшие на свои места.

Какие ещё механизмы?.. Неважно..

Гладкие пальцы касаются лица. Слишком гладкие... Дело не в отсутствующих мозолях — самих отпечатков не было. Как и щетины, бровей и грязных волос.

В голове кисель — никакого страха или тревоги, будто это очередной день в клетке.

Клетка.

Смутное ощущение тесноты объяло тело, заставив выдохнуть весь воздух из лёгких до упора. И с новым вдохом клаустрофобия стала иссякать, ведь глаза сквозь пальцы стали медленно обводить грани большой комнаты, где находился их обладатель. Привыкшие к темноте, они жадно впитывали малейшее сияние, издаваемое окружающим пространством и предметами.

Он сел. К удивлению, само тело сейчас немого испускало свечение вдоль невидимого узора на коже, но нечто подсказывало, что и оно скоро пропадёт.

Ладонь сошла с лица, проскользив к конечности, которую нервная система почти не ощущала. На месте отражения обыкновенной человеческой руки начинался отросток, ведущий к темноте и выныривающий у толстого золотистого ствола.

Ствола дерева.

Ноги сами понесли его к необъятному древу, уходящему куда-то за пределы нынешнего места обитания.

Восторг, печаль и ярость в мгновение ока пронеслись в голове и потоптались по сердцу, не объясняя причин этих совершенно разных эмоций.

Широкая ладонь притронулась к коре, и человек ощутил это касание, которое прострелило импульсом через конечность-корень.

Человек и дерево... одно целое? Не может быть. Это неправильно, он не может...

Шум в голове причинил боль, всё не давая просветления. Кто он, где он? Название... не хватало названия себе и места вокруг.

Относительный покой приносило то, что он хотя бы мог самостоятельно мыслить и, по крупицам, новые слова добавлялись во внутреннем нерешительном монологе.

Только силы извне не дали привыкнуть к нынешнему странному положению: человек перестал чувствовать собственный вес, отрываясь от пола.

Протестующее мычание было первым звуком, что извлекли его голосовые связки сквозь слипшиеся губы. Рука вцепилась в собственный... черенок? Да, пускай черенок. Он похож на то, за что можно держаться, как за трос.

Невесомость. Человек осознал, что он находится в Космосе и, пожалуй, это была единственная вещь, что казалась ему правильной во всём этом бреду наяву. Хм... какое-то слишком конкретное мнение о происходящем.

Вдруг боль, как укол. Не в теле, ибо ничто не прикасалось к нему. Что-то случилось с Деревом, в невидимой его части, будто что-то оторвали. Лист?.. Снаружи кто-то есть? Сердце замедлило ход. Они не одни. Никогда не были.

Замерев на некоторое время, человек ждал чего-то ещё, но ничего не произошло. Он стал подбираться за черенок плотнее к стволу, чтобы прижаться к нему спиной и быть в безопасности. Неясно, что находится за черно-золотыми стенами. По крайне мере, за ними нет крови.

Новая константа, не вызвавшая удивления: либо океан крови, либо бесконечное ничего.

— Мъм..? — прогудели губы в попытке заговорить с самим с собой.

Он хотел сказать: "Может быть, остались только мы?"

Да, что-то оторвало лист, но разве это доказывает, что Кто-то это сделал?

Только Человек и Дерево, единственные в своём роде, законсервированные от пустоты вселенной. От этой мысли стало вдруг очень хорошо; тепло разлилось от сердца по всей сущности, даруя новое откровение — они есть Жизнь и где-то глубоко внутри скрыто столько её форм, что одного человеческого мозга не хватит осмыслить.

Голая голова откинулась назад, сталкиваясь с мягкой корой древа. Человек пообещал себе вспомнить больше, ибо воспоминания было откуда черпать — он их чувствовал.

Устроившись поудобнее между корней, и обхватив один ногой для надёжности, Человек полностью расслабился. Веки закрыли глаза, погружая сознание в тёплую тихую тьму.

Последнее и первое осознанное желание: он хотел немного поспать.

＊

По пробуждению человек понял, что у него чешутся веки — пальцы уже тёрли кожу над глазами и когда он проснулся окончательно, то почувствовал, что пальцы растирают маленькие ресницы, что успели выползти за время сна. Он проверил нижнюю часть лица и затылок — всё ещё ничего. Ладно, всему своё время.

Кстати... Он отчего-то Лежал на спине, хотя засыпал сидя. В их личной с древом резервации поменялась гравитация. Интересно.

Мясистая конечность внутри рта раздвинула зубы, а затем облизала сухие губы — солёно-сладкий привкус.

— Н-н-н, — протянул человек, упираясь языком в дёсна с внутренней стороны.

Вот так начинается речь. Слова уже есть в голове, осталось только произнести их вслух.

— Ном-м... — продолжил он, смотря в потолок, что раньше был стеной. — Йас-с...

Глубокий тон с шершавыми верхами — голосовой аппарат ещё не достаточно окреп.

Шипение. Тело вздрогнуло от неожиданности, а мозг принялся вспоминать: это было не естественное шипение. Что-то стравливало воздух за глухой стеной, которая недавно была полом.

Человек сел, придерживаясь за черенок, который частично напрягся, не перевешивая прикреплённый к нему плод в одну сторону. Удобно.

Умыслив намерение поддержки, он ощутил, как конечность-корень затвердела, что позволило спокойно подняться на ноги, не рискуя свалится со ствола.

Так он смог добраться до источника шума: частично обвитое корнями углубление в стене, похожее на выдвижную дверь, что сейчас надёжно заперта. Хм... Она была такой же золотистой, как и всё вокруг. Человек даже осмотрел себя повторно, чтобы заметить на себе золотистые куски, но нет, у него была вполне себе обычная кожа, не считая черенка. Так, что-то он отвлёкся.

Это шипение... Так выравнивают разные среды. Будь они с древом одни, то ничто не могло бы проводить этот процесс. К тому же дверь не была ими создана. Ребристая, тёплая, будто из стекла и металла одновременно. Это не походило ни на что виденное им ранее — из той прошлой жизни, которую предстояло вспомнить. Ни панели управления, замков или щеколд... И оно не было наглухо заварено.

Рот наполнился горькой слюной, которую пришлось с трудом сглотнуть. Отвратительное чувство обречённости прошило позвоночник. Человек похлопал ладонью по краям двери и с облегчением понял, что это не его воздух вытекает наружу.

Он стукнулся лбом о дверь и поморщился — не рассчитал силы и теперь микро-рёбра чужеродной поверхности отпечатались на его коже заместо морщин.

Если эта дверь откроется, то что ему делать? Он поймёт, что свободен? Его заберут отсюда? Закопают под Древом?

Столько вопросов, отягощающих сердце. Он слишком многого не знал. Вернее, не помнил, но и незнание также давило, почти физически удушая.

Ему то хорошо, то плохо. Он человек, но вроде и мутант, что с какого-то перепугу чувствует гигантское дерево. Бытие в космосе или в океане крови не ставит никаких вопросов, а стоило бы! За кого он сам себя держит? Или его держат?

Человек схватился за голову, желая сжать отсутствующие чёрные пряди. Естественно их не существовало.

Он прерывисто застонал, силясь сконцентрироваться: ему нужен план. План познания себя и окружающего пространства. Всё остальное подождёт. Если кто-то или что-то прервёт его — так тому и быть. Сейчас он слишком слаб и глуп, чтобы противостоять чему либо.

А ещё полностью ногой. Тень стыда растворилась так же быстро, как и пришла — это меньшее из его проблем.

Шипение стало тише. Процесс почти завершился. А это значит, что дверь или дрогнет, или ничего не произойдёт. Рано или поздно.

Человек отошёл на несколько шагов, частично возвращаясь на ствол Древа. Так странно ощущать свой же вес на таком массивном объекте. Мозг явно ничего подобного не анализировал раньше.

Всё утихло. Он присел на корточки, опираясь руками перед собой. Корни чувствовали вибрацию, а затем их резко защемило, из-за чего спёрло дыхание от неожиданности и неприятного чувства, находившегося в пороге от настоящей боли. Спокойно… автоматика не хотела причинять неприятности намеренно; надо держать себя в сознании, не поддаваясь внезапным эмоциям. В прошлый раз это плохо кончилось.

Память не успела схватиться за последнюю мысль — дверь стала расходиться в две разные стороны, одна быстрее, другая медленнее. Корни всё ещё пережимало, а какие-то вовсе порвались, что заставляло щуриться, но это можно было перетерпеть.

Отчего-то человек ожидал увидеть свет за проёмом, но приоткрывшийся небольшой коридор был таким же тёмным, как невидимое пространство вдалеке от свечения золотых элементов.

Вновь выждав какое-то время, он таки решился подойти к дверям. Коснулся их граней — толщиной с палец — и они не стали захлопываться. Учитывая, с каким трудом они открылись от не таких уж больших корней, то вряд ли пережмут черенок, ибо, хочешь не хочешь, тот останется связующим корнем между ним в коридоре и клетки позади.

Да, он войдёт туда. Уже заходит, лишь слегка протискиваясь через открытое пространство между покривившимися дверьми. Пол и стены заметно горячее, а потолок несколько ниже того, что он себе представил, но горбиться не приходилось. Пять шагов средней длины и он видит перед собой мозаичную стену из стекла. Часть — очень мутная и почти чёрная, а другая — определённо более прозрачная. Повинуясь любопытству, он притронулся к объёмной прозрачной трапеции. Прохладная, но не как лёд.

Так он провёл ладонью по каждому встреченному прозрачному объекту, пока не получился странный узор в виде звезды. Не той, что больше не может существовать, а графической, пятиугольной. Только один её луч был заметно длиннее всех остальных… и он был зеркален положению черенка.

От осознания сердце пропустило удар. Зачем другому человеку выкладывать узор другого человека из стекла? Не проще показать экран или что угодно кроме кучи драгоценного материала?

Человек несознательно отшатнулся от стены, не вписывающейся в картину мира. Она задавала слишком много вопросов, от которых глаза отказывались закрываться.

Сердце билось медленно и гулко.

«Тук-тук» «Тук-тук» «Тук-тук»

…

*Тук-тук*