Другие имена (гет)

— Я не знаю, когда это всё началось. Правда не знаю. Но даже если бы я смогла ответить Вам: назвала бы Вам точную дату, то что бы от этого изменилось? Абсолютно ничего. От знания того, когда я впала в такое состояние, Ваши способы помощи мне вряд ли изменятся. Или помещение душевнобольных людей в психбольницы зависит от продолжительности их подавленного состояния?

Доктор Хелен даже не моргает. Так и сидит в своём кресле прямой струной, бесстрастная и безразличная, словно сфинкс. Моя жалкая попытка пошутить обернулась против меня самой. Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех, от долгих отлагательств.

Я замолкаю, глядя в окно. За стеклом дрожит ветка с уже набухающими зелеными почками. Ей до меня никакого дела — как, впрочем, и мне теперь до всего света.

— Мисс Лилит, — мягким, успокаивающим голосом произносит она. Так разговаривают с нерадивыми, набедокурившими детьми терпеливые родители. Впрочем, и родительское терпение не вечно, — Это шестой наш сеанс, каждый по два часа. Но пока мы не продвинулись вперёд. Вы сами не хотите помочь себе, мисс Лилит. Вы зажимаетесь, отрицаете произошедшее и происходящее с Вами, только чтобы вновь не оказываться в неугодной Вам реальности. Шутка и правда была неплоха, я вполне способна оценить Ваши старания, но это лишь в очередной раз говорит о желании избежать реальности посредством юмора. Я понимаю, что Вам тяжело, но не смогу в полной мере помочь Вам, пока Вы сами этого не захотите.

Я шумно выдыхаю, сжимаю в руке уже пустую упаковку от конфеток-кислинок. На ладони остался след от сахарной пудры. Надо встать, выбросить уже эту упаковку.

Три месяца. Девяносто два дня. Сколько в минутах? — прости, пап, так и не научилась умножать подобные числа в уме с твоей скоростью. С тех пор, как тебя не стало, я двигаюсь по инерции. Я разучилась жить — я механически существую.

— Знаете, — я говорю тихо и хрипло, как будто осоки в горло натолкали, — Я не вижу разницы между я не хочу жить и я хочу умереть. Я не собираюсь умирать — но у меня нет причин жить. Или по Вашему мнению, доктор Хелен, это разница критически важна?

Я не собиралась язвить, само как-то вышло. Но она должна понять меня: все эти сопли мне непривычны. А думать о своём психическом состоянии для меня пытке подобно — не приучили к бережности.

— Себастьян заплатил Вам кучу денег. Не зря, Вы явно хороший специалист. Но в моей ситуации нужно что-то мощнее и действеннее простых и честных разговоров. Вы говорите правильные вещи. Но меня так не учили, я никогда такой не была. Принять то, что Вы говорите — значит сломать себя. Если, чтобы выжить и нормально функционировать, мне нужно напрочь перекроить себе голову, пусть лишь ментально, для меня нет ничего на свете хуже этого. Уж лучше так, как сейчас. Уж лучше бы мне физически череп раскроили, чем перепрошивать себе голову. Сделаю это — и признаю, что отец был отвратительным человеком, которому я не была нужна, о ком он не переживал и не заботился. Светлая память о нём — последний мой актив на руках. Другие мне не нужны.

Я встаю чуть резче, чем планировала. Слегка кружится голова. Надо было бы схватиться за спинку кресла, но я не собиралась показывать эту слабость. И так с головой увязла в этом болоте. Я вцепляюсь в куртку с вешалки,снимаю, набрасываю на плечи. Тяжёлая, всё ещё влажная после недавнего дождя, она делает мир менее зыбким.

Она, на удивление, понимающе кивает, со всем возможным уважением к моему решению в глазах. Не останавливает. Впрочем, кто бы меня остановил?

— Мисс Лилит, а как же Ваш соулмейт? Вы нашли его? Или, может, есть догадки по поводу того, кто это мог бы быть?

Я хмыкаю:

— Царица наук, математика, говорит нам, что, исходя из числа людей на свете, а также из знания о том, что соулмейтом может быть кто угодно и где угодно, вероятность его нахождения до смешного мала. Так что я особо и не думаю на этот счёт.

Она осторожно замечает:

— С Вашими возможностями шансы найти его возрастают..

— С чего же Вы взяли, что он мне нужен? А главное, что ему нужна я? — я развожу руками, как бы говоря: посмотри на меня, такую-сякую. Дура дурой, былинка, без царя в голове. Не человек, а призрак, без цели, имени и судьбы, — Было бы неправильно портить человеку жизнь.

— Вы правы в том, что поиск соулмейта не должен занимать все Ваши мысли, не должен становиться единственным путём излечения. Но ключом к нему…

Сдержаться от грубости становится ещё сложнее, но я проглатываю и это и даже позволяю ей продолжить:

— Позвольте полюбопытствовать: что у Вас на запястье?

Чуть более нервно и рвано, чем следовало, я раздражённо отворачиваю рукав толстовки, демонстрируя запястье с несколькими тёмными браслетами и аккуратным, изящным почерком, которым выведены инициалы W.S.H.

Она кивает, и мне кажется, что в этом жесте есть что-то схожее с удовлетворением. Непроизвольно добавляю:

— Не искала и не буду.

— Боитесь потерять и его?

В яблочко, доктор Хелен. Но это уже переходит все границы. Вылетев в коридор, я от души хлопнула дверью. Страшно не только не обрести или обрести и потерять. Ужаснее всего давать себе надежду: верить, что соулмейт смог бы меня спасти, верить, что я могла бы оказаться нужной кому-то.

От мысли о том, что я могла бы быть центром чьей-то Вселенной, у меня перехватывает дыхание.

Хорошо отцу. Жил без привязанностей и ушёл без них. А мне, дорогой мой, что прикажешь? Холодный разум от тебя, а сердце-то от матери. Бьётся, мечется внутри и всё никак с головой не договорится. Твоими стараниями, папа.

Дождь зарядил с утра — мелкий и настырный, из породы той неприятной лондонской мороси, что просачивается даже через высоко поднятый воротник пальто и оседает на шее касаниями ледяных пальцев. Я шагал по Бейкер-стрит, как и всегда не смотря по сторонам, не замечая прохожих: они сами расступались передо мной, как льдины Севера, прорезаемые носом ледокола. Как бы я ни старался, мысли неизменно крутились вокруг утреннего трупа в морге Святого Варфоломея: типичное отравление, но любопытная аномалия с нехарактерным распределением трупных пятен.

В морге, однако, случилось небывалое для места и времени столпотворение: практиканты, Лестрейд, родственник покойного с травящими душу, но совершенно бесполезными по информационной нагрузке и, вдобавок, беспочвенными рыданиями. Вот уж охота страдать по игроману, что пустил по ветру всё семейство! Пришлось ретироваться — хотя я привык, что это от моего появления люди спешили разойтись.

Краем глаза приметил знакомый букинистический магазин со всякой антикварной рухлядью. К редким и старым изданиям я относился с глубоким уважением, но, судя по дверной ручке и достаточно броскому месту расположения магазина, надеяться отыскать там подлинные алмазы было бы пустым делом. Впрочем, сегодня я не спешил, а переждать где-то дождь уже хотелось. Магазин, несмотря на нахождение на широкой и людной улице, не пользовался популярностью — тут не торопились подметать ступеньки, — и это показалось мне неплохим вариантом для того, чтобы побыть в тишине.

В таких местах, как и в библиотеке, не принято говорить шумно. Ловить такси до дома было неохота: я начинал сходить с ума в заточении из четырёх стен, пусть тщательно и избегал утверждения этого неприятного факта даже в собственной голове.

Пыль от старых книг — то, что нужно, чтобы избавиться от оживлённого людского присутствия.

Тихо звякнул колокольчик на входе. Переступил порог, автоматически отметил взглядом яркое рыжее пятно у прилавка — нечасто можно встретить рыжеволосых. Шанс встречи — примерно один-два процента. Девушка, не старше двадцати трёх, хронический стресс, вес перенесён на левую ногу — опорную. Напряжена, словно так и готовится сорваться с места в бегство. Она изредка переступала с ноги на ногу — нетерпение или раздражение? Локти прижаты к телу — непроизвольный жест самозащиты, попытка быть менее заметной в пространстве. Рукава толстовки натянуты почти до середины пальцев — и это с учётом примерно 82, 4 градусов по Фаренгейту в помещении. Однако. И как же они, интересно, при такой-то температуре книги хранят?

На прилавке — три книги. Добротные кожаные переплеты в металлической оковке, золотистое тиснение, цветной срез. Изумрудные, бархатные обложки. Оксфордская издание 1967 года, биномиальная теорема, ограниченный тираж, не больше тысячи экземпляров. Словом, та ещё редкость. Продаёт или покупает? Продавать такую ценность, даже с учётом моей чёрствости, показалось преступлением.

Впрочем….Прошёл мимо, не останавливаясь. Не время вмешиваться в чужие дела без надобности и стороннего запроса — никогда не время. Это неэффективно затраченная энергия. Иногда, однако, правило это сбоило — как не уставал напоминать братец, виной, как и всегда,было моё неуёмное любопытство.

Но я здесь был не за этим. Раз уж зашёл, стоило бы поискать что-то по теме. И я углубился в отдел криминалистики. Пробежался пальцами по корешкам, расставленным в алфавитном порядке — допустимая сентиментальная слабость. Вытянул интересную работу по токсикологии К. Дж. Эдвардса. Могло бы пригодиться.

Сам том стал для меня интересной загадкой — правда, лишь на пару мгновений. Ощутимое утолщение страниц в нижней трети корешка — читали в ванной, пар от горячей воды и капли воды покоробили бумагу. В оглавлении — пятно от кофе на семнадцатой главе. Мужчина, около сорока лет, разведён или холост, близорукость — около минус двух с половиной: читается по градусу залома уголка страницы, привычка: грызёт большой палец левой руки — микроскопические зазубрины на полях. Правша, держал книгу ведущей рукой, листал страницы левой. И всё это не имело значения — но на минуту я себя развлёк.

Я подошёл к прилавку. Услышал обрывок диалога.

— Как Ваша фамилия? — вероятно, продавец, старый дедушка, спрашивал для заполнения журнала о купленных книгах.

— Просто Лилит, — вот так, без фамилии. Молчание, которое само по себе информация и говорит порой больше сказанного.

Продавец открыл принесённые ей тома — теперь я был уверен, она продавала, — и на форзаце мелькнул отчетливо читаемый экслибрис.

Я замёр, прочитав надпись. Мозг немного тормозил в обработке увиденного. Виньетка, сплетённые вместе “J.M” по краям и отчётливая печать в середине: “From professor Moriarty’s private library”.

Стало быть, книги деда, не отца, с которым я имел несчастье быть знакомым. Труды профессора по биномиальным уравнениям я изучал ещё в университете, а его избранные труды хранились в моей личной библиотеке на Бейкер-Стрит.

— Я беру эту книгу и вот эти три, — я подошёл к прилавку, кивнул на лежавшие на нём тома. Она вздрогнула, обернулась. Мне почудилось, или в её глазах мелькнуло узнавание? Вздрогнув, она рефлекторно отступила назад, локтём задела плохо лежавшую на краю стопку книг — они посыпались на пол с гулким хрустом. Она резко села, лихорадочно начала собирать. До этого натянутый до костяшек рукав пополз вверх, открывая тонкое и бледное запястье с россыпью веснушек — такими же было усыпано и её лицо — черными браслетами и запрятанными между ними тремя буквами.

W.S.H.

Возможно ли? — мелькнуло на мгновение в моём сознании. Отмёл тут же этот бред. Для подобного совпадения мала вероятность, к тому же на моём запястье ненавистные L.W. Она всё-таки, если я не ошибся, Мориарти. Почему-то мысленно я выдохнул с облегчением от осознания того, что не она — мой генетически предопределенный комбинаторикой партнёр. Соулмейт. Я мысленно скривился от этого слова. Проклятое единение душ, от которого, если попасться на эту удочку, и не отвертишься. Вот почему я и не стремился к поискам истинного, предначертанного и единственного — Майкрофт был прав, меня затянет. Сантименты. И как ему не надоело подчеркивать эту позорную черту моей личности? Я и сам не гордился, избегал, подавлял всеми силами.

Она дёрнула ткань рукава вниз, скрывая запястье. Поздно, мисс Мориарти, я всё увидел. Мне это даже понравилось — крайне удовлетворяющая информация, что это не ты должна быть моей. Подобной иронии я бы не пережил.

— Хорошо, сэр, — ответил продавец, возвращая меня в реальность, — За книгу с Вас три фунта и десять пенсов, сэр. За эти тома, — он кивнул на прилавок, — Передайте тогда леди пятьдесят фунтов, и мы все в расчёте.

Вытащил купюру, не глядя на номинал. Мой взгляд был прикован к ней. Волны рыжих волос. Пушатся, как будто наэлектризованы — особенность пористых волос, реакция на повышенную влажность и дождь за окном. Чуть старше двадцати, не больше двадцати трёх. Рост — пять футов и восемь дюймов. Вес недостаточный из-за недоедания. Тени под глазами. Ногти обкусаны. Словом, хроническое недосыпание и нахождение в острой фазе если не горевания, то обычной беспросветной тоски. Будь я психотерапевтом, сказал бы, что затяжная депрессия.

Спросил, в качестве эксперимента:

— Книги из семейной библиотеки? Кого-то из родственников? Отца?

Забросал вопросами, придавил, прижал к прилавку, наступив на хвост — фигурально выражаясь, но как профилактика от побега. Опять же фигурального — но напор обычно не даёт избежать вопросов, пусть и нежелательных.

На слове “отец” она крупно дрогнула всем телом. Отвела взгляд. Переспросила, хотя и так слышала отчётливо — о, она была хороша, даже выигрывая себе время на передышку и таким незатейливым приёмом.

— Что?

— На форзаце экслибрис семьи Мориарти. Думаю, Вам известно: нынче за подобную фамилию… Впрочем, Вы могли не знать?

Дал ей фору, возможность согласиться с этим натянутым оправданием. В самом деле, какова вероятность в каком-то захолустном букинистическом магазинчике встретить отпрыска покойного врага?

Она явно или дура, или повредилась рассудком от горя, потому что за щедро протянутую руку оправдания не цепляется, как стоило бы утопающему. Гордость что ли, уязвлена, почувствовав исходящее от этой помощи снисхождение?

Но одно о своём эксперименте я могу заключить с полной уверенностью: она что-то знала либо это она сама иб была. Побледнела — стремительный отток крови от лица, расширенные зрачки, распахнутые глаза, глупо приоткрытые губы. Учащение дыхания — это страх, чистый, незамутнённый.

Кто ты, девочка? Не похожа ты на наследницу криминальной династии — или так уж по тебе прошлось горе? Выжгло оно в тебе что-то порядочно.

— Я понятия не имею, о чём вы говорите, — произнесла она ровно. Натренированный, панический контроль. Ложь и окружающим, и себе. Но жилка на виске забилась лихорадочно, выдавая её с головой со всеми этими краплёными картами. В покер играть её бы точно не взяли — чистый лист, — Эти книги я купила на барахолке в Кэмдэне.

— В Кэмдене нет таких заведений, которые специализировались бы на продаже подобного, — высокомерно уронил я, — Вам стоило бы выбрать другой район Лондона для более правдоподобной лжи, — Теперь совершенно уверившийся в личности стоявшей передо мной, я уронил не светское, а насколько можно искреннее — и во мне было участие к судьбе несчастной, раздавленной горем молодой девушки, — Искренне сочувствую Вашей утрате, мисс. К слову, будьте так любезны, передайте мистеру Мориарти моё восхищение его теорией о неподвижных точках. Подумал, вдруг Вам было бы интересно моё скромное мнение на этот счёт.

Развернулся, взметнув полы пальто. Сжал в руках купленные книги. В тот момент мне показалось, что я держал по меньшей мере гремучую змею. Употребив в отношении её покойного отца настоящее время, я осознанно вбил последний гвоздь в крышку её гроба. В глубине души — если бы она у меня была, просто фигурально выражаясь — я надеялся, что злость изменит её. Она не разочаровала: зрачки расширились, челюсть сжалась. В глазах закипел тщательно сдерживаемый, давно подавляемый гнев. Схватив с прилавка пятьдесят фунтов — отдал за книги — она раскрошила их на мелкие кусочки и вылетела за дверь. А я ведь надеялся, что она бросится на меня с кулаками — хотел повеселиться подобным потешным зрелищем.

Эксперимент стоило признать неудачным. Но и из подобного можно было извлечь прелюбопытный материал для исследования. Как минимум, только что образовался новый объект.

Факт первый: я никак не её соулмейт. Буквы фамилии не совпали. На моём запястье W, она — M. Факт второй: я встретил наследницу преступной сети, по вине которой Виктор Тревор лишился отца — “Глория Скотт” вновь болезненно напомнила о себе. Факт третий: она пребывает в состоянии, по многим пунктам соотносимым с признаками клинической депрессии. Факт четвёртый: сама вероятность встречи людей с инициалами друг друга на запястьях стремится к нулю и не заслуживает серьезных обсуждений в научном сообществе.

И последнее: у Вселенной — судьбы, провидения, рока — как ещё обозвать это? — отвратительное, плоское, пошлое чувство юмора. На мгновение ведь я и вправду поверил, что это — она.

Дома я вновь раскрыл книги, долго гипнотизировал экслибрис и чьи-то пометки на полях. Закрыл книгу. И внёс в свой реестр незавершённых увлекательных вопросов ещё один пункт.

Где она и как к ней подступиться?