Sonic: В темпе «Вместе» (гет)

В небольшом кабинете, залитом тёплым, приглушённым светом настольной лампы, было тихо. Лишь где-то далеко, словно за толщей стен, глухо пульсировал ритм басов — там, в ночи, жила своей жизнью вечеринка. Стол перед Салли был завален бумагами, яркими флаерами с надписью «Шоу талантов», разноцветными стикерами и парой давно опустевших смятых стаканчиков из-под кофе.

Она сидела, чуть ссутулившись, и рассеянно крутила в пальцах визитку, где значился её псевдоним. У неё было усталое, но сохранившее внутренний огонёк лицо. Оделась она неброско, но со вкусом. Взгляд, устремлённый куда-то за пределы комнаты, вдруг сфокусировался, будто она заметила старого знакомого. Лёгкая, чуть самоироничная улыбка тронула её губы.

— Привет, — произнесла она спокойно и доверительно, откладывая визитку в сторону. — Меня зовут Салли. Вообще-то Саша. Александра Вудс, если совсем официально — но кому это интересно, правда?

Она усмехнулась и откинулась на спинку стула, жестом приглашая оглядеться вокруг.

— В этом мире у всех есть псевдонимы. Красивые, звонкие, как гитарный рифф. Ты здесь не человек — ты бренд. Как те же ботинки, что ты носишь сейчас, или худи от Ander. Ты не просыпаешься с утра — ты выходишь на сцену. Даже если твоя сцена — просто очередь за кофе.

Она наклонилась вперёд, подперев подбородок рукой, и в её глазах запрыгали смешинки.

— Забавно, правда. Стоишь за кофе, а тебе словно в этот же момент нужно петь или играть на сцене.

Улыбка на мгновение померкла, став более деловой. Салли поправила волосы.

— Я — начинающий продюсер. Ну, как начинающий? Со мной пока никто не хотел работать, хоть я и пытаюсь отыскать таланты. Да, где-то я и сама отказывалась, но что ж делать... шоу-бизнес есть шоу-бизнес.

Она подняла со стола визитку и снова принялась вертеть её в пальцах.

— У меня есть визитка, но, как и сказала выше, её никто не читает. Но я мечтаю когда-нибудь найти настоящие таланты. Не тех, кто поёт под фонограмму и улыбается так, будто у них батарейка в спине. А тех, кто играет так, что у тебя сердце сбивается с ритма.

Визитка упала на стол. Лицо Салли стало серьёзнее, а свет лампы будто чуть потускнел, сгущая тени по углам.

— Но есть маленькая проблемка. В нашем мире происходит что-то странное. Вы наверняка уже слышали — группы пропадают. Сначала просто исчезает басист, потом солист. Продюсеры молчат, а через пару недель та же группа всплывает на сцене другого лейбла. Как новенькая. Блестящая. Идеальная.

Она подалась вперёд, и её голос понизился почти до шёпота.

— Только вот... что-то не так с их глазами. И с музыкой. Слишком чисто. Слишком ровно. Словно играют не люди, а...

Многозначительная пауза повисла в воздухе. Салли отвела взгляд, взяла со стола остывшую кружку и согрела об неё ладони.

— Говорят, за этим стоит один человек. Продюсер. Его псевдоним — Эггман. И если он хочет твою группу, а ты не готов отдать... люди начинают пропадать. Не из эфиров. Не из чартов. Из жизни. А потом объявляются... такими.

Сделав глоток, она поморщилась — кофе давно остыл. Затем встряхнула головой, прогоняя мрачное облачко. К ней вернулась улыбка — уже не беспечная, а решительная.

— Я пока не сталкивалась с ним лично. Я для него слишком мелкая сошка в этом большом океане. Но я слышу шёпот. Вижу, как нервничают другие продюсеры. И знаю — что-то грядёт.

Она отставила кружку и придвинула к себе один из флаеров «Шоу талантов», разгладив его ладонью.

— А ещё я организую шоу талантов. Да-да, прямо сейчас, пока мы с вами говорим. Кто может попасть ко мне? Не знаю. Может быть ты или твой сосед? Не знаю. Но буду рада видеть всех и каждого у меня на шоу талантов.

Широкая, искренняя улыбка наконец коснулась её губ. Салли прижала флаер к груди, как заветное обещание.

— Меня зовут Салли. И это — только начало.

Наступило короткое затемнение, а затем откуда-то донёсся небрежный, но мелодичный перебор гитарных струн и чей-то далёкий оклик: «Эй, Соник! Опять выгоняют?».

Утро пятницы. Узкая улочка в центре города, зажатая между старыми кирпичными домами. Солнце только начинает пробиваться сквозь пожарную лестницу, рисуя полосы света на асфальте. Где-то гудит одинокая машина, пахнет свежим хлебом из пекарни за углом и чуть-чуть — дождём, который шёл ночью.

Дверь небольшого кафе с облупившейся вывеской «У Эрла» резко распахивается. Из неё спиной вперёд вылетает парень — взъерошенный, с гитарой в одной руке и скомканной салфеткой в другой.

Его звали Ник, но весь район знал его как Соника.

Почему Соник? Может, из-за ярко-синих волос, которые вечно торчали в разные стороны, словно он только что пробежал стометровку против ветра. А может, из-за того, что он никогда не ходил шагом — только бежал, летел, скользил, пританцовывал, даже когда просто стоял на месте. У него были зелёные глаза — живые, насмешливые, вечно ищущие, куда бы влипнуть в следующую секунду. Одет он был просто: потёртые джинсы, красные кеды (когда-то яркие, теперь видавшие лучшие дни) и лёгкая ветровка поверх старой футболки с выцветшим логотипом рок-фестиваля трёхлетней давности. Гитара — акустическая, обклеенная стикерами с молниями — была единственной вещью, которую он держал бережно, даже сейчас, когда летел спиной вперёд.

— И ЧТОБЫ ДУХУ ТВОЕГО ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО! — прогремело из дверей.

Вслед за парнем на тротуар выскочил мужчина лет пятидесяти, грузный, в заляпанном фартуке и с поварёшкой в руке. Эрл — хозяин кафе, местная достопримечательность и главный враг уличных музыкантов в радиусе трёх кварталов.

Соник приземлился на ноги с ловкостью, которой позавидовал бы любой акробат. Гитара в его руках даже не звякнула.

— Эрл, дружище, — он широко улыбнулся, разводя руками, — я всего лишь играл. Людям нравилось!

Эрл побагровел. Поварёшка угрожающе дрогнула.

— Людям?! Да ты мне три тарелки и чашку разбил! Пока ты скакал между столиками, у меня весь зал ходуном ходил! Ты хоть раз можешь просто сесть и сыграть?! Просто. Сесть. И. Сыграть!

Соник на мгновение задумался, почесал затылок. В его голове явно пронеслась картинка: он сидит на стуле и спокойно перебирает струны. Зрители тихо пьют кофе. Никто не хлопает в такт, не кричит «давай ещё», не пускается в пляс...

— Не-а, — честно ответил он. — Не могу.

Эрл издал звук, похожий на свисток закипающего чайника, и хлопнул дверью с такой силой, что с вывески «У Эрла» слетела буква «а». Теперь там значилось: «У Эрл».

Соник проводил дверь философским взглядом, потом перевёл глаза на гитару, погладил гриф и пробормотал:

— Ну, зато посуда у него теперь музыкальная.

— Ему, знаешь ли, не посуду жалко, а клиентов, которые после твоих выступлений заикаться начинают.

Голос раздался слева — знакомый, мягкий, с тёплой поддёвкой. Соник повернул голову и улыбнулся.

На бордюре у кафе, в нескольких шагах от него, сидела Эми.

Если бы кто-то спросил, как её на самом деле зовут, она бы пожала плечами. Эмили. Эмилия. Эми — короче и как-то роднее. В этом мире все привыкают к псевдонимам, и она привыкла к своему быстрее, чем к собственному имени. Ей было девятнадцать. Розовые волосы — не крашеные, просто такой уж уродилась — были собраны в небрежный хвост. Одета она была в светлое летнее платье, которое явно не по погоде, но Эми всегда одевалась так, как чувствовала, а не как советовал прогноз. На коленях у неё лежал скетчбук — она часто рисовала, пока слушала его игру. Иногда — улицу, иногда — прохожих, иногда — его самого. Последних рисунков она никому не показывала.

— Давно сидишь? — спросил Соник, подходя ближе и усаживаясь рядом прямо на бордюр. Гитару он пристроил на колени, и та привычно улеглась, как кошка, знающая своё место.

— Достаточно, чтобы увидеть твой коронный вылет. В этот раз даже без синяков, — Эми улыбнулась и вдруг протянула ему бумажный стаканчик. — Держи. Я взяла ещё один, пока Эрл не закрыл кассу.

Соник удивлённо моргнул, принимая стаканчик. Кофе был горячий — видимо, она заказала его буквально минуту назад, предвидя, чем закончится его выступление.

— Ты... специально для меня?

— Ну не для Эрла же, — она пожала плечами, но в голосе скользнуло тепло. — Ты свой вечно забываешь. А после таких полётов тебе точно нужно взбодриться.

Соник хмыкнул, сделал глоток и уставился на дверь кафе с лёгкой печалью.

— Знаешь, у них там акустика была отличная. Потолки высокие, деревянные полы. Звук — просто сказка.

— Звук и был сказкой. Только вот для посуды, походу, страшной.

— Это не я! Это музыка! Она сама просилась наружу. Ты же слышала — я играл «Green Hill». Её невозможно играть сидя. Она требует движения.

Эми отложила скетчбук, поправила платье и посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего Соник не замечал: искреннее восхищение пополам с лёгкой грустью. Так смотрят на тех, кто очень талантлив и совершенно не умеет этим пользоваться.

— Ты знаешь, что тебя уже в пяти кафе подряд не хотят видеть?

— В четырёх. В «Золотом кольце» я ещё не играл.

— В пяти, если считать тот клуб за углом.

— Клуб не считается. Там караоке. А в караоке я не виноват, что перепел их микрофоны.

Эми тихо рассмеялась и покачала головой. Ветер качнул её хвост, и она быстро заправила прядь за ухо. Соник допил кофе, смял стаканчик, но промахнулся мимо урны — та стояла слишком далеко, а идти было лень.

Эми вздохнула, встала, подобрала стаканчик и выбросила в урну.

— Ты невыносим.

— Знаю, — с готовностью согласился он.

— Тебе бы найти нормальную сцену. Не кафе, не улицу. Настоящую. Где тебя не будут выгонять.

— Сцена — это клетка, — отмахнулся Соник. — Там надо стоять. Или сидеть. Играть по списку. А у меня... у меня ноги не слушаются. И пальцы тоже. Слышишь?

Он пробежался по струнам — быстро, легко, ни одной фальшивой ноты. Звук взлетел вверх по пожарной лестнице и унёсся куда-то к крышам. На втором этаже скрипнула оконная рама — кто-то выглянул, но увидев синеволосого парня с гитарой, поспешно захлопнул створку.

— Вот видишь, — усмехнулся Соник. — Меня уже знают.

— Тебя знают как стихийное бедствие.

— Разве есть разница?

Эми хотела что-то ответить, но промолчала. Вместо этого она подняла скетчбук, прижала к груди и тихо сказала:

— Ты, главное, никогда не переставай играть. Даже если тебя выгонят изо всех кафе города. Даже если... даже если больше некому будет слушать.

Соник скосил на неё взгляд — внимательный, цепкий, какого она, пожалуй, не ожидала.

— Ты же будешь слушать.

Это был не вопрос. Это была констатация факта. Эми чуть покраснела и спрятала лицо за скетчбуком, делая вид, что изучает рисунок.

— Конечно буду... — пробормотала она неразборчиво.

— Ты что-то сказала? — переспросил Соник, наклоняясь ближе.

— Нет-нет, ничего! — она быстро замотала головой и поднялась. — Мне пора. У меня... дела.

— Какие дела?

— Дела по... ведению дел!

Эми развернулась и зашагала по тротуару. Соник смотрел ей вслед с лёгким недоумением, потом пожал плечами и снова пробежался по струнам. Мелодия на этот раз вышла спокойная, даже задумчивая.

Он ещё не знал, что буквально через пару дней на этой самой улице появится флаер с надписью «ШОУ ТАЛАНТОВ. ПРОДЮСЕР — САЛЛИ», и Эми снова придётся делать то, что у неё получается лучше всего: верить в него так сильно, что он сам в себя поверит.

Но пока — утро, улица, разбитая посуда и гитара в руках. Пока — всё только начинается.

Прошло три дня.

За это время Соника успели выгнать ещё из одного кафе (там он случайно задел гитарой поднос с круассанами, и траектория полёта выпечки, по словам хозяина, «противоречила законам физики»), а Эми зарисовала четыре страницы в скетчбуке — три с уличными сценками и одну, которую она, как обычно, никому не показала.

Сейчас они шли по центральной улице — широкой, шумной, залитой послеполуденным солнцем. Город жил своей жизнью: где-то играла музыка из открытого окна, пахло жареными орешками, а над головами трепетали на ветру разноцветные вывески и рекламные растяжки. Соник нёс гитару на плече и что-то насвистывал — мелодия была быстрая, рваная, словно он мысленно бежал куда-то далеко вперёд. Эми шла рядом, щурясь от солнца и поправляя лямку рюкзачка.

— Ты вообще когда-нибудь ходишь нормально? — спросила она, заметив, что он в третий раз за минуту обогнал её на пару шагов, а потом вернулся.

— Нормально — это как? — он пристроился рядом, но уже через секунду снова набрал скорость.

— Ну... как все люди. Раз-два, раз-два. Не бегом.

— Я не бегу. Я иду. Просто у меня шаг такой.

— У тебя шаг длиной в километр, Ник.

— Это всё кеды, — Соник на ходу покосился на свои красные кроссовки. — Они сами. Я тут ни при чём.

Эми покачала головой, но ничего не сказала. Спорить с ним было бесполезно. Вместо этого она засмотрелась на витрину книжного — там выставили новые альбомы по скетчингу, и её рука машинально потянулась к стеклу.

— О, смотри!

Соник резко затормозил. Эми указывала не на книжный.

Чуть дальше по улице, на доске объявлений у входа в небольшой концертный зал, висело что-то яркое. Жёлтый лист бумаги с красной окантовкой трепетал на ветру, привлекая внимание прохожих. На нём крупными буквами было напечатано: «ШОУ ТАЛАНТОВ! ПРОДЮСЕР — САЛЛИ ИЩЕТ НОВЫЕ ЗВЁЗДЫ! ЗАПИСЬ ОТКРЫТА ДО КОНЦА НЕДЕЛИ!»

Эми замерла. Её глаза пробежались по строчкам — раз, другой. А потом, не сказав ни слова, она сорвала флаер с доски и быстрым шагом направилась в сторону адреса, указанного внизу.

Соник моргнул.

— Эми? Ты куда?

Она не обернулась. Просто шла — целеустремлённо, с флаером в руке, лавируя между прохожими.

— Эй! — он ускорил шаг, потом перешёл на лёгкий бег. — Ты вообще собираешься мне что-то объяснять?

Эми бросила через плечо:

— Это то, что тебе нужно.

— Мне ничего не нужно! У меня всё есть! Гитара, улица, ты...

— Улица — это не сцена, — отрезала она, не сбавляя темпа. — А ты заслуживаешь сцены.

Соник вздохнул, перехватил гитару поудобнее и пристроился рядом — не чтобы спорить, а просто потому, что она уже всё решила. За себя и за него.

Адрес привёл их к небольшому зданию с потёртой вывеской «Репетиционная база №3». Внутри пахло пылью, старыми проводами и чьими-то несбывшимися мечтами. У входа стоял столик с табличкой «РЕГИСТРАЦИЯ», за которым скучала девушка в наушниках — видимо, помощница Салли. Рядом с ней лежала стопка анкет и почти пустой лист записи. Желающих было немного.

Эми остановилась ровно на секунду — сверилась с адресом на флаере — и толкнула дверь.

— Здравствуйте! Мы на прослушивание! — выпалила она, подлетая к столу.

Девушка подняла глаза, не снимая наушников, окинула их взглядом и лениво подвинула анкету.

— Имя. Псевдоним. Инструмент. Жанр. Контактный телефон.

Эми схватила ручку и принялась заполнять. Соник вошёл следом, успев пробормотать:

— Я ещё даже не согласился...

— Ты согласишься, — бросила она, уже выводя его имя в графе.

Имя: Ник. Псевдоним: Соник. Инструмент: Гитара. Жанр: ...тут она запнулась.

— Какой жанр? — обернулась она к Сонику.

— Свободный.

— Такого нет.

— Тогда напиши «энергичный».

Эми вздохнула и написала «рок/импровизация». Протянула анкету. Помощница пробежалась глазами по строчкам, хмыкнула и кивнула в сторону коридора:

— Прослушивания в третьей аудитории. Очередь пока небольшая, ждите.

Эми поблагодарила и повернулась к Сонику — но тот застрял у входа, разглядывая старый плакат на стене. Какой-то джазовый фестиваль десятилетней давности.

— Ник! Ты идёшь?

— Иду, иду...

Он нехотя отошёл от плаката и направился за ней. В коридоре было сумрачно, где-то вдалеке слышались чьи-то шаги и обрывок мелодии — кто-то играл на синтезаторе, но не очень уверенно, словно пробовал клавиши наугад.

Они свернули в небольшой закуток, где за ещё одним столом сидела сама Салли. Рядом с ней стоял ноутбук, стопка бумаг и большая кружка с надписью «Лучшему продюсеру». Кружка была явно подарком — самой себе.

— Ого! — Салли подняла глаза и тут же расплылась в улыбке. — Новые лица! Я Салли. Будем знакомы.

Она была моложе, чем представляла Эми — может, чуть старше их самих. Энергичная, острая на язык, с цепким взглядом, который сразу замечал детали. Её светлые волосы были собраны в короткий хвост, а в ухе поблёскивала серьга в виде крошечного ключика.

— Это он! — Эми тут же вытолкнула Соника вперёд. — Мой друг. Играет на гитаре. Очень хорошо играет.

— Да ну? — Салли с интересом оглядела парня с синими волосами. — А сам-то ты что скажешь?

— Я... — Соник помедлил. — Я пас.

Эми застыла.

— Что?!!

— Ну, смотри, — он повернулся к ней, и в его голосе не было ни капли шутки. — Ты записала меня без моего согласия. Я шёл сюда, потому что ты шла. Но я не хочу. Сцена, конкурсы, жюри... это всё не моё. Я уличный музыкант. Я не создан для этого.

— Но...

— Прости, Эми. Правда. Я ценю, что ты веришь в меня. Но я не буду записываться.

В коридоре повисла тишина. Салли с интересом наблюдала за сценой, отхлёбывая чай. Эми стояла, опустив руки, и в её глазах медленно гасло то самое сияние, которое он видел у доски объявлений.

— Ладно, — тихо сказала она. — Я понимаю.

И, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла к выходу. Не попрощалась, не попыталась переубедить — просто пошла.

Соник смотрел ей вслед. В спину, обтянутую лёгким платьем, которое она носила не по погоде. На розовый хвост, который покачивался в такт шагам.

И тут до него дошло.

Она ведь даже не попыталась его уговорить. Не закатила истерику, не обиделась. Просто приняла его выбор.

И от этого было ещё тяжелее.

Он глубоко вздохнул и пошёл за ней.

Он догнал её уже на улице. Она сидела на скамейке у входа в репетиционную базу, всё с тем же скетчбуком на коленях, но сейчас не рисовала. Просто смотрела перед собой. Солнце уже начало клониться к вечеру, и длинные тени от фонарей ползли по асфальту.

— Время записи подошло к концу, — сказала Эми, не оборачиваясь. Она узнала его шаги. — Они уже закрыли регистрацию.

Соник ничего не ответил. Просто сел рядом. На скамейку, потом сполз чуть ниже, вытянул ноги в красных кедах. Гитару пристроил рядом.

— Ты расстроилась, — сказал он наконец. Это был не вопрос.

— Нет, — она покачала головой. — То есть... да, но... Я просто хотела, чтобы у тебя всё получилось. Глупо, да?

— Не глупо.

Он отвёл взгляд, почесал затылок — привычка, которая выдавала его с головой, когда он чувствовал себя виноватым.

— Я записался, — сказал он.

Эми резко повернулась к нему.

— Что?!

— Ну... ты ушла. А я постоял, подумал и... записался. Пока они там ещё не всё закрыли.

— Но ты же сказал...

— Я сказал, что не хочу. Я и сейчас не хочу. Но ты расстроилась. А я не люблю, когда ты расстраиваешься. Так что... пусть будет шоу талантов. Один раз. Ради тебя.

Эми молчала. Её глаза блестели — но на этот раз не от восторга, а от чего-то другого. Более тёплого и глубокого.

— Ты... ты невозможен, — прошептала она.

— Знаю, — сказал он и улыбнулся — впервые за весь день широко и открыто.

Она подняла скетчбук и спрятала за ним лицо. Но он успел заметить, как уголки её губ дрогнули в улыбке. А потом он услышал приглушённый шёпот — тихий, как ветер в проводах:

— Я люблю тебя...

— Что? — Соник наклонился ближе.

Эми резко опустила скетчбук. Её щёки пылали.

— Ничего! Я сказала... что эта скамейка удобная! И вообще, нам пора! Завтра у тебя прослушивание, надо выспаться, подготовиться...

— Подготовиться к чему? Я просто играю.

— Вот именно! Тебе нужен план! И нормальная одежда! И...

Она продолжала тараторить, поднимаясь со скамейки и утягивая его за собой в сторону заката. Соник слушал её и кивал, но мысли его были далеко.

«Во что я ввязался?..» — пронеслось в голове. Сцена, прослушивание, продюсеры... ещё вчера он сидел бы на лавочке у фонтана и играл для прохожих. Никаких правил, никаких «жанров» и анкет.

Но сейчас, глядя на Эми — как она шагает впереди, размахивая руками и расписывая его будущий триумф, как всё ещё пылают её щёки после того, что он вроде бы не расслышал... он вдруг понял, что ни о чём не жалеет.

В этой вселенной всё пошло иначе. И, кажется, именно так, как нужно.

На следующий день Соник явился на прослушивание в той же ветровке, тех же кедах и с той же гитарой. Он сыграл «Green Hill» так, как играл её всегда: быстро, свободно, с пробежкой по краю сцены и прыжком в конце. Салли, сидевшая в пустом зале с блокнотом, проводила его прыжок взглядом, потом медленно опустила ручку и сказала:

— Либо ты гений, либо ты псих. Я ещё не решила.

— Я могу быть и тем, и другим, — ответил Соник, переводя дыхание.

— Заметно, — она захлопнула блокнот и улыбнулась. — Добро пожаловать на шоу талантов, Соник. У меня есть предложение — но о нём позже. Пока просто знай: ты прошёл.

Вечером того же дня Эми получила сообщение: «Они сказали, что я псих. Кажется, это комплимент».

Она рассмеялась в голос, сидя на подоконнике своей квартиры. А потом перечитала сообщение ещё три раза — просто так.

В другом конце города, в офисе на верхнем этаже небоскрёба с логотипом «Эггман Индастриз», человек с лысиной и неестественно широкой улыбкой просматривал отчёты. На мониторе мелькали лица участников шоу талантов. Синеволосый парень с гитарой, нахмуренный здоровяк с барабанными палочками, девушка с розовыми волосами и скетчбуком...

— Салли, значит, — пробормотал Эггман, постукивая пальцами по столу. — Маленькая сошка набирает таланты. Ну-ну. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Прислать людей? — раздался голос из тени. Помощник. Верный. Молчаливый. Такой, каких он любил.

— Нет, — Эггман откинулся в кресле. — Пусть пока поиграют. Сцена — это клетка. А из клетки рано или поздно все хотят сбежать. Или... их оттуда вытаскивают.

Он усмехнулся и выключил монитор.

Утро третьего дня началось для Соника с философского вопроса: зачем он вообще согласился на это шоу талантов?

Ответ сидел рядом на скамейке у входа в репетиционную базу, листал скетчбук и делал вид, что не замечает его хмурого взгляда. Эми выглядела так, будто всю ночь не спала — но не от усталости, а от предвкушения. На коленях у неё лежал всё тот же скетчбук, и сейчас она быстро зарисовывала фасад здания.

— Ты вообще спала? — спросил Соник, подавляя зевок.

— Немного, — не отрываясь от рисунка, ответила она. — Я придумывала твой сценический образ.

— У меня уже есть образ. Он называется «я и моя гитара».

— Этого недостаточно. Нужна... искра.

— У меня вся жизнь — искра. Меня из-за этого из кафе выгоняют.

Эми подняла глаза, улыбнулась уголками губ и уже открыла рот, чтобы ответить — но её перебил чей-то громкий, нарочито растянутый голос:

— О-о-о, только посмотри! Кого это занесло на прослушивание? Самый быстрый уличный попрошайка с гитарой!

Соник обернулся.

К входу в репетиционную базу подходили двое. Первый — высокий парень, одетый в тёмно-бордовую кожаную куртку, небрежно наброшенную на голое тело. Сквозь раскрытую молнию было видно жёсткую мускулатуру и зловещий шрам, бегущий наискосок через всю грудь — старый, белёсый, явно оставленный не в уличной драке. Его волосы были ярко-зелёными, взлохмаченными, торчащими во все стороны, словно он только что вышел из турбулентности. Но опаснее всего была его ухмылка — широкая, обнажающая клыки, с прищуренными голубыми глазами. Он смотрел не с ненавистью, а с ленивым превосходством хищника, который уже знает, чем закончится охота.

Второй была девушка с длинными рыжими волосами, убранными в высокий хвост, и выразительными голубыми глазами. Её движения были плавными и точными, как у хитрого зверька. Лёгкая чёрная куртка мягко переливалась в солнечном свете, а на шее поблёскивал кулон с янтарём — капля застывшего огня в тон волосам. Она не шла — она шествовала, словно весь тротуар был её личной сценой, а выражение лица говорило, что всё происходящее вокруг — не более чем забавный, но уже поднадоевший спектакль.

Скордж и Фиона.

Дуэт, о котором говорили многое и с опаской. Что они — дикие звёзды панк-сцены. Что их выступления заканчиваются разбитыми гитарами и сорванными голосами. Что Скордж обладает пугающей харизмой, играя на публику так, что зрители сами не замечают, как поддаются ему, словно кролики удаву. И что никто не умеет ранить словом так же метко, как Фиона.

— Смотри-ка, Фи, — лениво протянул Скордж, бесцеремонно разглядывая Соника и Эми. — Наш уличный спринтер. Говорят, ты уже разбил всю посуду в округе? Решил переключиться на разбитые мечты?

Соник медленно поднялся со скамейки. Его зелёные глаза встретились с голубыми глазами Скорджа.

— Слушай, зелёный, если ты пришёл сюда, чтобы пошуметь, то там за углом есть помойка. Там как раз твоя акустика.

Скордж усмехнулся, не разрывая зрительного контакта.

— Остряк. Уважаю. Только на большой сцене остроумие не играет. Там нужно что-то посущественнее.

— Например?

— Например, умение выживать, а не просто быстро бегать, — вставила Фиона ледяным тоном, поправляя манжету своей перчатки. — На улице ты был большой рыбой, а здесь ты просто корм.

Эми захлопнула скетчбук и поднялась. Её лицо было спокойным, но Соник видел, как она сжала край альбома — так, что побелели костяшки.

— Его таланта хватит на десять таких, как вы, — тихо, но отчётливо сказала она.

Фиона перевела взгляд на неё. Медленно. Оценивающе. Её пальцы коснулись янтарного кулона на шее, губы тронула едва заметная усмешка.

— О, — протянула она почти ласково, — а это та самая девочка, которая вечно за ним бегает. Эми, кажется? Ты, говорят, рисовать любишь? Наверное, чтобы хоть как-то прикоснуться к сцене, на которую тебя никто не пустит.

Эми не ответила. Просто смотрела — прямо, не мигая. Соник заметил, как дрогнул её подбородок.

Он сделал шаг вперёд, закрывая её собой.

— Слушайте, — его голос был спокойным, но с той особой ноткой, которая появлялась у него перед тем, как в кафе начинали лететь кружки, — если вы пришли сюда просто пошуметь, то я предлагаю вам развернуться и пойти своей дорогой. Здесь вам не на кого охотиться.

Скордж хмыкнул. Его ухмылка стала чуть шире.

— Дерзкий. Ладно, Быстрый Ёж. Посмотрим, как ты запрыгаешь на сцене. Только не обделайся от страха. В кафе тарелки бить — это одно, а стоять перед залом, который ждёт твоего провала — совсем другое.

— Я не провалюсь, — отрезал Соник. — У меня кеды быстрые.

Скордж фыркнул, развернулся и толкнул дверь репетиционной базы. Фиона задержалась на секунду, её острый ноготь легонько коснулся плеча Эми.

— Удачи... фанатка, — прошептала она.

И скрылась за дверью.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, за углом, лает собака и гудит мотор автобуса. Эми стояла, опустив голову. Соник повернулся к ней.

— Эй. Ты в порядке?

— Да, — она кивнула, но голос прозвучал глухо. — Я просто... Привыкла уже.

— К чему?

— К тому, что я — просто та, кто бегает. Ничего особенного.

Соник нахмурился. Он взял её за плечо — не сильно, но уверенно.

— Ты — не «та, кто бегает». Ты — та, кто притащила меня сюда. Та, кто верит в меня больше, чем я сам. Та, кто рисует всякие... штуки в своём скетчбуке и никогда не показывает.

Эми подняла глаза. В них стояли слёзы — но она не плакала. Держалась.

— Если хочешь, — добавил он тише, — я могу сейчас зайти туда и случайно уронить на них что-нибудь тяжёлое. Например, колонку. Или целый рояль.

Эми неожиданно рассмеялась — коротко, всхлипнув, но искренне.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Она вытерла глаза рукавом и поправила рюкзачок.

— Ладно. Пошли. У тебя прослушивание через час. Надо размяться.

— Кому размяться? Мне или гитаре?

— Обоим. Особенно тебе. Ты вон, опять на месте топчешься.

Соник опустил взгляд на свои ноги. Действительно — он уже пританцовывал, сам того не замечая.

— Это не я, — сказал он. — Это кеды.

Эми улыбнулась и первой толкнула дверь.

Внутри репетиционной базы кипела жизнь — насколько вообще может кипеть жизнь в старом здании с облезлыми стенами и запахом пыльных кулис. По коридору сновали люди: кто-то с гитарой, кто-то с папкой для нот, кто-то просто нервно перебирал пальцами воздух перед выходом на сцену. Вдалеке снова слышался синтезатор — теперь увереннее, чем вчера.

Соник и Эми прошли мимо афиш, развешанных по стенам. Одна из них — новенькая, явно только что повешенная — рекламировала предстоящий концерт Скорджа и Фионы в клубе «Тёмный круг». На плакате оба стояли в агрессивных позах, а под ними горела алая надпись: «НАСТОЯЩАЯ МУЗЫКА ДЛЯ НАСТОЯЩИХ ЛЮДЕЙ».

— Пафосно, — хмыкнул Соник.

— Зато честно, — донёсся голос откуда-то сбоку. — Хотя и мерзко.

Из-за угла вышла Салли с неизменной кружкой в руке. Сегодня на ней был бейдж «ПРОДЮСЕР» — видимо, чтобы участники не путались.

— Видела вашу стычку на крыльце, — сообщила она без предисловий. — Впечатляет. Соник, ты всегда так за словом в карман не лезешь?

— Только когда кто-то лезет к моим друзьям.

— Похвально. Ладно, идите в зал. Сейчас начинаем прослушивания второй волны. Там будет... хм, интересный участник. Я хочу, чтобы ты, Соник, на него посмотрел.

— Зачем?

— Увидишь, — Салли загадочно улыбнулась и скрылась в коридоре, оставив после себя лёгкий аромат чая и интриги.

Зал для прослушиваний был небольшим, с низкой сценой и парой рядов кресел. Сейчас здесь собралось несколько человек — участники, пара зрителей, кто-то из персонала. В углу, скрестив руки на груди, стоял Скордж. Фиона сидела на подлокотнике его кресла, закинув ногу на ногу, и лениво листала что-то в телефоне.

Соник и Эми устроились с краю. Он положил гитару на колени, она открыла скетчбук — на всякий случай.

— Итак! — объявила Салли, выходя на сцену. — Следующий участник. Псевдоним — Наклз. Настоящее имя — Маркус Нокс. Инструмент — голос, направление — рэп. Прошу!

На сцену поднялся парень. Высокий, широкоплечий, с тёмной кожей и коротко стрижеными дредами. Его кулаки были сжаты — не от злости, а от привычки. На костяшках, покрытых старыми мозолями, виднелись крошечные шрамы. Одет он был просто: мешковатые штаны, тяжёлые ботинки, футболка с надписью «GUARDIAN». Двигался он так, будто каждое движение было частью ритма — медленного, тяжёлого, как шаги земли перед землетрясением.

Он подошёл к микрофону. Оглядел зал. Заметил Скорджа — и едва заметно хмыкнул. Заметил Соника — задержал взгляд на секунду, оценивая. Потом повернулся к Салли.

— Музыка?

— Пока без музыки, — ответила она. — Только голос. Покажи, что у тебя есть.

Наклз кивнул. Закрыл глаза на мгновение. А потом начал.

«I'm Knuckles...»

Голос был низким, глубоким, словно исходящим не из горла, а откуда-то из груди — из самого нутра. Каждое слово — как удар барабана. Он читал о корнях, о силе, о том, как стоять, когда земля уходит из-под ног. Ритм был тяжёлым, настойчивым — не агрессивным, но давящим. Таким, который не кричит «я лучше всех» — а просто сообщает: «я здесь, и я настоящий».

Соник слушал, забыв про гитару. Пальцы машинально отбивали ритм по грифу. Эми, не отрываясь, смотрела на сцену, и её карандаш замер над бумагой.

Когда Наклз закончил, в зале повисла тишина. Он не поклонился, не улыбнулся — просто отошёл от микрофона и скрестил руки. Мол, я сделал своё дело.

Салли постучала ручкой по блокноту. На её лице читалось сложное выражение: восторг, смешанный с напряжёнными раздумьями.

— Так... — она почесала за ухом. — Это было... мощно. Очень. Но вот вопрос: как это вписать в шоу? Рэп — это одно. Но если под него нет музыки, он звучит как монолог. А если есть — то нужен кто-то, кто сможет его дополнить.

Она перевела взгляд на Соника. Потом на Наклза. Потом снова на Соника. В её голове явно зажглась какая-то лампочка.

— Соник, — позвала она.

— Чего?

— У меня к тебе вопрос. Как ты смотришь на то, чтобы поработать не один, а в группе?

Соник моргнул.

— В группе? С кем?

— Пока не знаю, — Салли неопределённо махнула рукой, но её взгляд всё ещё блуждал между ним и Наклзом. — Просто мысль. Ладно, Наклз, спасибо! Ты прошёл. Жди от меня вестей.

Наклз кивнул и спустился со сцены. Проходя мимо Соника, он замедлил шаг.

— Неплохо держался там, на улице, — сказал он тихо. — С этими... зелёным и рыжей. Уважаю.

— Ты видел?

— Я много чего вижу. У меня уши везде.

И, не дожидаясь ответа, он прошёл в конец зала и встал у стены — всё так же со скрещёнными руками, словно врос в пол.

Скордж, сидевший в углу, лениво похлопал. Три медленных хлопка.

— Неплохо, — процедил он. — Для любителя.

Наклз не обернулся. Только хмыкнул и тихо, но отчётливо произнёс:

— Я не любитель. Я — проблема.

Скордж перестал хлопать. Фиона подняла глаза от телефона. В воздухе на мгновение сгустилось напряжение — словно перед грозой.

Салли кашлянула.

— На этом на сегодня всё! Завтра — финальный отбор и оглашение списков. Всем спасибо, все свободны.

Участники потянулись к выходу. Соник подхватил гитару, Эми закрыла скетчбук, и они вместе вышли в коридор.

— Что думаешь? — спросила она, когда они отошли подальше.

— О ком? О Наклзе? Он крутой. Серьёзный. И, кажется, ему плевать на всех вокруг. Это... уважаю.

— А о Скордже?

— А о нём нечего думать. Он думает о себе достаточно за нас двоих.

Эми рассмеялась, но быстро посерьёзнела.

— Салли что-то задумала, — сказала она. — Я видела, как она смотрела на тебя и Наклза. Она хочет вас объединить.

— Объединить? — Соник задумался. — Ну... посмотрим. Он, конечно, тяжёлый. Но, кажется, настоящий. А настоящих людей сейчас мало.

— Как ты? — тихо спросила Эми.

— Я? — он усмехнулся. — Я просто быстро бегаю. Это всё кеды.

Эми снова засмеялась. И он в сотый раз подумал, что её смех — пожалуй, единственная мелодия, которую он готов слушать бесконечно. Даже если в ней нет гитары.

Вечером того же дня Салли сидела в своём крошечном кабинете над разложенными анкетами. Соник. Наклз. Парень с синтезатором, которого она заметила ещё давно — тихий, с торчащими жёлтыми волосами, вечно копающийся в проводах.

Она отодвинула кружку, сцепила пальцы в замок и уставилась в потолок.

— Гитара, рэп, синтезатор и голос... Если это сработает, — прошептала она, — то у меня будет группа. Настоящая. Живая. Такая, какую Эггман не сможет...

Она осеклась. Имя, которое она боялась произносить вслух, повисло в воздухе. Салли быстро допила остывший чай и захлопнула папку. Не время для страхов. Время действовать.

Где-то вдалеке, за стенами репетиционной базы, по улице шёл парень с красными кедами и гитарой за спиной. Рядом шагала девушка с розовым хвостом, которая всё ещё улыбалась. А за ними, в окне верхнего этажа небоскрёба «Эггман Индастриз», продолжал мерцать экран монитора — там, где среди сотен лиц горели три: синеволосый гитарист, хмурый рэпер с дредами и девушка со скетчбуком.

Игра только начиналась.

На следующий день репетиционная база гудела, как улей. Финальный отбор — последний шанс для тех, кто ещё не прошёл, и первая настоящая проверка для тех, кого уже взяли. Салли носилась по коридорам с неизменной кружкой, раздавая указания, подбадривая участников и попутно решая десяток мелких проблем, которые возникали сами собой, словно грибы после дождя.

Соник явился за полчаса до назначенного времени. Без опозданий — что для него было почти подвигом. Эми шла рядом, держа в руках скетчбук и стараясь не выдать волнения. Сегодня она надела лёгкий розовый шарф — не по погоде, но ей нравилось, как он развевается на ветру.

— Ты помнишь, что мы обсуждали? — спросила она, поправляя ему воротник ветровки.

— Не бегать по сцене, не прыгать на колонки и не называть жюри «скучными типами в галстуках», — отбарабанил Соник.

— И?

— И... что?

— И играть от сердца, — Эми легонько стукнула его по плечу. — Как ты умеешь.

— Это я всегда умею, — он улыбнулся и подхватил гитару. — Не волнуйся. Всё будет круто.

Внутри их уже ждала Салли. Она стояла у входа в главный зал и при виде Соника расплылась в хитрой улыбке.

— О, вот и ты! Готов?

— Всегда готов.

— Тогда слушай сюда. Я тут подумала... — она понизила голос и отвела его в сторону. — Помнишь Наклза?

— Такого забудешь.

— Я хочу, чтобы вы выступили вместе. Сегодня. Сейчас.

Соник моргнул.

— В смысле — вместе? Мы даже не репетировали.

— Вот и проверим вашу сыгранность, — Салли скрестила руки. — У меня есть теория: твоя гитара и его голос либо создадут магию, либо разнесут этот зал к чёртовой матери. В любом случае — это будет шоу.

— Ты сумасшедшая, — восхищённо произнёс Соник.

— Я продюсер, — поправила Салли. — Это одно и то же.

Из-за угла появился Наклз. Сегодня он был в той же футболке «GUARDIAN» и тяжёлых ботинках. Увидев Соника, он кивнул — сухо, но уважительно.

— Ты в курсе? — спросил он.

— Только что узнал.

— И что думаешь?

Соник оглядел его с ног до головы — мощного, спокойного, с кулаками, которые, кажется, могли пробить стену. И улыбнулся.

— Думаю, будет громко.

Наклз хмыкнул.

— Это я умею.

Зал был заполнен примерно наполовину. Участники, пара зрителей, кто-то из персонала. В углу снова маячили Скордж и Фиона — сегодня они пришли явно не ради поддержки, а чтобы оценить конкурентов. Скордж сидел, закинув ноги на спинку переднего кресла. Фиона, как всегда, держалась с идеальной осанкой, и её пальцы рассеянно перебирали янтарный кулон на шее.

Эми сидела в первом ряду, прижимая скетчбук к груди. Салли встала у края сцены и объявила:

— Финальный отбор! Первый дуэт — Соник и Наклз. Ребята, сцена ваша.

Соник поднялся на сцену первым — легко, перепрыгнув через ступеньку. Наклз поднялся за ним — тяжело, основательно, словно каждым шагом вбивал себя в пол.

Они встали у микрофонов. Соник поправил ремень гитары. Наклз покатал плечами, разминая шею. В зале повисла тишина — напряжённая, ожидающая.

Соник посмотрел на Наклза.

— В темпе «энергично»?

— В темпе «мощно», — ответил Наклз.

— Одно и то же. Поехали!

Первый аккорд — быстрый, звенящий. Пальцы Соника побежали по струнам, выбивая ритм, который сам просился в ноги, в кровь, в воздух. Он не стоял на месте — двигался, скользил по сцене, но на этот раз не врезался в колонки. Музыка несла его, и он направлял её.

А потом вступил Наклз.

«I'm Knuckles — the guardian, the fighter, the wall...»

Голос ударил в зал, как прибой о скалы. Тяжёлый. Глубокий. Каждое слово — удар барабана, которого на сцене ещё не было, но который все уже слышали внутри. Он читал о стойкости, о корнях, о том, как держаться, когда всё рушится. И гитара Соника ложилась под этот голос идеально — быстрота подчёркивала тяжесть, мелодия давала ритму крылья.

Они импровизировали. Соник менял темп — Наклз подхватывал. Наклз делал паузу — Соник заполнял её проигрышем. Это был не отрепетированный номер. Это был разговор. Спор. Дуэль. И одновременно — танец.

Эми смотрела, забыв дышать. Её карандаш замер над бумагой — она даже не заметила, что так и не начала рисовать.

Салли стояла у стены и улыбалась. Её теория подтверждалась: эти двое либо взорвут сцену, либо создадут нечто, чего ещё не слышали.

Когда последний аккорд стих, а последнее слово Наклза повисло в воздухе, в зале на секунду воцарилась тишина. А потом раздались аплодисменты — сперва неуверенные, потом громче, громче, пока не переросли в овацию.

Скордж не хлопал. Он сидел, прищурившись, и медленно постукивал пальцем по подлокотнику.

— Неплохо, — процедил он. — Для любителей.

Фиона промолчала, но её глаза сузились. Она что-то прикидывала в уме.

Салли поднялась на сцену и встала между Соником и Наклзом. Её лицо сияло так, словно она только что выиграла в лотерею.

— Вы прошли. Оба. Честно — я рисковала, ставя вас вместе без подготовки. Но это... — она развела руками, подбирая слово, — это сработало. Вы — дуэт. И я безумно рада, что не ошиблась.

Соник переглянулся с Наклзом.

— Дуэт, значит, — хмыкнул он.

— Дуэт, — подтвердил Наклз. — Только не расслабляйся, синеволосый. Впереди ещё работы много.

— Я никогда не расслабляюсь. Я просто бегаю.

— Вот и бегай. Только в ритм.

Салли смотрела на них и улыбалась. В её голове уже крутились планы, но пока — пока она просто наслаждалась моментом. Дуэт. Настоящий. Живой.

После выступления напряжение схлынуло, и Соник почувствовал прилив той самой энергии, которую некуда было девать. Он вышел в коридор, разминая пальцы, и тут услышал знакомый звук — синтезатор.

Тот самый, что доносился из-за угла все эти дни. Только теперь мелодия была сложнее, увереннее. Словно кто-то наконец перестал пробовать клавиши и начал играть по-настоящему.

Эми осталась в зале, помогая Салли с бумагами. Соник пошёл на звук.

За поворотом коридора, в маленькой каморке, заставленной аппаратурой, сидел парень. Худощавый, с взлохмаченными жёлтыми волосами, в оранжевой толстовке с капюшоном, перепачканной чем-то вроде машинного масла. Он сидел за старым синтезатором, закрыв глаза, и играл — не по нотам, не по памяти, а по наитию. Пальцы летали по клавишам, а из динамиков лилась мелодия, одновременно воздушная и сложная, полная неожиданных переходов.

Соник прислонился к дверному косяку и слушал, не перебивая. Через минуту парень закончил, открыл глаза и вздрогнул, заметив зрителя.

— Ой. Ты... давно тут стоишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты крут, — ответил Соник и шагнул внутрь.

Парень смущённо почесал затылок.

— Да ладно... Это так, баловство. Я вообще-то просто слежу за оборудованием. Меня Тейлз зовут. Ну, то есть Тео. Теодор Паркер. Но все зовут Тейлз.

— Потому что хвостиком ходишь?

Тейлз моргнул.

— Откуда ты...

— Угадал, — Соник улыбнулся. — Я Соник. Ну, Ник вообще-то. Но сам понимаешь.

Он кивнул на синтезатор.

— Почему ты не на прослушивании? Там как раз такие, как ты, нужны.

Тейлз отвёл взгляд и принялся машинально перебирать какой-то провод на столе. Паяльник, отвёртка, микросхема — всё было аккуратно разложено, но по его лицу было видно, что он сейчас далеко отсюда.

— Я не... не артист, — тихо сказал он. — Я просто технарь. Всю жизнь за кулисами. Подправляю звук. Чиню кабели. Синтезатор — это... ну, хобби. Я никогда не думал, что можно выйти на сцену.

— Почему?

Тейлз помолчал. Его пальцы продолжали теребить провод.

— Знаешь, каково это — быть тем, кого никто не замечает? Я в школе всегда был с братьями... ну, не родными, а из клуба. Они все высокие, сильные, громкие. А я мелкий, с паяльником. Надо мной смеялись. Говорили — «хвостик», «прилипала». Я привык быть в тени. Там спокойнее. Никто не смотрит, никто не ждёт, что ты облажаешься.

Соник молчал. Не перебивал.

— Я просто хочу приносить пользу, — продолжил Тейлз. — Чинить, настраивать, собирать. Сцена — это не моё. Там страшно. А здесь, — он обвёл рукой каморку, — здесь я всё понимаю. Каждый провод, каждый сигнал. Это... контролируемо.

Соник присел на край стола. Гитара привычно легла на колено. Он посмотрел на Тейлза — не сверху вниз, а как на равного.

— Знаешь, я тоже не хотел на сцену. Меня Эми притащила. Я играл на улице, меня выгоняли из кафе, и мне было плевать. Сцена — это правила, рамки, «стой здесь, играй вот это». Но когда я вышел туда... оказалось, что сцена — это просто место. Важно, кто рядом.

Тейлз поднял глаза.

— Ты правда не хотел?

— Ага. И до сих пор не уверен, что это моё. Но есть одна штука... — он коснулся струн, и гитара отозвалась мягким аккордом. — Когда играешь не один, а с кем-то — страх уходит. Потому что ты не один стоишь под софитами. Рядом есть кто-то, кто ловит твой ритм. Кто подхватит, если споткнёшься.

Он помолчал и добавил:

— Я слышал твой синтезатор. Ты не просто «технарь». Ты музыкант. И если захочешь — у тебя будет не только сцена. У тебя будет группа.

Тейлз долго смотрел на свои руки. Провод всё ещё был зажат в пальцах, но теперь он его не теребил. Просто держал.

— Группа? — переспросил он.

— Ага. Я и Наклз. И, возможно, ты.

Тейлз медленно выдохнул.

— Я... я подумаю. Правда. Но пока — я лучше за кулисами. Там я на своём месте.

— Договорились, — Соник спрыгнул со стола. — Но знай: если передумаешь — место есть. И никто не будет смеяться. Наклз, конечно, смотрит сурово, но это просто у него лицо такое.

Тейлз неожиданно фыркнул от смеха.

— Спасибо, Соник.

— Ник, — поправил он. — Но можно и Соник. Привыкай.

Тем временем Салли сидела в своём кабинете, закинув ноги на стол. Кружка с очередной порцией чая стояла рядом, но она к ней не притрагивалась. В руках у неё был блокнот, где на отдельной странице было крупно выведено:

«СОНИК + НАКЛЗ = ДУЭТ. РАБОТАЕТ!!!»

Три восклицательных знака — потому что двух было мало.

— Сработало, — прошептала она, всё ещё не веря до конца. — Моя сумасшедшая теория сработала!

Она перечитала запись ещё раз и удовлетворённо откинулась на спинку стула. Дуэт состоялся. Гитара и рэп, скорость и мощь — они звучали так, будто всегда играли вместе. И пусть теперь кто-то посмеет сказать, что начинающий продюсер не способен собрать настоящую команду.

О том, что Соник нашёл в коридоре желтоволосого технаря с синтезатором, она пока не знала. Эта история развернётся позже. А сегодня — сегодня у неё был дуэт. И она была абсолютно счастлива.

Утро следующего дня выдалось на удивление тихим. Солнце только начинало прогревать крыши, а репетиционная база ещё не проснулась. В такую рань здесь было пусто — только запах вчерашнего чая и едва уловимый гул старых ламп.

Салли ждала их в своём кабинете. На столе, расчищенном от обычного бумажного хаоса, лежали два листа — контракты. Ничего сложного: имена, обязательства, условия. Она нервничала, хотя не подавала виду. Первый настоящий контракт в её карьере продюсера. Первый дуэт.

Соник и Наклз вошли почти одновременно — первый влетел, второй вбил шаги в пол. Эми скользнула следом и тихо села в углу, достав скетчбук.

— Итак, — Салли пододвинула бумаги к ним. — Это не сделка с дьяволом. Просто контракт. Вы — дуэт. Я — ваш продюсер. Условия: репетиции четыре раза в неделю, концерты по мере поступления, запись демо через месяц. Доходы пополам. Вопросы?

Соник пробежал глазами по строчкам — слишком быстро, чтобы что-то понять.

— Подходит.

— Ты даже не дочитал, — заметил Наклз, скрестив руки.

— А зачем? Я тебе доверяю. Ей доверяю, — он кивнул на Салли. — Чего ещё надо?

Наклз покачал головой, но в уголках его губ что-то дрогнуло. Он взял ручку, медленно, внимательно прочитал каждую строчку и поставил подпись — твёрдую, размашистую: Маркус Нокс. Соник, не глядя, черкнул рядом свой автограф — быстрый, летящий, почти неразборчивый: Ник Моррисон.

— Вот и всё, — выдохнула Салли и, не сдержавшись, хлопнула в ладоши. — У меня есть дуэт!

Она схватила кружку и подняла её, как бокал. Эми оторвалась от скетчбука и улыбнулась. Наклз кивнул. Соник потянулся и довольно хрустнул шеей.

— Ну что, отметим? — предложил он.

— Отметим завтра. Сегодня у меня ещё три встречи, — Салли уже собирала бумаги. — А вы идите. Отдыхайте. Завтра в десять — первая репетиция как дуэта.

Наклз кивнул и вышел первым. Соник задержался у двери, бросил взгляд на Эми. Она всё ещё сидела с открытым скетчбуком. Он улыбнулся и вышел.

В коридоре было пусто. Где-то далеко слышался гул пылесоса — уборщица начинала обход. Соник сунул руки в карманы и собирался уже догнать Наклза, когда услышал за спиной быстрые шаги. Слишком лёгкие для кого-то кроме неё.

— Ник, подожди.

Он обернулся. Эми стояла в нескольких шагах, прижимая скетчбук к груди. Щёки у неё чуть порозовели — то ли от быстрой ходьбы, то ли от чего-то ещё.

— Ты это... молодец, — сказала она. — С контрактом. Я рада за тебя. За вас.

— Спасибо, — он улыбнулся, но тут же наклонил голову, заметив, что она что-то недоговаривает. — Эми, ты чего?

— Ничего, — она опустила глаза и вдруг протянула ему скетчбук. Открытый. На одной странице.

Это был рисунок. Сцена, софиты, две фигуры — одна с гитарой, вторая у микрофона. Но на этот раз в углу, едва заметная, была дорисована третья фигура. Девушка с розовыми волосами. И она не стояла в стороне, как на прошлых набросках. Она стояла на сцене. Рядом с гитаристом.

— Это... ты нас нарисовала? — Соник всмотрелся. — Круто. Очень.

— Это не всё, — тихо сказала Эми.

Она перелистнула страницу.

Там был ещё один рисунок. Тот самый, который она никогда никому не показывала. Ник с гитарой, сидящий на бордюре. И Эми, сидящая рядом. Без сцены, без софитов. Просто они вдвоём. И — Соник прищурился — их руки почти соприкасались. Её ладонь накрывала его пальцы, замершие над струнами. Деталь была такой тонкой, что он едва её заметил.

— Эми... — он поднял глаза.

Она стояла, глядя на него. В её глазах было то же выражение, что и тогда, на скамейке. Тепло. Страх. Надежда. Она сделала полшага вперёд, приоткрыла губы и набрала воздуха — так, словно собиралась что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что не вмещалось в рисунок, не помещалось в шёпот, который он не слышал. И в этом тихом коридоре, где никого не было, она наконец решилась.

— Ник... я... я хотела тебе сказать... — её голос дрогнул.

И в этот момент у него зазвонил телефон.

Громко. Пронзительно. Какая-то дурацкая мелодия, которую он забыл сменить. Эми вздрогнула и отступила на шаг. Мгновение — и её лицо снова стало собранным, а скетчбук захлопнулся.

— Это, наверное, важно, — сказала она, и в её голосе уже не было дрожи. — Ответь.

— Эми, погоди, ты хотела...

— Ничего срочного. Потом.

Она развернулась и пошла по коридору быстрее, чем обычно. Соник смотрел ей вслед, держа в руке всё ещё вибрирующий телефон. На экране высветилось: «Наклз. Пропущенный». Он чертыхнулся сквозь зубы и провёл пальцем по экрану.

— Да?

— Ты где? — голос Наклза был, как всегда, спокойным и немного недовольным. — Тут какой-то парень с синтезатором говорит, что ты его искал.

Соник моргнул.

— Тейлз?

— Не знаю. Жёлтый, тощий. Стоит тут, провода перебирает. Ждёт тебя, кажется.

— Я сейчас, — Соник бросил последний взгляд в коридор, где уже не было Эми, и вздохнул. — Буду через минуту.

Техническая каморка Тейлза была слишком маленькой для троих. Поэтому Соник, недолго думая, предложил переместиться в место, которое обнаружил пару дней назад — старую репетиционную на третьем этаже. Про неё все забыли: маленькая, пыльная, но с отличной звукоизоляцией и работающей розеткой.

— Здесь тихо, — сказал он, распахивая дверь. — Никто не ходит. Можно играть хоть всю ночь. Я проверял.

Наклз оглядел помещение — облезлые стены, пара стульев, одинокий усилитель в углу — и удовлетворённо кивнул. Тейлз протиснулся внутрь последним, неся синтезатор так бережно, словно это был новорождённый котёнок.

— Ты точно хочешь, чтобы я играл? — спросил он в десятый раз. — Я же не...

— Мы не на сцене, — перебил Соник. — Здесь нет жюри. Нет зрителей. Нет Салли с её блокнотом. Просто три чувака с инструментами.

— Два чувака с инструментами и один с кулаками, — поправил Наклз.

— Твои кулаки — тоже инструмент.

Наклз хмыкнул, но спорить не стал. Он уселся на старую барную табуретку и принялся отбивать ритм ладонями по коленям — медленный, тяжёлый. Соник подстроил гитару и начал перебирать струны, подхватывая этот ритм. А потом вступил Тейлз.

Сначала тихо. Неуверенно. Его пальцы касались клавиш, словно пробуя воду — холодная она или нет. Но Соник не давил. Не подгонял. Просто продолжал играть, и Наклз продолжал отбивать ритм, и через минуту Тейлз закрыл глаза и заиграл.

Это было совсем не то, что они делали с Наклзом на сцене. Никакого драйва, никакой мощи. Что-то другое — воздушное, прозрачное. Синтезатор выводил мелодию, похожую на свет, пробивающийся сквозь воду. Гитара обнимала её. Ритм Наклза стал мягче, превратился в тихое сердцебиение. Они играли без слов, без названия. Просто потому, что могли.

Когда последняя нота растаяла в пыльном воздухе, никто не заговорил сразу. Тейлз открыл глаза и удивлённо посмотрел на свои руки, словно не веря, что они только что сделали.

— Это было... — начал он.

— Круто, — закончил Соник.

— Сойдёт, — добавил Наклз, что в его устах было высшей похвалой.

Тейлз улыбнулся — впервые за долгое время не через силу, не смущаясь, а искренне. Соник отложил гитару, стянул ветровку и бросил её на пол рядом с синтезатором. Наклз наконец перестал хмуриться. Они сидели в этой пыльной комнате, в тишине, и что-то неуловимо изменилось. Трое человек, которые ещё неделю назад не знали друг друга. Гитарист, рэпер и технарь. Вместе.

— Знаешь, — сказал Соник, глядя на Тейлза, — если ты когда-нибудь захочешь выйти на сцену, мы будем рядом. Буквально. Слева и справа.

— И сзади, — добавил Наклз. — На барабанах.

Тейлз снова засмеялся и принялся протирать клавиши синтезатора — привычка, выдававшая волнение.

— Я подумаю, — сказал он тихо. — Правда. Но пока... можно мы ещё раз сыграем? Только в этот раз чуть быстрее?

Соник переглянулся с Наклзом и расплылся в улыбке.

— В темпе «энергично»?

— В темпе «мощно», — отозвался Наклз.

— Поехали.

И музыка зазвучала снова.

Вечером, сидя в своей комнате, Эми долго смотрела на тот самый рисунок. На их руки, почти соприкасающиеся. И на третий рисунок, который не показала никому — где она стоит на сцене с микрофоном, а он смотрит на неё так, как не смотрел никогда в жизни.

Она вздохнула и закрыла скетчбук. Может быть, в следующий раз.

Где-то далеко, на третьем этаже репетиционной базы, всё ещё горел свет.

Дождь начался внезапно — как всегда бывает в начале осени, когда небо ещё не решило, что пора плакать всерьёз, но уже пробует силы.

Соник стоял под козырьком репетиционной базы и смотрел, как вода барабанит по асфальту. Эми должна была подойти с минуты на минуту, но, судя по тому, что творилось на улице, она либо застряла где-то под навесом, либо героически пробивалась сквозь ливень с скетчбуком над головой. Второе было более вероятным.

Он постукивал пальцами по гитарному ремню. Мысли возвращались к вчерашнему. К тому моменту в коридоре, когда Эми протянула ему рисунок. К тому, как она набрала воздух и хотела что-то сказать. И к дурацкому телефонному звонку, который всё испортил.

Он до сих пор не знал, что именно она хотела сказать. И боялся спрашивать — потому что, кажется, уже догадывался.

Из-за угла вынырнула знакомая фигура в лёгком розовом плаще. Эми бежала, прижимая к груди скетчбук, и её шарф развевался сзади мокрым флагом. Она влетела под козырёк, тяжело дыша, и стряхнула капли с волос.

— Ты... ты опоздала, — сказал Соник.

— Я знаю. Дождь.

— Я вижу.

Они замолчали. Эми отдышалась и посмотрела на него — быстро, искоса. Соник перехватил этот взгляд.

— Эми, насчёт вчерашнего...

— Ничего, — она качнула головой. — Я уже забыла.

— Ты не забыла.

Она не ответила. Просто стояла, глядя на дождь, и молчание между ними было не неловким, а каким-то внимательным. Словно оба слушали, что скажет другой. Но никто не решался заговорить первым.

Соник вздохнул и сменил тему:

— Салли сегодня собирает всех вечером. У себя в гараже. Не репетиция — просто посидеть. Сказала, важно, чтобы мы не переубивали друг друга до первого концерта.

Эми слабо улыбнулась.

— Это в её духе.

— Придёшь?

— Конечно. Я же всегда прихожу.

Он хотел ответить что-то на это — что-то про то, что «всегда» звучит лучше, чем любая музыка, — но слова застряли в горле. Поэтому он просто кивнул.

— Ладно, — сказал Соник наконец. — Пойдём. Там Наклз, наверное, уже стены пробил от ожидания.

Репетиция прошла странно. Не плохо — нет, музыка звучала, и Наклз с Соником уже неплохо чувствовали друг друга, — но в воздухе висело что-то недосказанное. Эми сидела в углу, как всегда, со скетчбуком, но почти не рисовала. Просто сидела. Смотрела.

— Стоп, — сказал Наклз, прерывая очередной трек. — Что между вами?

— Между кем? — спросил Соник слишком быстро.

— Между тобой и Эми. Вы как два магнита, которые поменяли полюса. Вчера притягивались, сегодня отталкиваетесь.

— Всё нормально, — сказала Эми, не отрываясь от пустого листа.

— Ага, — подтвердил Соник. — Нормально.

Наклз перевёл взгляд с одного на другого и хмыкнул.

— Врёте оба. Но лезть не буду. Разберётесь. Давайте ещё раз, с припева.

И они заиграли снова. И музыка на этот раз была чуть быстрее, чуть громче — словно выбивала то, что словами не получалось.

После репетиции Наклз ушёл первым — у него были какие-то дела в городе, он не уточнял, какие именно, а Соник не спрашивал. В зале остались только двое.

— Я, наверное, тоже пойду, — сказала Эми, закрывая скетчбук.

— Подожди, — Соник подхватил гитару. — Тут есть кое-кто, кого я хочу позвать сегодня на вечер к Салли. Можно с нами?

Эми моргнула.

— С нами? Кого?

— Один парень. Ты его, наверное, видела — он всё время в каморке с проводами возится. Я его на днях нашёл. Позову с собой, ему компания нужна.

— Хорошо, — Эми улыбнулась. — Тогда я подожду здесь.

— Не, пойдём вместе. Я просто... — он замялся, подбирая слова. — Ну, увидишь.

Эми перехватила скетчбук поудобнее и пошла следом.

Они подошли к каморке в конце коридора. Соник постучал.

— Открыто! — донеслось изнутри.

Соник толкнул дверь. Тейлз сидел, сгорбившись над разобранным синтезатором. В одной руке — паяльник, в другой — схема, нарисованная на салфетке. Увидев Эми, стоящую за плечом Соника, он вздрогнул, чуть не выронил паяльник и мучительно покраснел, уставившись в стол.

Соник перевёл взгляд с Тейлза на Эми и хмыкнул.

— Кажется, я понял, — шепнул он ей. — По-моему, он девчонок стесняется.

— Бедный, — так же тихо ответила Эми. — Я постараюсь его не напугать.

— Привет, — сказал Соник уже громче, заходя внутрь. — Знакомься, это Эми. Она рисует. И она не кусается.

— Я... да. Приятно, — Тейлз не поднимал глаз.

— Какие планы на вечер? — спросил Соник.

— Чинить, — коротко ответил Тейлз. — Этот фильтр низких частот меня доконает. Он искажает сигнал на второй октаве, и я не могу понять, то ли это конденсатор, то ли...

— Понял, не продолжай. Планы такие: ты берёшь свой синтезатор, свои отвёртки и едешь с нами.

Тейлз наконец поднял глаза. Скосил взгляд на Эми — и тут же отдёрнул.

— Я... куда? Зачем?

— К Салли в гараж. Будем я, Наклз, Эми и Салли. Посидим, отдохнём. Ты с нами сколько уже возишься, а толком ни с кем не знаком. Заодно синтезатор свой починишь — там тихо.

— Я не... я не очень умею в компаниях, — пробормотал он, снова косясь на Эми.

— Это я уже заметил, — усмехнулся Соник. — Но ты всё равно идёшь. Хватит торчать в этой каморке.

Эми мягко добавила:

— Приходи, Тейлз. Там правда будет хорошо. Мы все свои.

Тейлз вздрогнул от звука её голоса и окончательно уткнулся в схему.

— Ладно... — пробормотал он. — Только я правда буду просто чинить синтезатор. Я не... я просто технарь.

— Конечно, — сказал Соник и подмигнул ему так, чтобы Эми не заметила. — Конечно.

Вечером они собрались в старом гараже, который Салли арендовала под репетиционную точку. Это было странное место: с одной стороны — бетонные стены и пятна масла на полу, с другой — уютный свет от пары ламп, старые афиши на стенах и куча музыкального хлама, создававшего особую атмосферу.

Наклз пришёл первым — принёс пару банок газировки и пакет с чем-то, что пахло жареным луком. Салли притащила чайник, который каким-то чудом работал от автомобильного аккумулятора. Эми пришла с мокрыми после дождя волосами и свежей зарисовкой — на этот раз она нарисовала гараж изнутри, но ещё без людей.

Соник вошёл последним. Рядом с ним мялся Тейлз, прижимая к груди синтезатор.

— Ого! — Салли подняла бровь. — А это у нас кто? Лицо знакомое.

Тейлз замер на пороге, увидев двух девушек. Салли он видел мельком, Эми — сегодня в коридоре. Ладони вспотели мгновенно.

— Это Тейлз, — объявил Соник, подталкивая его вперёд. — Тео Паркер. Тот самый парень, который чинит всё, что ломается. Я его позвал.

Салли шагнула вперёд и протянула руку.

— Салли. Вообще-то Саша. Мы с тобой почти знакомы — я тебя сто раз видела в репетиционной базе. Ты вечно с проводами возишься. Но в такой обстановке, — она обвела гараж рукой, — рада познакомиться по-человечески.

Тейлз пожал её руку — быстро, скомканно, и тут же отдёрнул.

— Я... да. Чиню вещи. Я не...

— Да знаю, — она улыбнулась, заметив синтезатор у него в руках. — И синтезатор, судя по всему, тоже чинишь.

— Тут фильтр низких частот!.. — выпалил он. — Он искажает сигнал на второй октаве, и я...

— Верю-верю, — она подняла руки и рассмеялась. — Отдыхай, Тейлз. Никто тебя сегодня работать не заставляет. Хотя, зная тебя, ты всё равно будешь.

Эми подошла следом.

— Привет, Тейлз. Я сяду рядом, можно?

— Э... да. Конечно, — он кивнул, не поднимая глаз.

Она села неподалёку, открыла скетчбук и начала рисовать. Тейлз, поколебавшись, разложил инструменты и принялся за синтезатор. Никто не требовал разговоров. И через несколько минут он впервые за вечер выдохнул спокойно.

Когда все расселись, Салли подняла кружку.

— Предлагаю вечер без работы. Просто поговорить. О вас.

— О чём? — спросил Наклз.

— Я, например, знаю, что ты — Маркус. И живёшь один, и у тебя есть старые винилы.

Наклз поднял бровь.

— Откуда ты...

— Я продюсер. Я всё знаю.

— Я не коллекционирую. Просто... пара пластинок от отца.

— Каких? — оживился Тейлз, забыв о стеснении.

Наклз помолчал.

— Джаз. Старый. Сороковые, пятидесятые. Там есть одна запись — Майлз Дэвис, «Kind of Blue». Знаете?

Глаза Тейлза загорелись.

— «Kind of Blue»? Это же классика! Там такая гармония, такие переходы... Я однажды сэмплировал оттуда партию трубы и наложил на свой трек, и...

Он осёкся. Мгновенно. Слова повисли в воздухе, а сам Тейлз замер с открытым ртом, глядя на Соника с выражением «я-только-что-сказал-это-при-всех-да».

Соник чуть заметно покачал головой — мол, спокойно, выкручивайся.

— В смысле... — Тейлз нервно кашлянул, — я хотел сказать... я просто баловался. С настройками. Чисто технически. Никакого трека. Просто посмотреть, как часто́ты ложатся. Я вообще не музыкант. Вообще.

Он замолчал и мучительно покраснел.

Салли, не заметив паники, только хмыкнула:

— Сэмплировал трубу, говоришь? Технарь-технарь, а вкус есть.

Эми улыбнулась в скетчбук. Похоже, ни она, ни Салли не восприняли его слова как признание — скорее как очередную технарскую причуду.

Наклз молчал. Смотрел на Тейлза несколько долгих секунд. А потом — сухо, одними уголками губ — улыбнулся.

— Значит, принеси в следующий раз. Покажешь свои... настройки.

— Правда?!

— Я не шучу.

Тейлз просиял. Соник перехватил взгляд Эми — она улыбалась искренне, без грустинки.

— А ты, Соник, — спросила Салли, — что слушаешь, когда не играешь на улице?

— Я больше играю. Но есть одна песня. «Green Hill». Она как бег по зелёному холму, когда ветер в лицо и всё возможно.

— Сыграй, — тихо сказала Эми.

Он посмотрел на неё, потом на остальных. Салли кивнула. Наклз отставил банку. Тейлз отложил паяльник.

Соник взял гитару и заиграл.

Мелодия полилась — светлая, быстрая, свободная. Он играл для них всех. Для Эми, которая закрыла глаза. Для Наклза, который едва заметно кивал. Для Салли, отставившей кружку. Для Тейлза, который замер с отвёрткой в руке.

— Закройте глаза, — тихо сказал Соник.

Эми закрыла. Салли удивлённо подняла бровь, но подчинилась. Наклз уже сидел с закрытыми глазами. И в этой темноте Тейлз отложил инструменты. Его пальцы легли на клавиши — почти беззвучно. Он не играл. Он следовал за мелодией.

Соник видел это. И улыбнулся.

Когда последняя нота стихла, Тейлз уже снова возился с платой.

— Это было... — начал он.

— Круто, — закончил Наклз.

Салли потянулась за кружкой.

— Не знала, что ты умеешь так... тихо.

— Я разный, — ответил Соник, всё ещё глядя на Тейлза.

Эми открыла глаза последней.

— Вот за это я и люблю музыку, — тихо сказала она. — Можно ничего не говорить, и всё понятно.

В гараже повисла тёплая тишина. Дождь стих. Пятеро человек сидели вместе — гитарист, рэпер, технарь, художница и продюсер. Группа, которая ещё не знала, что она группа. Но уже чувствовала это.

Утро после посиделок в гараже выдалось солнечным и по-осеннему прозрачным. Дождь ушёл, оставив после себя чистые тротуары и запах мокрой листвы. Соник проснулся раньше обычного — гитара с вечера так и стояла у кровати, и он, ещё не до конца стряхнув сон, пробежался по струнам. Получилось что-то медленное, задумчивое — не его обычный стиль.

Он думал о вчерашнем. О том, как Тейлз чуть не выдал себя. О том, как Наклз смотрел на него — понимающе, но без слов. О том, как Эми сидела с закрытыми глазами, пока он играл. И о том, что он до сих пор не спросил её о том, что она хотела сказать в коридоре. Может, пора?

Репетиционная база встретила его привычным гулом. Салли уже была на месте — сегодня без кружки, что означало одно: она настроена серьёзно.

— У меня две новости, — объявила она, когда Наклз и Соник расселись. — Первая: через две недели малый концерт. Площадка — клуб «Изумруд». Небольшой, но с хорошей репутацией. Это будет ваш первый выход как дуэта.

— Две недели? — переспросил Наклз. — Успеем.

— Вторая новость, — Салли замялась, что ей было несвойственно. — Я хочу, чтобы Эми тоже участвовала.

Эми, сидевшая в углу с скетчбуком, подняла голову.

— Я? В смысле — на сцене?

— Нет, — Салли покачала головой. — Пока — как помощница. Мне нужен кто-то с хорошим вкусом. Кто понимает атмосферу. Ты рисуешь, ты чувствуешь цвет, свет, композицию — а это почти то же самое, что выстраивать сценический образ. Плюс с тобой ребятам спокойнее. Я это вижу. Так что если согласишься — будешь помогать с афишей, с настроением перед выходом. Никакой сцены. Просто... будь рядом.

Эми прижала скетчбук к груди.

— Я... даже не знаю. Я же просто рисую.

— Вот и отлично. Нарисуй афишу. Остальное — по желанию.

Эми кивнула. Щёки чуть порозовели — не от смущения, а от того, что кто-то впервые увидел в ней не просто зрительницу. Помощницу. Часть команды.

Репетиция прошла лучше, чем ожидал Соник. Наклз всё чаще сбивался с чистого рэпа на ритмичный речитатив, и это звучало интереснее — словно он искал свой стиль. Соник подстраивался, импровизировал.

В перерыве, пока Наклз отошёл за водой, Соник подсел к Эми.

— Ты какая-то тихая сегодня.

— Я всегда тихая.

— Не всегда. Раньше ты спорила со мной.

— Ты стал меньше спорить. Наверное, взрослеешь.

Она улыбнулась, но улыбка была другая — не та, что в гараже. Более... осторожная.

— Слушай, — Соник замялся. — Я всё хотел спросить. Тогда, в коридоре. Что ты хотела сказать?

Эми посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвела глаза.

— Может, не сейчас.

— А когда?

— Когда ты будешь готов.

— Я готов!

— Нет, — она покачала головой. — Ты ещё нет. Но это не плохо. Просто... дай себе время.

Соник хотел возразить, но осёкся. Что-то в её тоне заставило его замолчать. Не грусть — скорее спокойная уверенность. Словно она знала что-то, чего он ещё не понял.

После репетиции Соник не пошёл сразу домой. Он поднялся на третий этаж — в ту самую пыльную комнату, где они играли с Тейлзом. Ему нужно было подумать.

Но комната оказалась не пустой.

Тейлз сидел на полу, скрестив ноги, и тихо перебирал клавиши синтезатора. На этот раз — без паяльника. Просто играл. Увидев Соника, он вздрогнул, но не перестал.

— Не ожидал тебя здесь, — сказал Соник, присаживаясь рядом.

— Я... иногда прихожу сюда. Когда никого нет.

— Играешь?

Тейлз кивнул.

— Ты не против?

— С чего бы? Ты круто играешь. Я ещё в тот раз сказал.

Тейлз выдохнул — словно сбросил невидимый груз.

— Знаешь... я вчера чуть не проболтался. При всех. Про трек.

— Я заметил.

— Я думал, Салли догадается. Или Эми. Они же не глупые.

— Не глупые, — согласился Соник. — Но они и не ищут в тебе музыканта. Они видят технаря. Ты сам так хотел.

— Я сам, — повторил Тейлз. — Но иногда... иногда хочется, чтобы кто-то знал. Кроме тебя и Наклза.

Соник помолчал.

— Когда захочешь — скажешь. Мы поддержим. Но решать тебе.

Тейлз кивнул.

— Сыграем? — предложил он вдруг. — Как в тот раз.

Соник улыбнулся, взял гитару и заиграл. На этот раз — без спешки, без драйва. Медленная, прозрачная мелодия. Синтезатор вплёлся в неё, как ручей в реку. Они не разговаривали. Просто играли.

И Соник вдруг подумал: а ведь он тоже не всегда говорит. Иногда проще сыграть.

Вечером он встретил Эми у выхода из базы. Она стояла на крыльце и смотрела на закат.

— Я думал, ты уже ушла.

— Я ждала тебя.

Они помолчали. Соник перехватил гитару поудобнее.

— Знаешь, — сказал он, — я понял. Ты права. Я, наверное, ещё не готов.

Эми повернулась к нему.

— К чему?

— К тому, что ты хочешь сказать. Я дурак иногда. Не слышу. Но я хочу услышать. Правда. Только...

— Только?

— Только я боюсь, что когда услышу — не смогу ответить правильно. И всё испорчу.

Эми долго смотрела на него. А потом сделала то, чего он не ожидал. Она взяла его за руку. Просто взяла — легко, почти невесомо.

— Ты не испортишь. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что ты никогда не портил. Ты просто... не замечал. Это другое.

Соник смотрел на их руки. Ему казалось, что он должен что-то сказать. Что-то важное. Но слова опять не шли. И тогда он просто сжал её ладонь в ответ.

— Я замечаю, — сказал он тихо. — Просто... медленно.

— Я знаю, — повторила она.

И они стояли на крыльце, пока закат не догорел до конца.

Дождь снова пришёл. Не ливень, как тогда, а мелкий, затяжной — тот, что заставляет город замолкать и уходить в себя. Эми сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как капли ползут по стеклу.

Скетчбук лежал рядом, открытый на той самой странице.

Она смотрела на рисунок уже, наверное, в сотый раз. Две руки, почти соприкасающиеся — её и его. На бордюре, без сцены, без софитов. Просто Ник и Эми.

Ей было семнадцать, когда она впервые увидела его.

Не на сцене, не на улице — в коридоре школы. Он бежал куда-то, как всегда, с гитарой за спиной, и случайно задел её плечом. Извинился на ходу — быстро, почти не глядя. А она осталась стоять, провожая взглядом синюю вспышку волос и красные кеды, мелькавшие в толпе.

Она тогда подумала: «Он как ветер. Никогда не останавливается».

С тех пор прошло три года. Ветер не стих.

Она перевернула страницу.

Второй рисунок — тот самый, который она никогда никому не показывала. Сцена. Софиты. Она с микрофоном. И он смотрит на неё — так, как никогда не смотрел в жизни.

Эми вздохнула и откинулась на подушку.

Когда она впервые поняла, что поёт? Наверное, лет в пятнадцать. Дома, когда никто не слышал. Просто включила радио и подпела — и вдруг поняла, что голос звучит. Не идеально, не профессионально, но... красиво. Ей самой понравилось. А потом она представила, что кто-то слушает — и горло перехватило. Страх пришёл не сразу. Сначала было просто стеснение. Потом — паника. Потом — привычка молчать.

Никто не знал. Даже Ник.

Особенно Ник.

Она перелистнула ещё.

Третий рисунок — тот, что она показала ему в коридоре. Сцена, софиты, две фигуры. И третья — с розовыми волосами — на сцене. Рядом с ним.

Она хотела сказать ему тогда. По-настоящему. Не про песни — про другое. Про то, что он значит для неё больше, чем все песни вместе. Про то, что каждый раз, когда он играет, у неё сердце сбивается с ритма, как у тех, про кого говорила Салли. Про то, что она рисует его уже три года — и ни один рисунок не передаёт того, что она чувствует.

Но телефон зазвонил. И момент ушёл.

Эми закрыла скетчбук и прижала его к груди.

Сколько раз она пыталась? Три? Четыре?

В первый раз — ещё до шоу талантов. Он играл у фонтана, она сидела рядом и хотела сказать. Но он вдруг вскочил — «О, смотри, мороженое!» — и побежал к ларьку. Она осталась с открытым ртом и невысказанными словами.

Во второй — на скамейке, когда он записался на прослушивание ради неё. Она сказала: «Я люблю тебя», — но он не расслышал. А она не повторила.

В третий — в коридоре. С рисунком. Почти получилось.

В четвёртый — на крыльце, когда он сказал: «Я замечаю. Просто медленно». И она взяла его за руку. И он сжал её ладонь в ответ.

Может, этого достаточно? Может, не нужны слова?

Она встала, подошла к зеркалу. Из отражения смотрела девушка с розовыми волосами и уставшими, но тёплыми глазами.

— Я — Эми, — сказала она вслух. — Я рисую. Я помогаю друзьям. Я... пою. Иногда. Когда никто не слышит.

Она замолчала, прислушиваясь к звуку собственного голоса. Потом продолжила — тише:

— И я люблю одного дурака с гитарой. Уже три года. И он, кажется, только начинает догадываться.

Она усмехнулась своему отражению. Отражение усмехнулось в ответ.

Дождь за окном стих. Солнце пробилось сквозь тучи — позднее, осеннее, но всё ещё тёплое.

Когда-нибудь она скажет ему. Не сейчас — сейчас он не готов, и она это знает. Но когда-нибудь. Может, после концерта. Может, на том же крыльце. Может, вообще без слов — просто споёт. И он наконец услышит.

Она открыла скетчбук на чистой странице и начала рисовать. На этот раз — не сцену. Просто крыльцо. Просто закат. Просто две руки, которые наконец встретились.

А внизу, мелким-мелким почерком, написала то, что никогда не говорила вслух:

«Когда-нибудь ты услышишь. Я подожду».

И закрыла скетчбук. И улыбнулась.

Две недели до концерта — это много и мало одновременно. Много, если ты играешь на улице и никуда не торопишься. Мало, если ты впервые в жизни должен выйти на настоящую сцену и не облажаться. Соник пытался думать об этом поменьше, но получалось плохо. Даже его кеды, кажется, бегали медленнее обычного — то ли от нервов, то ли от того, что он стал чаще останавливаться и задумываться.

— Ты опять опаздываешь, — сообщила Салли, когда он влетел в репетиционную. — Уже третий раз за неделю. Я начинаю думать, что пунктуальность — это мифическая штука, которой меня обманули в детстве.

— Я не опоздал. Я задержался. Это другое.

— В чём разница?

— В интонации.

Салли хмыкнула и протянула ему листок с расписанием репетиций. Оно занимало всю страницу — плотно, без выходных. Соник присвистнул.

— Это что, расписание или приговор?

— Это подготовка к концерту. И да, по ощущениям — и то, и другое.

Наклз уже сидел в углу и разминал плечи — медленно, основательно, как всегда. Рядом с ним лежали барабанные палочки, которые Салли выдала ему на прошлой неделе. С тех пор он почти с ними не расставался — привыкал к весу, к балансу, к ощущению дерева в руках. Он всё ещё читал рэп, но теперь каждый второй куплет отбивал ритм по малому барабану, который притащила Салли из каких-то своих запасов. Звучало сыро, но в этой сырости было что-то живое, настоящее.

— Ты готов? — спросил Соник, настраивая гитару.

— Я всегда готов, — ответил Наклз. — Вопрос в тебе.

— Я готов на девяносто девять процентов.

— А один процент?

— Один процент — это моя способность всё испортить в последний момент. Но я работаю над этим.

— Работай быстрее.

— А ты улыбайся чаще. Тогда и я буду быстрее.

Наклз поднял бровь — единственное, что заменяло ему улыбку в девяти случаях из десяти.

Эми пришла через час. Не одна — с тубусом для бумаг, из которого торчал край ватмана. Она выглядела сосредоточенной и немного запыхавшейся — видимо, тоже бежала. Или просто волновалась.

— Я принесла афишу, — сказала она, разворачивая лист.

Все замерли.

Афиша была красивой. Не просто красивой — живой. На тёмно-зелёном фоне, напоминавшем цвет «Изумруда», двумя вспышками горели две фигуры: синяя — в движении, с гитарой, и тёмно-красная — мощная, застывшая у микрофона. Между ними — молния. Не нарисованная, а словно бы случайно возникшая из контраста цветов. Внизу — название клуба, дата и крупная надпись: «СОНИК & НАКЛЗ. ПЕРВЫЙ КОНЦЕРТ». Никаких лишних деталей. Только энергия.

— Это... — Салли запнулась, подбирая слово. — Это гениально.

— Да ладно, — Эми покраснела и принялась скатывать край ватмана. — Просто набросок.

— Набросок?! — Соник выхватил афишу и поднёс к глазам. — Я тут выгляжу круче, чем в жизни!

— Это не трудно, — заметил Наклз.

— Эй!

— Правда, Эми, — Наклз перевёл взгляд на неё и коротко кивнул. — Сильно.

Эми замерла на секунду, не ожидая от него прямой похвалы. А потом улыбнулась — тепло и чуть смущённо.

— Спасибо.

Салли забрала афишу и аккуратно положила на стол.

— Ладно, у меня теперь две причины сделать этот концерт идеальным. Первая — чтобы вы не опозорили мой продюсерский дебют. Вторая — чтобы эту афишу увидели все. Теперь за работу.

Репетиция началась как обычно — с разминки. Но Салли быстро перешла к делу.

— Вы звучите хорошо, — сказала она, расхаживая перед сценой, — но этого мало. Вы должны звучать так, чтобы зал не просто слушал, а хотел вскочить. Соник — ты играешь быстро, это твой конёк. Но иногда ты летишь, и Наклз не успевает за тобой. А ты, Наклз, иногда давишь так, что гитара теряется. Найдите баланс.

— Какой именно? — спросил Соник.

— Тот, при котором вы оба слышите друг друга. Не себя. Друг друга.

Они попробовали снова. Соник замедлился — чуть-чуть, самую малость, но этого хватило, чтобы Наклз вплёл свой речитатив в паузы между аккордами. А Наклз, в свою очередь, стал мягче на припевах — оставлял воздух, через который проходила гитара. Получилось не идеально, но лучше, чем вчера.

— Уже теплее, — кивнула Салли. — Теперь ещё раз. И ещё. И ещё.

К концу репетиции Соник выдохся. Не физически — физически он мог играть часами, — а как-то иначе. Словно музыка вытянула из него не только силы, но и мысли. Он сидел на краю сцены, свесив ноги, и молча перебирал струны.

Эми подошла и села рядом.

— Устал?

— Немного. Не от игры. От...

— От ожидания?

— Наверное. Сцена — это не улица. Я там не могу просто начать играть. Там надо всё продумать, отрепетировать, выстроить. А я...

— А ты не любишь планы.

— Вот именно, — он усмехнулся. — Ты меня знаешь лучше, чем я сам.

Эми помолчала, потом тихо сказала:

— Знаешь, я ведь тоже не люблю планы. Но я люблю рисовать. А рисунок — это всегда план. Сначала набросок, потом детали, потом тени. Может, сцена — это тоже рисунок? Просто большой. И живой.

Соник посмотрел на неё. Она не смотрела на него — глядела в зал, на пустые кресла, на софиты, которые пока не горели.

— Ты правда так думаешь?

— Я правда так чувствую. И если ты сможешь нарисовать свою музыку на сцене так же, как на улице... это будет красиво.

Он хотел что-то ответить — про то, что она говорит правильные вещи, про то, что без неё он бы вообще не стоял здесь, про то, что её рисунок на афише был лучшим, что он видел за последние годы, — но слова опять застряли. Поэтому он просто кивнул. И продолжил перебирать струны.

Тейлз появился позже всех. Он вообще последние дни вел себя как призрак: появлялся внезапно, исчезал бесшумно, и каждый раз с новой деталью в руках. Сегодня он притащил маленький пульт — собранный, судя по всему, из подручных материалов.

— Это для концерта, — сказал он, запыхавшись. — Микрофонный предусилитель. Я подумал, что в «Изумруде» может не хватить мощности. А с этим будет чистый сигнал. Я уже протестировал — искажений нет, даже на высоких частотах. Ну, почти нет. Если не выкручивать выше восьмидесяти процентов.

— Ты спал вообще? — спросил Наклз.

— А зачем? — Тейлз моргнул. — Спать можно после концерта.

Салли забрала у него пульт, повертела в руках и уважительно хмыкнула.

— Ладно, технарь. Если это сработает, я тебя официально назначаю главным по звуку.

— Я и так главный по звуку, — пробормотал Тейлз. — Просто никто не знает.

— Теперь знаю, — Салли хлопнула его по плечу, и Тейлз чуть не выронил пульт.

Эми улыбнулась в скетчбук и сделала крошечный набросок: Тейлз с пультом в одной руке и паяльником в другой, и надпись внизу — «человек, который не спит».

Вечером, когда все разошлись, Соник задержался. Он стоял на пустой сцене, глядя в пустой зал. Гитара висела за спиной, но он не играл. Просто представлял, как здесь будут сидеть люди. Как они будут смотреть. Как он выйдет сюда и сыграет — не для улицы, а для зала. В первый раз в жизни.

Это было страшно. Но в этом страхе было что-то правильное. Словно сцена ждала его — не чтобы осудить, а чтобы наконец услышать.

— Я справлюсь, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — У меня кеды быстрые.

И почему-то от этой дурацкой фразы стало легче.

Вечер концерта наступил быстрее, чем кто-либо ожидал. Две недели пролетели как один длинный, изматывающий, но радостный день. И вот теперь Соник стоял за кулисами клуба «Изумруд» и смотрел на гитару так, словно видел её впервые.

Руки не дрожали — это было бы слишком просто. Они просто... замерли. Пальцы, которые обычно бегали по струнам быстрее мысли, сейчас лежали неподвижно на грифе. Соник глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь вспомнить, как дышать.

— Ты чего? — раздался голос за спиной.

Наклз стоял в дверном проёме, уже с барабанными палочками в руках. На нём была та же футболка «GUARDIAN», но поверх — тёмная рубашка, которую явно кто-то заставил надеть. Судя по тому, как он её одёргивал, это была Салли.

— Просто... смотрю, — ответил Соник. — Проверяю, на месте ли струны.

— На месте. Я проверял. Трижды.

— А ты чего такой спокойный?

Наклз помолчал, потом подошёл ближе и встал рядом.

— Я не спокойный. Просто я привык бить. А бить — это не нервничать. Это делать.

— Поэтично.

— Реалистично. Ты тоже умеешь. Просто играй.

Соник перевёл взгляд с гитары на Наклза. Тот смотрел прямо — не подбадривал, не утешал. Просто стоял рядом. И этого оказалось достаточно.

— Ладно, — сказал Соник. — Играем.

Зал был заполнен. Не до отказа — это был первый концерт, и никто не ждал аншлага, — но достаточно, чтобы гул голосов пробивался даже сквозь тяжёлый занавес. Эми стояла у края сцены, вжимая скетчбук в грудь. Её афиша висела у входа — она видела её, когда заходила. И каждый раз, проходя мимо, она чувствовала, как сердце делает лишний удар.

Салли стояла рядом с Тейлзом, который колдовал над звуковым пультом. Он был в своей неизменной оранжевой толстовке, но сегодня к ней добавились наушники на шее — профессиональные, явно добытые откуда-то специально для этого вечера. Его пальцы летали по кнопкам и движкам с той же скоростью, с какой пальцы Соника — по струнам.

— Как звук? — спросила Салли.

— Чистый, — ответил Тейлз, не отрываясь от пульта. — Я прогнал тестовый сигнал пять раз. Всё работает. Почти всё.

— Что значит «почти»?

— Значит, что техника — это всегда «почти». Но я держу.

Салли хмыкнула и посмотрела на часы.

— Ладно. Пора.

Свет в зале погас. Гул стих, сменившись напряжённой тишиной. Соник вышел первым — как всегда, быстро, словно боялся опоздать на собственную музыку. Наклз — за ним, тяжело, основательно, как шаги земли. Он сел за барабанную установку, поправил микрофон, кивнул Сонику.

Соник подошёл к своему микрофону. Посмотрел в зал. Там, в темноте, были лица — незнакомые, чужие, ждущие. И одно знакомое. В первом ряду, с краю, сидела Эми.

Она не рисовала. Просто смотрела. И улыбалась — той самой улыбкой, которую он знал уже три года.

Он набрал воздух.

— Всем привет, — сказал он в микрофон, и голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Мы — Соник и Наклз. Это наш первый концерт. Мы будем играть. Вы будете слушать. А если захотите — можете вскочить. Мы не против.

В зале кто-то хохотнул. Напряжение чуть спало.

Соник перехватил взгляд Наклза.

— В темпе «энергично»?

— В темпе «мощно», — ответил Наклз.

— Поехали.

Первый аккорд ударил в зал, как разряд молнии. Соник играл — быстро, свободно, как на улице, но теперь его музыка не улетала в открытое небо, а возвращалась, отражённая стенами, усиливаясь, заполняя пространство. Наклз вступил следом — барабаны и голос одновременно, тяжёлый ритм, который заставлял пол вибрировать.

И понеслось.

Они играли «Green Hill» — ту самую, из детства, и зал, который, казалось, должен был замереть, вдруг задвигался. Сначала один человек встал, потом другой, потом целый ряд. Люди хлопали, качали головами, кто-то даже подпевал — хотя слов никто не знал.

Потом был трек, который Наклз написал сам — медленный, тяжёлый, про корни и землю. И Соник не лез вперёд, уходил в тень, давая голосу Наклза заполнить зал до краёв.

А потом они сыграли третью — импровизацию, которую никогда не репетировали. Соник начал что-то быстрое, рваное, а Наклз подхватил, и они понеслись, и зал понёсся за ними. Это было не идеально. Это было живо. Настояще.

В середине выступления Соник забыл слова — те немногие, что должен был сказать между треками. Замялся, посмотрел на Наклза. Тот пожал плечами и отбил дробь по барабанам — мол, говори что хочешь.

— Мы забыли, что должны сказать, — признался Соник в микрофон. — Но это нормально. Мы вообще много чего забываем. Например, репетировать.

Зал рассмеялся.

— Но одно мы помним точно: музыка — это не план. Это когда ты просто... делаешь. И неважно, где ты — на улице, в кафе, из которого тебя выгоняют, или на сцене. Важно, кто рядом.

Он не смотрел на Эми — он знал, что она смотрит на него. И этого было достаточно.

Когда последний трек отзвучал и зал взорвался аплодисментами, Соник стоял на сцене, тяжело дыша. Наклз поднялся из-за барабанов и встал рядом. Они переглянулись.

— Получилось, — сказал Соник.

— Получилось, — подтвердил Наклз.

И тогда — впервые за весь вечер — он улыбнулся. Не сухо, не одними уголками губ, а по-настоящему. Салли, стоявшая за кулисами, выдохнула так, словно не дышала последние полтора часа. Тейлз, не отрываясь от пульта, прошептал:

— Ни одного искажения. Даже на высоких.

Эми смотрела на сцену, и её глаза блестели. Она не плакала. Просто в них отражался свет софитов.

После концерта они собрались в том же гараже — уже традиция, родившаяся сама собой. Никто не говорил громко. Все устали, но усталость была приятной. Салли сидела, закинув ноги на стол, и вертела в руках кружку.

— Я вам официально заявляю, — сказала она, — мой продюсерский дебют состоялся. Вы не опозорились. Я горжусь.

— Мы тоже, — сказал Соник.

— Чем?

— Что не опозорились.

Наклз хмыкнул. Тейлз, уже успевший разобрать половину пульта, поднял голову и сказал:

— Если хотите, на следующем концерте я могу добавить синтезатор. Ну, чисто для атмосферы. Если нужно.

Салли перевела на него взгляд — долгий, изучающий.

— Ты играешь?

Тейлз осёкся, бросил панический взгляд на Соника. Соник чуть заметно покачал головой — мол, решай сам. Тейлз набрал воздуха и сказал:

— Я... балуюсь. Иногда. Просто балуюсь.

— Ладно, — Салли кивнула, не настаивая. — Когда будешь готов — скажи. Место на сцене есть.

Эми улыбнулась в скетчбук. Она рисовала — на этот раз не сцену, а гараж. Пятерых человек. Один с гитарой, другой с барабанными палочками, третий с пультом, четвёртая с кружкой. И пятая — она сама — с карандашом в руке. Внизу, мелким почерком, она написала:

«Мы — не группа. Мы — что-то другое. Что-то большее».

Соник сидел рядом и перебирал струны — медленно, задумчиво. Он вспоминал, как стоял на сцене и говорил про то, что важно, кто рядом. И понимал, что сказал правду. Самую важную правду за долгое время.

Ночь после концерта опустилась на город тихая и звёздная. В гараже ещё горел свет, но действующие лица этой истории уже разошлись — кто домой, кто к своим проводам, кто досматривать лучший вечер в своей жизни.

Не все в этом городе спали.

В клубе «Тёмный круг» было шумно, душно и мрачно — именно так, как любили его завсегдатаи. Здесь не было софитов и афиш, нарисованных от руки. Здесь были кожа, заклёпки и тяжёлый бас, от которого дрожали стёкла. Скордж сидел в углу, закинув ноги на стол, и лениво крутил в пальцах медиатор. Напротив него, с идеальной осанкой, сидела Фиона. Перед ней стоял нетронутый бокал.

— Ну и что ты думаешь? — спросила она, не глядя на него.

— О чём?

— О них. Об этих... из «Изумруда».

Скордж хмыкнул и перекатил медиатор между пальцами — быстро, ловко, нервно.

— Ничего не думаю. Сыграли и сыграли. Зал был неполный. Афишу рисовала эта их розовая девочка, видел? Детский сад.

— Афиша была красивая.

Скордж перевёл взгляд на неё. Его голубые глаза сузились.

— Ты серьёзно?

— Я объективно. Не путай, — она наконец взяла бокал, но не пригубила, просто повертела в пальцах. — Они не бездарны. Это бесит. Но не это главное.

— А что главное?

Фиона поставила бокал на стол и посмотрела Скорджу прямо в глаза.

— Главное — они живые. Ты слышал, как они лажали? Как этот синий забыл слова и нёс что-то про «важно, кто рядом»? Это была импровизация, Скордж. Не постановка. Не шоу. Жизнь. А жизнь заразна.

Скордж перестал крутить медиатор.

— Ты хочешь сказать, что они нам конкуренты?

— Я хочу сказать, что они пока никто. Но если этот никто растёт — рано или поздно он станет кем-то.

Скордж молчал. Потом резко поднялся, схватил куртку и направился к выходу.

— Ты куда? — спросила Фиона.

— Прогуляюсь. Подумаю.

Он толкнул дверь и вышел в ночь. Фиона проводила его взглядом и сделала крошечный глоток. На её губах застыла улыбка — не добрая, но и не злая. Оценивающая.

В офисе на верхнем этаже небоскрёба с логотипом «Эггман Индастриз» было тихо. Здесь всегда было тихо — Эггман не любил шума, если только не создавал его сам. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на монитор.

На экране застыла запись. Концерт в «Изумруде». Любительская съёмка, дрожащая камера, но звук — звук был чистым. Спасибо желтоволосому мальчишке с пультом. Эггман перематывал третий раз. Он смотрел на синеволосого парня с гитарой — как тот двигается, как забывает слова и смеётся над этим, как зал встаёт и не садится до конца. На тяжёлого рэпера с дредами, который отбивал ритм так, словно высекал искры. На девушку с розовым хвостом в первом ряду, которая не рисовала, а просто смотрела. На ту самую афишу, которую Салли гордо вывесила у входа.

— Салли, — пробормотал он, пробуя имя на вкус. — Маленькая сошка, которая смогла.

Он выключил запись и повернулся к теням за спиной. Там стоял человек — верный, молчаливый, с лицом, которое ничего не выражало. Идеальный помощник.

— Ты был там? — спросил Эггман.

— Был.

— И?

— Дуэт сырой. Но живой. Гитарист импровизирует, рэпер держит структуру. Девушка-художница делает им афиши. Техник — парень с синтезатором — обеспечил чистый звук.

— Техник, — Эггман усмехнулся. — Ты заметил, как он сказал про синтезатор? «Балуюсь». Он играет. Просто боится. Интересно, что ещё они скрывают?

Помощник молчал. Эггман встал, подошёл к окну. Город лежал под ним — тёмный, с редкими огнями, похожий на схему. На его схему. Он любил этот вид. Он любил, когда всё было на своих местах.

— Я наблюдал за ними с самого начала, — произнёс он задумчиво. — Когда Салли только расклеивала свои флаеры, я думал: пусть поиграют. Сцена — это клетка, и рано или поздно они захотят из неё сбежать. Но они не бегут. Они строят.

Он замолчал, глядя на своё отражение в стекле.

— Этот концерт... он был мелким. Не аншлаг, не столичные площадки. Но в нём было что-то. Искра. Та самая, которую не смоделируешь. Гитара, рэп, техника, рисование... и, может быть, что-то ещё. Что-то, чего они сами пока не знают.

— Прикажете начать? — спросил помощник.

— Нет, — Эггман покачал головой. — Пока нет. Пусть поднимутся чуть выше. Выше, чем сейчас — это всё ещё низко. Я хочу увидеть, на что они способны, когда поверят в себя по-настоящему. Когда перестанут быть «начинающими». Вот тогда...

Он повернулся, и его широкая улыбка блеснула в полумраке.

— Тогда я сделаю им предложение. От которого они не смогут отказаться. Или смогут. И тогда начнётся самое интересное.

Помощник кивнул и растворился в тенях. Эггман снова повернулся к окну и тихо, почти ласково произнёс:

— Играйте, малыши. Играйте громче.

Утро после всего наступило не сразу. Город, утомлённый собственным шумом, взял паузу. Солнце поднималось медленно, словно тоже хотело отдохнуть после вчерашнего. В репетиционной базе было тихо — такая тишина бывает только после большого события, когда всё уже случилось и ничего не нужно доказывать. Просто быть.

Соник проснулся позже обычного. Гитара стояла у стены — он даже не притронулся к ней с вечера. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать. Он лежал, глядя в потолок, и глупо улыбался. Концерт. Первый настоящий концерт. Получилось. Они не опозорились. Зал вставал. И эта фраза — «важно, кто рядом» — вырвалась сама собой, но оказалась правдой. Самой важной правдой.

Он потянулся, хрустнул шеей и нашарил телефон. Два сообщения. Первое — от Салли: «Сегодня без репетиций. Все спят. Даже я. Особенно я». Второе — от Наклза, короткое, как всегда: «Ты норм?»

Соник хмыкнул и набрал ответ: «Норм. Кеды всё ещё быстрые».

Ответ пришёл через секунду: «Значит, жить будем».

В своей квартирке на окраине Тейлз спал.

Он уснул вчера, даже не дойдя до кровати. Диван в мастерской, заваленный схемами и деталями, принял его как родного. Оранжевая толстовка, всё ещё перепачканная машинным маслом, служила подушкой. Рядом на полу стоял синтезатор — тот самый, который он вчера так и не решился включить при всех. Но сейчас, во сне, его пальцы слегка подёргивались, словно перебирали невидимые клавиши.

Ему снилась музыка. Не быстрая, не громкая — прозрачная, как свет сквозь воду. Снилось, что он стоит на сцене, а рядом Соник, Наклз, и никто не смеётся. И он играет. По-настоящему. И никто не называет его «хвостиком» или «прилипалой». Просто Тейлз. Просто музыкант.

Когда он проснулся — через несколько часов, а может, и через полдня, — солнце уже стояло высоко. Он заморгал, потёр глаза перепачканной рукой и уставился в потолок. Живот заурчал. Жизнь требовала завтрака.

— Сначала душ, — пробормотал он сам себе. — Потом кофе. Потом... может, ещё поспать.

И, впервые за две недели, он никуда не торопился.

Наклз стоял на крыше своего дома и смотрел на город.

Он часто так делал после важных событий. Не праздновал, не шумел — просто стоял и смотрел. Город под ним жил своей жизнью, и это успокаивало. Всё на своих местах. Всё идёт как надо.

Шаги за спиной он услышал раньше, чем человек подошёл.

— Ты всегда на крыше? — спросил Соник, перелезая через парапет с ловкостью, которой позавидовал бы любой акробат.

— Когда думаю.

— О чём?

— О вчерашнем. О сегодняшнем. О том, что дальше.

Соник встал рядом и облокотился на перила. Гитара привычно висела за спиной — он, кажется, с ней даже спал.

— А что дальше? — спросил Соник.

— Дальше — работа. Ещё концерты. Ещё репетиции. Ещё треки.

— Звучит как план.

— Это не план. Это путь.

Соник хмыкнул.

— Ты иногда говоришь так, что я чувствую себя легкомысленным.

— Ты не легкомысленный. Ты быстрый. Это другое.

— Ты меня сейчас подбодрить пытаешься?

— Я никогда не пытаюсь. Я констатирую.

Соник рассмеялся и стянул гитару. Сел на парапет, свесив ноги. Наклз остался стоять.

— Знаешь, — сказал Соник, — я вчера, перед выходом, чуть не сбежал. Серьёзно. Стоял за кулисами и думал: «А может, ну его? Вернусь на улицу, там проще».

— Но ты не сбежал.

— Потому что ты стоял рядом.

Наклз перевёл взгляд на него. Долгий, спокойный, без лишних эмоций.

— Ты тоже стоял рядом, — сказал он. — Это работает в обе стороны.

Соник улыбнулся — на этот раз без шуток, без самоиронии. Просто улыбнулся.

— Значит, дальше — вместе?

— Вместе, — подтвердил Наклз.

И они стояли на крыше, глядя на просыпающийся город.

Эми и Салли встретились в том самом кафе, из которого когда-то выгнали Соника. Вывеска всё ещё гласила «У Эрл» — букву «а» хозяин так и не повесил обратно. То ли забыл, то ли смирился. Салли взяла себе чай — наконец-то горячий, а не та экспериментальная бурда, которую она заваривала в гараже на аккумуляторе. Эми заказала какао и крутила чашку в ладонях, грея пальцы.

— Знаешь, — начала Салли, глядя в окно, — я вчера поняла кое-что.

— Что именно?

— Я вам завидую.

Эми моргнула.

— Чему?

— Тому, как вы... — Салли замялась, подбирая слово. — Как вы друг за друга. Соник за тебя. Ты за Соника. Наклз за всех, хоть и молчит. Тейлз не спит ночами, чтобы у вас был чистый звук. Это... редкость. Я в этом бизнесе не так давно, но достаточно, чтобы понять: такие, как вы, — исключение.

Эми молчала, глядя в чашку. Салли продолжила:

— Я ведь не просто так попросила тебя помогать с афишей. Я видела, как ты смотришь на сцену. Вернее — на того, кто на сцене.

Эми подняла глаза. Салли не улыбалась — она смотрела мягко, но прямо.

— Я не слепая, Эми. Ты смотришь на Соника так, как никто не смотрит. Как будто он — единственный человек в зале, даже когда зал полон.

Эми опустила глаза. Пальцы сжали чашку.

— Это так заметно?

— Только тем, кто умеет замечать, — Салли отпила чай. — Я продюсер. Я обязана видеть детали.

Эми молчала. За окном проехал автобус. Салли поставила кружку на стол.

— Ты ему говорила?

— Пыталась. Три раза. Один раз он не услышал. Второй — телефон зазвонил. Третий... третий раз я просто струсила и сказала что-то про скамейку.

Салли тихо рассмеялась — не обидно, а понимающе.

— Похоже на вас. Два человека, которые не могут договорить друг другу то, что оба уже знают.

— Он не знает.

— Он догадывается. Я видела его лицо вчера, когда он сказал «важно, кто рядом». Он не смотрел в зал. Он смотрел в твою сторону.

Эми почувствовала, как щёки теплеют. Она быстро спрятала лицо за чашкой какао.

— Мне страшно, Салли.

— Почему?

— Потому что если я скажу — всё изменится. А если он не ответит... я не знаю, смогу ли я дальше вот так — рядом, но не вместе.

Салли помолчала. Потом протянула руку через стол и накрыла ладонь Эми своей.

— Знаешь, что я думаю? Ты боишься не того, что он не ответит. Ты боишься, что он ответит. И всё станет по-настоящему.

Эми не ответила. Но её пальцы чуть дрогнули под ладонью Салли.

— Я не знаю, что у вас будет дальше, — продолжила Салли тише. — Но я знаю одно: такие, как ты, не должны прятаться. Ты — не «фанатка». Не «та, кто бегает». Ты — сердце всего этого. И если Соник этого ещё не понял — он поймёт. Просто... дай ему время. Он быстрый, но в таких вещах — медленный.

Эми подняла глаза. В них стояли слёзы — но она не плакала.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты меня видишь.

Салли улыбнулась и подняла кружку.

— Я продюсер. Я всех вижу. Просто не всегда говорю.

Они посидели ещё немного в тишине, и эта тишина была уютной, как старый плед.

Потом Салли вдруг стала серьёзнее. Она огляделась — в кафе было почти пусто, только Эрл гремел посудой где-то в подсобке — и наклонилась чуть ближе.

— Эми, я хочу тебе кое-что рассказать. То, о чём пока не говорю ребятам. Не хочу их пугать раньше времени.

Эми напряглась.

— О чём?

— Ты слышала когда-нибудь про Эггмана?

Эми нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Это... тот самый? Про которого слухи ходят? Что группы скупает, а люди пропадают? Я слышала краем уха, но думала, это просто страшилки. Ну, знаешь — как байки про исчезнувших музыкантов, которыми новичков пугают.

— Я тоже сначала так думала, — Салли покачала головой. — А потом начала замечать странности. Группы действительно пропадают. А потом появляются — но уже другие. С ними что-то не так. Я не знаю, что именно, — может, просто совпадение, может, и правда слухи. Но...

Она замолчала, подбирая слова.

— Что? — тихо спросила Эми.

— Вчера вечером, когда мы расходились из гаража, я заметила человека. Он стоял на другой стороне улицы. Просто стоял и смотрел. Я бы не придала значения — мало ли кто на улице стоит. Но он смотрел на Тейлза. На то, как тот прижимал к себе синтезатор. И улыбался. Нехорошо так. Оценивающе.

Эми почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Ты думаешь, это от Эггмана?

— Я ничего не думаю. Просто... боюсь. И хочу, чтобы ты была внимательна. Если заметишь что-то странное — людей, которые слишком интересуются Тейлзом, или Соником, или вообще нашими делами, — сразу скажи мне. Даже если покажется, что это мелочь.

Эми кивнула, стараясь переварить услышанное. Слухи, которые ещё вчера казались далёкими страшилками, вдруг подошли слишком близко.

— Обещаю.

Салли выдохнула и взялась за кружку.

— Ладно. Хватит страшных тем. Давай лучше обсудим, какую афишу ты нарисуешь для следующего концерта. Мне нужна такая, чтобы все эти мутные типы подавились от зависти.

Эми слабо улыбнулась и достала скетчбук.

Вечером они снова собрались в гараже — на этот раз без повода, без планов, просто потому, что тянуло. Тейлз, выспавшийся и даже переодевшийся в чистую толстовку, возился с пультом. Наклз принёс отцовский винил — тот самый, Майлз Дэвис, «Kind of Blue», — и они с Тейлзом спорили о частотах и аранжировках. Салли заварила свежий чай — на этот раз в нормальном чайнике, который кто-то притащил из дома. Соник сидел на ящике, перебирал струны и думал о том, что завтра, наверное, снова будут репетиции, снова работа, снова планы. Но сегодня — сегодня был день, когда всё просто хорошо.

Эми сидела рядом, открыв скетчбук. Она рисовала гараж — тот же, что и вчера, но теперь в нём было пятеро человек. И на этот раз на рисунке она стояла не в стороне. Прямо в центре.

Соник заглянул через плечо.

— О, теперь я вижу.

— Что?

— Ты нарисовала себя. Не с краю.

Эми улыбнулась и ничего не ответила. Просто перевернула страницу.

Слушать Наклз учился с детства. Не просто слышать звуки, а различать слои. Разделять шум на составляющие. Понимать, что за каждым звуком что-то стоит.

Отец научил его этому, сам того не зная. Он не был музыкантом, строителем. Огромный, мозолистые руки вечно в ссадинах, голос низкий и тихий, как гул далёкого прибоя. Но каждый вечер он садился в своё кресло, закрывал глаза и ставил пластинку. Джаз. Сороковые, пятидесятые, шестидесятые. Не как фон, не чтобы под настроение. Он слушал.

Маленький Маркус сначала не понимал. Ему казалось, что отец просто отдыхает после работы. Но однажды он забрался к нему на колени и тоже закрыл глаза.

— Что ты слышишь? — спросил отец.

— Музыку.

— А если глубже?

Маркус прислушался. Труба. Контрабас. Барабаны.

— Инструменты.

— А между ними?

Тишина. И в этой тишине, если очень внимательно, звучало что-то ещё. Не музыка. Дыхание музыканта. Скрип стула. Пауза, которая говорит больше, чем нота.

— Тишину.

Отец кивнул.

— Правильно. Тишина — это тоже звук. Самый важный. Если умеешь слушать тишину — услышишь всё.

С тех пор Наклз слушал. Улицу за окном. Разговоры за стеной. Шаги на лестнице. Он научился различать по походке, кто идёт — свой или чужой. По тону голоса — врёт человек или говорит правду. По дыханию — боится он или злится.

В школе это было проклятием. Он слышал, как шепчутся за спиной. «Тупой качок». «Громила». «У него отец — строитель, он такой же будет». Он слышал каждое слово. И каждый раз хотел ударить. Но отец говорил: «Кулаки — это для защиты. Не для гнева». И Наклз сжимал кулаки в карманах и молчал.

А потом, когда отец ушёл — тихо, во сне, словно просто перестал дышать, — Наклз остался один. И тогда слушать стало больно. Он перестал включать пластинки. Перестал прислушиваться к улице. Тишина, которая раньше была полна жизни, стала пустой.

Он начал ходить в зал. Бить грушу. Бить так, что костяшки трескались. Не для того, чтобы стать сильнее. Для того, чтобы не слышать.

— Ты дерёшься, как будто хочешь что-то сломать, — сказал тренер однажды. — Но ты никогда не бьёшь первым.

— Я не хочу драться.

— Тогда зачем ты здесь?

Наклз не ответил. Но потом понял. Он здесь не для того, чтобы сломать. Он здесь для того, чтобы быть готовым. Защищать. Как отец защищал его — не кулаками, а тем, что был рядом. Тихий, надёжный, непоколебимый.

Постепенно тишина вернулась. Он снова начал слушать. Сначала — себя. Потом — музыку. Потом — людей вокруг. И в этой тишине он услышал то, что раньше пропускал: мир был не враждебным. Мир был шумным, глупым, суетливым. Но не злым. И если слушать внимательно, можно было услышать, кому нужна помощь.

Он начал ходить по району. Просто ходить. Вечерами, когда темнело. Не патруль. Привычка. Он знал здесь каждого: старуху из третьего подъезда, которая боится выходить за хлебом. Мальчишку с восьмого этажа, который вечно ввязывается в дурацкие истории. Девушку, которая возвращается с работы поздно и ускоряет шаг в тёмных переулках. Он просто был рядом. Ничего не говорил, не предлагал помощи. Просто стоял. И этого было достаточно — те, кто мог напасть, видели его и уходили. Те, кто боялся, видели его и успокаивались.

— Ты как стена, — сказал ему однажды мальчишка с восьмого этажа, когда Наклз молча проводил его до подъезда. — Стоишь, и ничего не страшно.

Наклз кивнул и пошёл дальше. Но внутри что-то дрогнуло. Стена. Да. Наверное, так и есть.

Работа у него была простая: охранник в строительном магазине. Ночные смены, три раза в неделю. Сидеть на стуле, смотреть на мониторы, слушать, как гудит вентиляция. Никакой романтики. Зато платили достаточно, чтобы хватало на квартиру и на барабанные палочки. И главное — никто не лез в душу. Начальник знал: если Маркус на посту, проблем не будет. И не задавал вопросов.

Именно там, в ночной тишине, он впервые услышал рэп. Не по радио — на улице. Какой-то парень читал под бит из телефона, и его голос был грубым, ломаным, но живым. Наклз вышел на улицу. Послушал. А потом, вернувшись домой, попробовал сам. Не вслух — про себя. Понял: рэп — это тоже ритм. Только вместо барабанов — слова.

Когда Салли объявила прослушивание, Наклз пришёл не потому, что хотел стать звездой. Ему было всё равно, как его назовут. Он пришёл, потому что в этом районе больше никто не читал рэп вслух. И потому что ему нужно было что-то сказать.

На следующий день после разговора с Соником на крыше Наклз снова пошёл по своему маршруту. Через старый парк, мимо библиотеки, по аллее с граффити, до набережной. На набережной, на парапете, сидел парень — тощий, с разбитой губой и старой гитарой в руках. Он пытался играть, но пальцы не слушались — то ли от холода, то ли от волнения. Заметив Наклза, он вздрогнул и хотел спрыгнуть с парапета.

— Сиди, — сказал Наклз. — Я не кусаюсь.

Парень замер.

— Что играешь?

— Да так... своё. Глупость, наверное.

— Играй.

Парень помялся и заиграл. Неуверенно, сбивчиво, но в мелодии было что-то. Что-то своё. Когда он закончил, Наклз кивнул.

— Сойдёт.

— Правда?

— Я не шучу. Руки дрожат — это пройдёт. Играй ещё.

Парень смотрел на него с опаской, но уже не убегал. Наклз собирался идти дальше, когда парень вдруг спросил:

— А откуда вы... ну, такой? Сразу слышите, что не так.

Наклз остановился. Посмотрел на реку. Потом ответил:

— Меня отец научил слушать. Не музыку. Тишину. Между звуками. Если умеешь слушать тишину, слышишь всё.

— А что можно услышать в тишине?

Наклз помолчал.

— Правду.

И пошёл дальше. Парень остался на парапете. Но теперь он не просто играл. Он слушал.

Вечером того же дня Наклз сидел у себя, смотрел на фотографию отца и молчал. Пластинка закончилась. Игла поднялась. В комнате было тихо. Но теперь эта тишина не была пустой. В ней слышалось всё: шаги Соника, который опять куда-то бежал в своих красных кедах. Синтезатор Тейлза, который наконец перестал дрожать. Смех Эми. Ворчание Салли над остывшим чаем. И голос отца — тихий, низкий, как гул далёкого прибоя.

«Слушай. В тишине всё слышно».

Наклз закрыл глаза. И услышал.

Репетиция в тот день шла тяжело. Не потому, что кто-то ленился или фальшивил — с музыкой как раз всё было в порядке, — а потому, что воздух после концерта всё ещё был густым от всего пережитого. Соник играл быстрее обычного, словно пытался догнать что-то, что ускользало. Наклз, наоборот, замедлял ритм, заземлял, не давал улететь в отрыв. Они не спорили, но и не попадали в общий темп — как два колеса, которые крутятся с разной скоростью.

Салли слушала их, скрестив руки, и молчала. Эми сидела в углу с неизменным скетчбуком, но карандаш почти не двигался.

— Стоп, — сказала Салли наконец. — Ещё раз.

Они сыграли снова. Лучше, но всё равно что-то было не так.

— Ладно, — Салли отставила кружку. — На сегодня хватит. Вы молодцы, но сейчас вы сами не свои. Идите, отдохните. Завтра продолжим.

Соник хотел возразить, но Наклз положил ему руку на плечо.

— Она права. Перерыв.

Соник выдохнул, кивнул и стянул гитару. Эми закрыла скетчбук, бросила быстрый взгляд на Соника и вышла следом за парнями. В зале стало тихо. Салли ещё постояла минуту, глядя на пустую сцену, потом подхватила кружку и направилась к себе.

В кабинете было тихо и пыльно. Она села за стол, подвинула к себе бумаги — предложения по площадкам, наброски программы, пометки. «Изумруд» хотел их снова. Ещё два клуба прислали запросы после концерта. Салли перебирала листки, но мысли её были не здесь. Она думала о том, как странно вели себя парни. Не плохо — просто странно. Что-то их отвлекало. Может, усталость. А может, что-то ещё.

Она вздохнула и перевела взгляд на список оборудования. Микрофоны. Для следующего концерта нужен запасной — тот, что есть, уже дышал на ладан. Она вспомнила, что на третьем этаже, в одной из дальних комнат, кажется, остался старый микрофон. Никто им не пользовался, но он был. Вроде бы. Надо проверить.

Салли отодвинула бумаги и вышла в коридор. В базе было тихо — парни, видимо, уже ушли. Она поднялась по лестнице на третий этаж, где пахло пылью и старым деревом.

Здесь всегда было пусто. Старые афиши, сломанные стойки, забытые усилители — всё, что не пригодилось, но было жалко выбросить. Салли прошла по коридору, заглядывая в двери. Какая-то из них должна была вести в ту самую кладовку. Но дойдя до конца коридора, она услышала музыку.

Мелодия доносилась из-за двери с облупившейся краской. Той самой комнаты, про которую, кажется, все забыли. Дверь была приоткрыта. Салли подошла ближе. Заглянула — и замерла.

Внутри были трое.

Соник сидел на перевёрнутом ящике, гитара на коленях. Он играл — но не так, как на репетиции. Не быстро, не дёргано. Мягко, свободно, без напряжения. Его плечи были расслаблены. Наклз отбивал ритм ладонями по импровизированному барабану — не замедлял, не давил, а держал ровный, спокойный пульс. И между ними, за старым синтезатором, сидел Тейлз.

И он играл.

Не «баловался». Не возился с настройками. Его пальцы летали по клавишам с такой уверенностью, что Салли чуть не выронила кружку. Он вёл мелодию — сложную, воздушную, с переходами, которые требовали не просто техники, а чутья. Он не смотрел на клавиши. Он смотрел на Соника. И улыбался.

Салли стояла, не решаясь войти. Она слушала. И чем дольше слушала, тем отчётливее понимала: вот оно. Вот почему на репетиции они были сами не свои. Они не устали. Они просто хотели играть втроём. И с Тейлзом — с этим тихим, стеснительным технарём — они звучали иначе. Лучше. Живее.

Мелодия затихла. Повисла пауза. Соник хотел что-то сказать, но Тейлз вдруг снова коснулся клавиш — и заиграл один. Что-то своё. Медленное, прозрачное, как свет сквозь воду.

Салли тихо толкнула дверь.

Тейлз подскочил на месте и чуть не опрокинул синтезатор. Его лицо залилось краской мгновенно, от шеи до корней волос.

— С-Салли! Я... я просто... тут... оно само...

— Тихо, — она подняла руку. — Не оправдывайся.

Тейлз замолчал, втянув голову в плечи. Соник и Наклз переглянулись. Наклз молча отложил импровизированные палочки. Соник пристроил гитару к стене и скрестил руки.

Салли вошла в комнату, оглядела пыльные стены, старые афиши, потёртые половицы.

— Значит, вот где вы собираетесь.

— Мы... — начал Соник.

— Я не злюсь, — перебила она. — Я просто хочу понять. Тейлз, это ты играл? Сейчас, в конце?

Тейлз сглотнул.

— Я... да. Но это не... я не...

— Это не «балуюсь», — тихо сказала Салли. — Это музыка. Настоящая. И ты это знаешь.

Тейлз молчал. Его руки дрожали. Салли подошла ближе, села на край старого стула, который стоял у стены.

— Я видела вас на репетиции, — сказала она. — Вы были дёрганые. Соник спешил, Наклз давил. А здесь — вы спокойные. И звучите по-другому. Лучше.

Соник опустил глаза.

— Здесь мы не репетируем. Здесь мы просто играем.

— И давно?

— С той репетиции на третьем этаже, — ответил Наклз. — Когда мы в первый раз попробовали втроём. С тех пор иногда собираемся.

Салли перевела взгляд на Тейлза.

— Почему ты мне не сказал?

— Я не знал, как. Я думал, если я просто технарь — это нормально. Я не хотел на сцену. Я до сих пор... не уверен. Мне страшно.

— Чего ты боишься?

Тейлз опустил глаза.

— Что я выйду, а они будут смеяться. Как в школе. «Хвостик», «прилипала». Я привык быть в тени. Там безопасно. Там никто не ждёт, что ты облажаешься.

Салли помолчала. Потом сказала:

— Когда я только начинала как продюсер, я боялась каждого звонка. Каждого прослушивания. Думала: сейчас войдёт кто-то настоящий и скажет — «ты не справишься, ты мелкая сошка». И я пряталась за кружкой чая и делала вид, что всё знаю. Но я не знала. Я до сих пор многого не знаю. И это нормально — бояться. Страх не значит, что ты не можешь.

Тейлз поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не отводил взгляд.

— Ты не обязана меня уговаривать. Я правда ещё не готов. То, что я играю здесь, с ними, — это другое. Они свои. Я им доверяю. Но сцена — это... это пока не моё.

Салли кивнула.

— Я понимаю. И я не буду тебя тащить на сцену. Но я хочу, чтобы ты знал: когда будешь готов — место есть. Всегда.

— И синтезатор, — добавил Соник. — Я с него пыль протёр. Не благодари.

— Пыль? — Тейлз оглядел инструмент. — Ты просто рукавом провёл.

— Ну, я старался.

Наклз, молчавший весь разговор, поднялся и подошёл к Тейлзу.

— Ты хороший музыкант. Я слышал. Соник слышал. Теперь Салли слышала. Осталось только, чтобы ты сам это услышал.

Тейлз опустил голову. Плечи дрогнули.

— Я... попробую.

— Вот и пробуй, — Салли встала. — А пока — репетиции дуэта продолжаются. Но эту комнату я закрывать не буду. И синтезатор пусть стоит. Пригодится.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— И ещё кое-что, — она перевела взгляд с Соника на Наклза. — То, как вы играли здесь — спокойно, без спешки, слушая друг друга, — я хочу слышать это и на репетициях. Вы не просто дуэт. Вы трое — уже что-то большее. И не важно, сколько народу на сцене. Важно, как вы звучите. А здесь вы звучали правильно.

Соник переглянулся с Наклзом. Наклз чуть заметно кивнул.

— Понял, — сказал Соник. — Будем играть как здесь.

— Вот и играйте, — она слабо улыбнулась и уже шагнула за порог, но добавила: — Кстати, микрофон я не нашла. Но это, кажется, уже не самая важная находка за сегодня.

И вышла, оставив дверь приоткрытой. В комнате повисла тишина.

— Ну вот, — пробормотал Тейлз. — Теперь она знает.

— Давно пора, — сказал Соник и взял гитару.

Наклз снова сел за импровизированный барабан. Тейлз посмотрел на них, глубоко вздохнул и положил пальцы на клавиши.

И они заиграли. Теперь — втроём. С открытой дверью.

Вечер после разговора в комнате на третьем этаже Тейлз провёл у себя в мастерской. Не в каморке при базе — в той, что была его настоящим домом. Маленькая квартирка на первом этаже старого дома, где гостиная давно превратилась в склад аппаратуры. Синтезаторы, провода, платы, осциллограф, который он нашёл на барахолке и починил собственными руками. Здесь он мог дышать. Здесь никто не называл его «хвостиком».

Он сидел на полу, скрестив ноги, и вертел в пальцах отвёртку. Синтезатор стоял перед ним — тот самый, на котором он играл сегодня. Тейлз смотрел на него и думал.

Салли теперь знает.

Он прокручивал этот момент снова и снова. Как она вошла. Как он подскочил и чуть не опрокинул инструмент. Как она сказала: «Это не балуюсь. Это музыка. Настоящая». И как он ответил: «Я ещё не готов».

Это было правдой. Он действительно не был готов. Но теперь, в тишине, он спрашивал себя: а когда он будет готов? Что должно случиться? Может, ничего. Может, «готов» — это не момент, который наступает сам собой. Может, это решение. Но решиться было страшно.

В школе его называли по-разному. Чаще всего — «хвостик». Иногда — «прилипала». Были и другие слова, но эти два прилипли крепче всего.

Он действительно ходил за "братьями" из клуба как привязанный. Они были старше, сильнее, громче. Занимались единоборствами и вечно ввязывались в истории. А он был мелкий, тощий, с вечно взлохмаченными волосами и отвёрткой в кармане. Он не дрался. Он чинил вещи. Их магнитофон. Их микшер. Их старый компьютер, который все давно списали, а он заставил работать.

Они звали его «хвостиком» — сначала в шутку, потом по привычке. Он не обижался. Почти. Просто привык быть в тени. Привык, что его не замечают, пока что-нибудь не сломается. А когда замечали — чаще всего чтобы посмеяться.

Девчонки? С ними было хуже всего. Он терялся мгновенно. Не важно, старше, младше, ровесницы — любая. Если девушка смотрела на него дольше двух секунд, он краснел и начинал заикаться. В школе над этим смеялись особенно громко. Однажды на перемене старшеклассница спросила у него дорогу — просто дорогу! — а он встал как вкопанный, выронил учебники и чуть не упал, пытаясь их подобрать. Она рассмеялась. Не зло, но он запомнил этот смех на годы. Не потому, что она была жестокой. А потому, что он сам себе казался нелепым.

С тех пор он старался держаться от девушек подальше. С Эми было чуть легче — она не смеялась, не давила, просто рисовала рядом. Но даже с ней он первое время не мог связать двух слов. С Салли — ещё сложнее: она была старше, увереннее, с этим своим продюсерским взглядом, который, кажется, видел всё насквозь. Когда она сегодня села напротив и сказала: «Почему ты мне не сказал?» — он чуть сквозь землю не провалился.

Но она не засмеялась. Никто из них не засмеялся.

Тейлз отложил отвёртку и коснулся клавиш. Мягко, почти беззвучно. Пальцы привычно легли на пластик. Он не нажимал — просто чувствовал прохладу под подушечками.

«Ты хороший музыкант», — сказал Наклз. Наклз. Который вообще редко говорит. Который смотрит так, будто взвешивает каждое слово. Он сказал это без улыбки, без скидки на возраст. Просто констатировал.

«Я слышал. Соник слышал. Теперь Салли слышала».

Тейлз повторял эти слова про себя. Они не укладывались. Всю жизнь он был тем, кого не замечают. Тем, кто возится с проводами, пока другие выступают. Тем, кто делает так, чтобы у других всё работало, а сам остаётся в тени. И вдруг — его слышат. Его слушают. Его игру называют музыкой.

Почему же всё равно страшно?

Он подумал: наверное, потому что быть в тени привычно. Привычно быть незаметным. Если ты незаметен — тебя не могут обидеть. Не могут посмеяться. Не могут отвергнуть. Это как панцирь. Невидимый, но прочный. А выйти на свет — значит снять его. Остаться голым перед всеми.

Он вспомнил, как они собирались впервые. Это вышло случайно: Соник тогда просто позвал его и Наклза на третий этаж — сказал, что нашёл пустую комнату, где никто не мешает. Они пришли втроём. Сначала было неловко. Тейлз боялся, что его игра покажется им глупой. Но Соник просто сел и начал играть — без плана, без структуры, просто потому, что хотелось. И Наклз подхватил ритм ладонями по коленям. И Тейлз, сам не заметив как, вплёлся в их музыку.

С тех пор они иногда собирались. Не каждый день. Без расписания. Просто когда получалось. И каждый раз это было похоже на глоток воздуха. Они не репетировали — они дышали вместе.

Тейлз часто думал о них — о том, почему ему с ними так легко. И постепенно понял.

В Сонике его восхищала простота. Соник никогда не беспокоился о том, что подумают другие. Он играл, потому что любил играть. Бегал, потому что любил бегать. Говорил глупости и не краснел. Он был открыт, как окно настежь — ветер, солнце, шум улицы. Тейлзу хотелось бы быть таким же. Не прятаться. Не бояться. Просто быть.

А Наклз... Наклз был другим. Тейлз восхищался его прямотой. Его стойкостью. Тем, как он даже бровью не поведёт перед лицом опасности — или не покажет этого, что, может, ещё труднее. Наклз не боялся говорить правду. Не боялся молчать. Он был как скала — не сдвинешь. И когда он сказал сегодня: «Ты хороший музыкант», — это прозвучало так же твёрдо, как всё, что он говорил. Как факт. Как нота, которую не нужно проверять.

Тейлз посмотрел на свои руки. Они всё ещё немного дрожали. Может, всегда будут дрожать. Но, может, это и не важно. Соник говорил: «Сцена — это просто место. Важно, кто рядом». И те, кто сейчас были рядом, не смеялись. Не называли его «хвостиком». Не ждали, что он облажается. Они просто слушали.

Он включил синтезатор. Тихий гул заполнил комнату. Пальцы легли на клавиши — и заиграли.

Та самая мелодия. Медленная, прозрачная, как свет сквозь воду. Он играл её для себя — не для кого-то. И в этой музыке было всё, что он не мог сказать словами. Страх. Одиночество. Но и что-то ещё. Что-то новое. Может быть, надежда.

Он играл долго. Когда последняя нота растаяла в воздухе, он убрал руки с клавиш и долго сидел, глядя на свои пальцы. Те самые пальцы, которые всю жизнь чинили чужие вещи. Которые теперь умели создавать своё.

«Осталось только, чтобы ты сам это услышал», — сказал Наклз.

Тейлз вздохнул. Он пока не слышал. Вернее, слышал — но не верил. Но, может быть, когда-нибудь...

Он выключил синтезатор и пошёл на кухню заваривать чай. За окном темнело. Где-то далеко, в своих квартирах, Соник, наверное, опять перебирал струны, а Эми рисовала очередную страницу в скетчбуке. Салли допивала остывший чай над бумагами. Наклз стоял на крыше и смотрел на город.

А Тейлз сидел на полу своей мастерской и впервые за долгое время чувствовал: он не один.

Репетиция началась как обычно — с разминки. Соник разогревал пальцы быстрыми переборами, Наклз отбивал ритм по краю стула. Но сегодня, впервые за последние дни, что-то изменилось. Салли заметила это не сразу — сперва просто почувствовала. Соник не спешил. Наклз не давил. Они играли вместе, слушая друг друга. Как там, на третьем этаже.

— Хорошо, — сказала Салли, когда первый трек закончился. — Ещё раз.

Они сыграли снова. И снова. С каждым повтором становилось не идеальнее — спокойнее. Исчезала та дёрганость, что бесила Салли последние дни. Она стояла у стены, сложив руки, и молча радовалась. Эми, сидевшая в углу с неизменным скетчбуком, рисовала. Карандаш двигался легко, без обычных пауз.

— На сегодня хватит, — сказала Салли, когда третий трек отзвучал. — Вы сегодня звучали. Особенно вместе.

— Мы старались, — ответил Соник, переводя дыхание. — Как ты просила. Спокойно, слушая друг друга.

— Я заметила. Продолжайте в том же духе.

Наклз молча кивнул, откладывая палочки.

— Когда следующая репетиция? — спросил он.

— Я напишу вечером. Но точно не завтра. Дайте себе отдых. Вы заслужили.

Соник подхватил гитару и направился к выходу, бросив взгляд на Эми. Та слабо улыбнулась и осталась сидеть — Салли попросила её задержаться.

Когда парни ушли, Салли подсела к ней.

— У меня к тебе дело. Предложений на следующий концерт уже несколько. «Изумруд» хочет нас снова, ещё два клуба прислали запросы. Но я пока не хочу давать это ребятам. Пусть сначала найдут свой темп — вот как сегодня.

— А от меня что нужно? — спросила Эми.

— Набросай что-нибудь для следующего концерта. Пока без конкретной даты и места — просто идею. Я хочу, чтобы, когда я покажу им предложения, у меня уже было что-то красивое в руках. Чтобы они видели: следующий шаг — вот он. Уже почти готов.

Эми кивнула, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который появлялся каждый раз, когда она бралась за новую афишу. Она раскрыла скетчбук на чистой странице.

— Я подумаю над цветом. Может, что-то другое. Не зелёное.

— Доверяю твоему вкусу, — Салли легко коснулась её плеча и вышла.

В офисе было тихо. Салли закрыла дверь, опустилась в кресло и несколько минут просто сидела, глядя в потолок. Кружка с чаем — сегодня горячим — стояла рядом.

Она перевела взгляд на стол. Три конверта. «Изумруд» — повторное приглашение. «Неоновый зал» — клуб побольше, с хорошей репутацией. «Петля» — место для альтернативной музыки, не такое престижное, но с живой публикой. Она разложила их перед собой и задумалась.

Три предложения. Три возможности. Но парни пока не готовы к большему — она чувствовала это. Им нужно время. И она даст его.

Салли откинулась в кресле и позволила мыслям уйти куда-то далеко. Туда, где всё начиналось.

Ей было двадцать два, когда она впервые вошла в этот кабинет. Тогда он был не её. Принадлежал другому продюсеру — пожилому, уставшему, который решил уйти на покой и продал базу за бесценок. Салли купила её на последние сбережения, заняла у знакомых, влезла в долги. На стене висела та самая кружка «Лучшему продюсеру», которую она подарила самой себе, потому что больше было некому.

В первый же день, обходя владения, она наткнулась на странного паренька. Он сидел в каморке у щитка, перебирал провода и что-то тихо напевал себе под нос. Увидев её, он вздрогнул, выронил отвёртку, покраснел и пробормотал что-то про «я тут работаю, меня старый хозяин нанял». Салли тогда не стала его тревожить — просто кивнула и закрыла дверь. Подумала: «Пусть работает. Лишние руки не помешают». Так Тейлз остался.

Она и забыла о нём на какое-то время. Первый месяц сидела здесь одна. Расклеивала объявления по городу — те самые жёлтые флаеры, напечатанные на старом принтере. Никто не приходил. Второй месяц — тоже. Она пила остывший чай и думала: может, зря. Может, вернуться в менеджеры, работать на кого-то, не высовываться. Как все. А Тейлз всё так же тихо работал за кулисами — она слышала его шаги в коридоре, иногда замечала свет в каморке поздно вечером, но почти не пересекалась с ним.

А потом пришли они.

Сначала пришла Эми. Она держала в руках мой флаер и тащила за собой парня с синими волосами, который не хотел идти. Он сказал: «Я пас». А потом, когда она расстроилась, — записался. Ради неё. Наклз пришёл позже — один, молчаливый, с таким лицом, будто ему всё равно.

И всё изменилось.

Салли не верила в судьбу. Но в тот день, когда Соник прошёл прослушивание, а Наклз отбил свой первый ритм, она впервые за долгое время подумала: «Может, получится».

Она помнила, как боялась. Как прятала дрожащие руки за кружкой. Как делала вид, что всё знает, хотя понятия не имела, что будет дальше. И как они ей поверили — просто так, без доказательств. Соник — потому что Эми верила в него. Наклз — потому что увидел в ней прямоту. Тейлз — потому что она не смеялась над ним.

Она не подвела их. И не подведёт.

Салли тряхнула головой и вернулась к бумагам. Три конверта. Три возможности. Она отложила их в сторону — пока. Сначала надо, чтобы дуэт зазвучал ещё увереннее. Чтобы Тейлз перестал бояться. Чтобы Эми...

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге мялся Тейлз, прижимая к груди какую-то схему — видимо, для храбрости. Его лицо уже начинало розоветь.

— Салли, я... можно?

— Заходи, Тейлз.

Он шагнул внутрь и замер, не зная, куда деть руки. Схема в пальцах дрожала.

— Я хотел сказать... я думал. После того разговора. И я... — он запнулся, набрал воздуха. — Я готов попробовать. Только на репетиции. Просто чтобы понять. Как это — со всеми. Не на сцене. Пока не на сцене. Просто попробовать.

Он выпалил это одним духом и замер, глядя в пол.

Салли мягко улыбнулась.

— Хорошо.

Тейлз поднял глаза.

— Правда?

— Правда. Это хороший шаг. Я рада.

— Я всё ещё... ну, переживаю. И стесняюсь. Но я подумал — если не сейчас, то когда?

— Правильно подумал.

Салли встала, подошла к небольшой доске на стене, куда крепила расписание. Взяла маркер и аккуратно вписала в пустую клетку через три дня от сегодняшнего числа: «Репетиция. ВТРОЁМ».

— Репетиция через три дня, — сказала она. — Время на моральную подготовку у тебя есть.

Тейлз смотрел на доску расширенными глазами.

— Три дня, — повторил он. — Это... много. Или мало. Я не знаю.

— В самый раз. А остальным я сообщу, как обещала.

Тейлз судорожно кивнул и попятился к двери. На пороге он замешкался и тихо сказал:

— Спасибо. За то, что не смеялась.

И вышел.

Салли осталась одна. Она смотрела на расписание, на три клетки, которые теперь были заняты, и чувствовала, как внутри что-то разворачивается — не план, не стратегия, а простая человеческая радость. Она взяла кружку и подняла её в воздух — как тогда, после подписания контракта.

— За группу, — сказала она пустому кабинету.

И отпила. Чай уже остыл. Но это было не важно.

За три дня, что прошли с того разговора в кабинете, Тейлз почти не спал. Он не репетировал специально — боялся, что если начнёт готовиться, то перегорит ещё до начала. Вместо этого он чинил. Всё подряд. Перебрал микшерный пульт, заменил разъёмы на двух усилителях, перепаял кабель, который, честно говоря, и так работал. Руки должны были быть заняты. Иначе мысли возвращались к одному и тому же.

Сегодня.

Салли написала всем накануне: «Завтра репетиция. Придут все, кто был на третьем этаже». Соник ответил смайликом. Наклз — коротким «Понял». Тейлз просто прочитал и отложил телефон. Ладони вспотели мгновенно.

Эми тоже получила сообщение. «Приходи. Будет важное». Она не знала, что именно, но по тону чувствовала: что-то меняется. Салли редко писала так коротко без кружки в руке — значит, волнуется.

И вот теперь все стояли в главном зале. Соник с гитарой, Наклз за барабанной установкой, Эми в своём обычном углу с скетчбуком. И Тейлз — бледный, с синтезатором в руках, который он поставил чуть в стороне, словно ещё не решил, имеет ли право быть в центре.

Салли обвела всех взглядом.

— Итак. Сегодня у нас пополнение. Тейлз будет играть с вами. Пока — просто попробовать. Никаких обязательств, никакой сцены. Просто музыка.

Эми замерла. Карандаш остановился на полуслове. Она перевела взгляд на Тейлза — тот стоял, опустив голову, и перебирал пальцами край толстовки.

— Ты играешь? — тихо спросила она.

Тейлз вздрогнул, услышав её голос. Поднял глаза, тут же отвёл, кивнул и снова уставился в пол.

— Я... да. То есть... немножко. Просто балуюсь. Но Салли сказала попробовать. И я... попробую.

Эми молчала. Она вспомнила тот вечер в гараже — как он сидел над разобранным синтезатором и говорил про фильтры низких частот. Как смущался, когда она подходила ближе. Как она тогда подумала, что он просто технарь. А он, оказывается, всё это время прятал музыку. Как и она прятала свою.

— Я не знала, — сказала она мягко. — Я рада.

Тейлз поднял глаза — на секунду, но в них что-то мелькнуло. Не страх. Надежда.

Салли кашлянула.

— Раз все представлены, давайте играть. Без программы. Просто начните, как на третьем этаже. А там посмотрим.

Соник поправил ремень гитары и посмотрел на Тейлза.

— Не бойся. Мы тебя прикроем. Если что — я сделаю вид, что это я облажался.

— Ты всегда так делаешь, — заметил Наклз.

— И это работает.

Тейлз слабо улыбнулся. Положил пальцы на клавиши. Они дрожали. Но когда Соник взял первый аккорд, а Наклз задал ритм — ровный, спокойный, как сердцебиение, — дрожь ушла. Пальцы вспомнили, что нужно делать. И он заиграл.

Сначала тихо. Осторожно. Как тогда, в первый раз. Но Соник не ускорял. Наклз не давил. Они давали ему пространство, и Тейлз, сам не заметив как, начал заполнять его звуком. Воздушным, прозрачным, сложным. Синтезатор вплёлся в гитару и барабаны, как ручей в реку.

Эми забыла про скетчбук. Она слушала. И чем дольше слушала, тем отчётливее понимала: это уже не дуэт. Это три человека, которые слышат друг друга. По-настоящему.

Когда музыка стихла, в зале повисла тишина. Тейлз сидел, боясь поднять голову. Он не знал, что сказать. Он вообще редко знал.

— Ну вот, — сказал Соник, переводя дыхание. — А ты боялся.

— Круто, — коротко добавил Наклз. В его устах это звучало как овация.

Эми посмотрела на Тейлза и тихо сказала:

— Это было красиво. Правда.

Тейлз покраснел и пробормотал что-то про «фильтры низких частот», но никто не слушал — все улыбались. Салли подошла ближе.

— Ну что ж. Вопрос, который мы должны решить: что дальше?

Она обвела взглядом всех троих.

— Вы звучали. Не как дуэт с добавкой. Как три части чего-то целого. Поэтому я хочу спросить — и тебя, Тейлз, в первую очередь: ты хочешь быть частью этого? Не просто технарём за пультом. Участником группы. С обязательствами, контрактом, репетициями, концертами — когда будешь готов.

Тейлз сглотнул.

— А это... не помешает моей работе? Я же чиню всё. Я не хочу бросать.

— Я подумала об этом, — Салли сунула руку в папку, которую принесла с собой, и достала два листа. — У меня два варианта. Первый: ты остаёшься техником по договору и отдельно подписываешь контракт как музыкант группы. Два контракта, две ставки. Второй: единый контракт, где прописаны твои обязанности и как техника, и как музыканта. Зарплата будет выше, чем по каждому отдельно, но и ответственность двойная. Выбирай.

Тейлз смотрел на бумаги расширенными глазами.

— Вы... вы серьёзно? Это всё по-настоящему?

— По-настоящему.

Он помолчал. Перевёл взгляд на Соника. Тот смотрел на него без тени насмешки. На Наклза — тот чуть заметно кивнул. На Эми — она мягко улыбалась.

— Тогда... единый, — сказал Тейлз тихо. — Если уж быть частью, то по-настоящему. Я хочу и чинить, и играть. Это же... это же моё. И то, и другое.

Салли улыбнулась и положила перед ним лист.

— Тогда подписывай. Тео Паркер, он же Тейлз — участник группы и главный звукорежиссёр. Добро пожаловать.

Тейлз взял ручку. Рука дрожала, но он вывел своё имя — аккуратно, без помарок. Соник хлопнул его по плечу так, что тот чуть не уронил ручку.

— Теперь ты с нами. Официально.

— Официально, — повторил Тейлз, всё ещё не веря.

Наклз подошёл и молча протянул ему барабанную палочку — одну из своих, с потёртой рукояткой.

— Держи. На удачу.

Тейлз взял её, чувствуя, как тёплое дерево ложится в ладонь. Он хотел что-то сказать, но горло перехватило.

Эми открыла скетчбук. На чистой странице она быстро набросала три фигуры: одна с гитарой, вторая за барабанами, третья за синтезатором. И подписала внизу: «Группа. По-настоящему».

Соник переглянулся с Наклзом, потом посмотрел на Тейлза.

— Ну что, теперь втроём? В темпе «энергично»?

Наклз чуть заметно усмехнулся.

— В темпе «мощно».

Тейлз переводил взгляд с одного на другого, всё ещё прижимая к груди барабанную палочку.

— А мне что говорить? — тихо спросил он.

Соник хлопнул его по плечу ещё раз.

— Что хочешь. Ты теперь в группе. У тебя есть голос.

Тейлз помолчал, набрал воздуха и несмело произнёс:

— Тогда... в темпе «технично»?

Соник улыбнулся, Наклз кивнул. А Салли, глядя на них, подняла кружку.

— За группу. Настоящую. Живую.

И все, даже Наклз, кивнули.

Солнце стояло высоко, когда четверо встретились за пару кварталов до базы. Соник, как всегда, прибежал первым — гитара за спиной, кеды зашнурованы наспех. Наклз подошёл через минуту, молча кивнул. Эми пришла третьей, сжимая в руках скетчбук — она с утра набросала несколько идей для будущей афиши и хотела показать Салли. Тейлз плёлся последним, с неизменной отвёрткой в кармане и лёгким румянцем на щеках от одной только мысли, что сегодня он снова будет играть не в каморке, а в зале. С группой. По-настоящему.

— Все в сборе? — бодро спросил Соник. — Тогда в темпе...

— ...«энергично», — закончила за него Эми с усмешкой.

— Именно.

Они двинулись к базе. Но у самых дверей, там, где когда-то состоялась их первая стычка, уже стояли двое.

Скордж лениво подпирал стену, закинув руки в карманы кожаной куртки. Его зелёные волосы торчали во все стороны, а ухмылка была всё той же — наглой, оценивающей. Рядом, с идеальной осанкой, стояла Фиона. Чёрная куртка, длинные рыжие волосы, собранные в высокий хвост, янтарный кулон на шее. Она не смотрела на вошедших — разглядывала ногти, словно всё происходящее было ниже её внимания.

— О-о-о, — протянул Скордж, отлипая от стены. — Гляди, Фи. Наш уличный спринтер и его тяжёлый друг. Снова репетируете? Или просто мимо пробегали?

— У нас репетиция, — спокойно ответил Соник. — А вы тут какими судьбами?

— А мы, может, тоже репетируем, — Скордж шагнул ближе, сокращая дистанцию. — Или просто смотрим, кто тут пытается стать конкурентами. Кстати, слышал про ваш концерт. Неплохо. Для любителей.

— Ты это уже говорил, — заметил Наклз. — В прошлый раз. Ничего нового.

— А я не для тебя повторяю, — Скордж перевёл взгляд на Тейлза, который старался слиться с дверным косяком. — А это что за чудо? Ваш технарь? Решил на воздух выйти?

Тейлз вздрогнул и опустил глаза. Он открыл было рот, но не смог выдавить ни слова. Фиона перевела на него ленивый взгляд, и этого хватило, чтобы его щёки залились краской до корней волос.

— Стеснительный, — констатировала она. — Забавно.

— Оставь его, — тихо сказала Эми, делая шаг вперёд. — Он с нами.

— Ой, — Фиона улыбнулась той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Розовая девочка заступается. Ты теперь ещё и за технарей переживаешь? Как быстро растёшь.

Тейлз не слышал ни слова. Он смотрел на Фиону. Не так, как смотрел на Эми — с неловкостью и желанием спрятаться. Иначе. Она была резкой, острой, опасной. И красивой. Очень красивой. Он понимал, что она только что его высмеяла, но почему-то не чувствовал обиды. Только странное, незнакомое тепло где-то под рёбрами.

Соник заметил, как Тейлз замер, и перевёл взгляд на Скорджа.

— Слушай, зелёный. Ты что-то хотел или просто воздух сотрясаешь?

— Хотел, — Скордж прищурился. — Хотел посмотреть, долго ли вы ещё продержитесь. Такие, как вы, долго не живут. Сцена — это джунгли.

— Мы не в джунглях. Мы на базе, — спокойно ответил Наклз. — И у нас репетиция.

Скордж открыл рот, чтобы ответить, но дверь резко распахнулась.

— Та-а-ак, — раздался голос Салли. — И что тут у нас?

Она стояла в дверях с кружкой в одной руке и папкой в другой. Взгляд — цепкий, оценивающий, мгновенно просчитавший ситуацию. Салли перевела глаза со Скорджа на Фиону, потом на своих ребят — и всё поняла.

— Скордж, Фиона, — произнесла она ровно. — Рада вас видеть. Но репетиция вот-вот начнётся. Если у вас нет дела — прошу меня простить.

Скордж хмыкнул.

— Салли. Собственной персоной. А я всё думал, когда ты появишься.

— Я всегда рядом, — она улыбнулась, но улыбка была холодной. — Особенно когда у моих ребят могут возникнуть... недоразумения.

— Недоразумения? — Фиона подняла бровь. — Мы просто разговаривали.

— Вот и поговорили, — Салли шагнула в сторону, освобождая проход. — Ребята, внутрь. Живо.

Соник хотел что-то сказать, но поймал взгляд Салли и передумал. Он первым шагнул в дверь, за ним — Наклз, потом Эми, потянув за собой всё ещё замершего Тейлза.

Скордж посмотрел им вслед и усмехнулся.

— Считайте, что ваш продюсер вас спас, — бросил он. — Повезло вам. Пока.

Дверь закрылась.

В кабинете Салли опустилась в кресло и несколько секунд молчала, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на своих.

— Садитесь.

Они расселись кто куда: Соник на подоконник, Наклз у стены, Эми на стул, Тейлз в угол, всё ещё красный и растерянный.

— Я надеялась, что мне не придётся вам это объяснять, — начала Салли, и голос её был серьёзен. — Думала, вы и так знаете. Но на радостях, что у меня теперь есть группа — сначала из двух, потом из трёх человек — я, видимо, забыла это проговорить. Придётся сейчас. Этот конфликт, который чуть не случился, — он мог стоить нам очень дорого.

— Да ладно, — начал Соник, — мы просто...

— Просто ничего. Ты знаешь, где выступают Скордж и Фиона? В «Тёмном круге». В «Подвале». В местах, где пахнет драками и разбитыми стёклами. Они там свои. Их туда зовут именно за это. За агрессию, за скандалы, за искры. А мы — мы только начали. «Изумруд» нас зовёт. «Неоновый зал» нам пишет. И если бы сегодня что-то случилось — если бы вы сцепились у входа в мою базу, — то завтра ни один приличный клуб не захотел бы с нами связываться. Потому что кому нужна группа, которая дерётся на пороге собственной репетиционной? Я надеюсь, что никто это не заснял и не решил опубликовать в соцсетях... Иначе проблем будет ещё больше.

Она обвела их взглядом. Соник опустил глаза. Наклз молча кивнул — он понял.

— Я не говорю, что вы должны терпеть. Но отвечать — не значит драться. Отвечать можно музыкой. Сценой. Концертами, на которых люди встают. Вот это — наш ответ. Не кулаки. Поняли?

— Поняли, — нехотя ответил Соник.

— Поняли, — эхом повторил Наклз.

— Поняла, — тихо сказала Эми.

Тейлз молча кивнул.

Салли выдохнула.

— Ладно. На сегодня репетиция отменяется. Идите по домам. Завтра в десять. Все.

Соник спрыгнул с подоконника, подхватил гитару и направился к выходу. Наклз кивнул всем и двинулся следом. Эми поднялась со стула, но замешкалась.

— Я задержусь на минуту, — сказала она. — Хочу показать тебе наброски афиши — обратилась Эми к Салли.

Тейлз, который уже взялся за ручку двери, вдруг остановился. Он мялся, переступал с ноги на ногу, словно хотел что-то сказать, но не решался.

— Ты что-то хотел? — спросила Салли, заметив его колебания.

— Я... это... можно вопрос? Не по технике.

Салли переглянулась с Эми.

— Конечно.

— Как вы... ну... — Тейлз мучительно покраснел. — Как вы понимаете, что... в общем, если кто-то нравится... как с этим быть, если ты вообще не умеешь... говорить? С девушками то есть. И вообще.

Эми прижала скетчбук к груди и мягко улыбнулась.

— Тейлз, у тебя кто-то появился?

— Нет! — выпалил он слишком быстро. — То есть... я не... это чисто гипотетически. Просто. Для общего развития. Ну, чтобы знать.

Салли хмыкнула и отпила из кружки.

— Для общего развития скажу так: главное — не притворяться. Девушки чувствуют, когда ты пытаешься быть кем-то другим. А ты у нас, Тейлз, и так хорош. Тот, кто этого не увидит, — просто слепой.

— И ещё, — добавила Эми. — Не надо бояться молчать. Иногда молчание говорит больше, чем слова. Особенно если ты в этом молчании — настоящий.

Тейлз перевёл взгляд с одной на другую, всё ещё красный, но уже чуть менее испуганный.

— Спасибо. Я... я подумаю. Над этим. Гипотетически.

— Думай, — Салли улыбнулась. — А теперь иди. Завтра репетиция.

Тейлз кивнул и выскользнул за дверь.

Эми посмотрела ему вслед.

— Как думаешь, кто она?

— Понятия не имею, — ответила Салли. — Но, кажется, наш технарь впервые в жизни заметил кого-то кроме микросхем. Это уже прогресс.

Они переглянулись и улыбнулись. И в этой улыбке было что-то общее — как у двух старших сестёр, которые только что дали младшему брату совет, а он даже не понял, что его раскусили.

На следующий день все собрались без опозданий. Даже Соник, что само по себе было маленьким чудом. Но настроение в зале было не таким, как обычно. Не тяжёлым — скорее задумчивым. Каждый прокручивал в голове вчерашний разговор в кабинете.

Соник первым нарушил молчание, настраивая гитару:

— Я всю ночь думал. Ну, про то, что Салли сказала. Про то, что могло бы случиться.

— Я тоже, — отозвался Наклз, усаживаясь за барабаны. — Она права. Мы не можем позволить себе драку. Не сейчас.

— Но он же специально провоцирует, — Соник дёрнул струну. — Скордж этот. Как будто ждёт, когда мы сорвёмся.

— Ждёт. Поэтому не дождётся.

Эми сидела в своём обычном углу, но скетчбук лежал на коленях закрытым. Она смотрела на парней и думала о том, как быстро всё изменилось. Ещё месяц назад они были просто уличным гитаристом и его странной подругой с карандашом. А теперь — группа. Настоящая. Живая. И кто-то уже считает их конкурентами.

— Мне страшно, — тихо сказала она. — Не за себя. За нас. Если бы вчера что-то пошло не так...

— Но не пошло, — перебил Соник. — Салли вмешалась. И она нас научит. Она всегда учит.

— Она не всегда знает, что делать, — заметил Наклз. — Но она знает, чего не делать. Это важнее.

Тейлз, который до этого молча возился с синтезатором, вдруг подал голос:

— А мне кажется, самое страшное было бы, если бы кто-то из вас пострадал. Не репутация. Не площадки. Вы.

В зале повисла тишина. Соник перестал перебирать струны. Наклз замер с палочками в руках. Эми подняла глаза.

— Тейлз... — начал Соник.

— Я просто... я не умею драться. Вообще. Но если бы что-то случилось, я бы... я бы не убежал. Наверное. Я бы попытался помочь. Как-нибудь. Технически.

Соник усмехнулся.

— Технически. В темпе «технично».

— В темпе «технично», — подтвердил Тейлз и слабо улыбнулся.

Напряжение чуть спало. Салли, которая слушала их, стоя у двери, решила не вмешиваться. Она вошла как обычно — с кружкой в руке — и объявила:

— Разминка. Потом прогон «Green Hill». Потом новый материал. Работаем.

И они заработали.

Репетиция шла ровно. Спокойно. Как на третьем этаже. Соник не ускорял, Наклз не давил. Тейлз уже почти не боялся. А когда они играли, казалось, что никаких Скорджей и Фион в мире не существует. Только музыка. Только трое.

В перерыве, пока Наклз и Соник обсуждали переход в припеве, Тейлз подсел к Эми. Он мялся, перебирал пальцами край толстовки, и Эми сразу поняла: сейчас будет вопрос.

— Эми... можно спросить?

— Конечно.

— Вот ты говорила... ну, вчера. Что иногда молчание говорит больше, чем слова. А если... если я хочу не только молчать? Если я хочу что-то сделать? Ну, например... подарить что-то. Цветы. Или не цветы. Что-то такое, что покажет: я заметил. Я думал.

Эми отложила скетчбук. Ей хотелось улыбнуться, но она сдержалась.

— Тейлз, ты про кого-то конкретно?

— Нет! — он покраснел. — То есть... чисто гипотетически. Для общего образования. Просто... чтобы знать. На будущее.

— Цветы — это красиво. Но важно, какие. Не просто букет из магазина. А те, которые что-то значат. Или не цветы. Может быть, что-то, что связано с тем, что она любит.

— А если я не знаю, что она любит?

— Тогда сначала узнай. Это и будет первый подарок. Внимание.

Тейлз кивнул и уткнулся в синтезатор. Эми раскрыла скетчбук и сделала крошечный набросок: Тейлз с цветком в руке, а рядом — вопросительный знак. Она улыбнулась и перевернула страницу.

После репетиции Тейлз догнал Салли в коридоре.

— Салли! Я... ещё один вопрос. Тоже гипотетический.

— Валяй.

— Вот если бы ты... ну, если бы тебе кто-то нравился. И ты хотела бы сделать жест. Не словами. А чем-то. Что бы это могло быть?

Салли остановилась и внимательно посмотрела на него. Тейлз стоял красный как свёкла, но взгляд не отводил.

— Смотря кто этот человек, — сказала она. — Если он музыкант — может быть, запись. Если технарь — деталь для аппаратуры. Если художник — краски. Главное — показать, что ты видишь его. Настоящего. Не того, кем он притворяется.

Тейлз задумался. Перед глазами мелькнул образ: рыжие волосы, янтарный кулон, холодная улыбка. Он не знал, что Фиона любит. Но знал, что она нравится ему. Опасно, непонятно, но нравится.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я подумаю.

— Думай, — Салли кивнула. — Только не перегрейся. У тебя завтра репетиция.

— Я помню. В темпе «технично».

— Вот именно.

Тейлз ушёл, а Салли ещё долго стояла в коридоре, глядя ему вслед. Она не знала, кто избранница, но видела: мальчик растёт. Медленно, осторожно, как росток из-под бетона. Но растёт.

Вечером, сидя у себя, Тейлз перебирал радиодетали. Сопротивления, конденсаторы, диоды. Из них можно было бы собрать что-то красивое. Что-то, что засветится в темноте. Что-то, что скажет: «Я вижу тебя». Он ещё не знал, как именно. Но идея уже пустила корни.

Дверь репетиционной базы захлопнулась за ними, и Скордж ещё пару секунд стоял, глядя на облупившуюся вывеску. Ухмылка всё ещё держалась на лице, но в глазах появилось что-то другое — не злость, а холодный, оценивающий интерес.

— Ну и зачем ты это устроил? — спросила Фиона, не глядя на него. Она поправляла манжету перчатки, и её голос звучал ровно, почти скучающе.

— Что именно?

— Весь этот цирк. Ты же знал, что они не сорвутся. Их теперь держит эта... Салли.

— Вот именно, — Скордж сунул руки в карманы и зашагал прочь от базы. — Раньше они были просто сборищем уличных. Теперь у них продюсер. А значит, они растут. Интересно же посмотреть, что из этого выйдет.

— Тебе просто скучно.

— Мне всегда скучно. Поэтому я развлекаюсь.

Фиона наконец подняла глаза и посмотрела ему в спину. В этом взгляде было что-то, чего Скордж, шагая впереди, не видел. Смесь раздражения и... чего-то ещё. Того, что она никогда не произносила вслух.

Она догнала его в два шага и пошла рядом — не отставая, не опережая. Как всегда.

Клуб «Тёмный круг» встретил их привычным запахом: смесь пота, дешёвого дыма и разогретых усилителей. Здесь не было софитов — только кроваво-красный свет и тяжёлые тени. Публика уже собиралась: кожа, заклёпки, тёмные очки в помещении. Их публика.

До выступления оставалось два часа. Скордж сидел в гримёрке, закинув ноги на стол, и лениво перебирал струны. Фиона стояла у зеркала и поправляла причёску — всё тот же высокий хвост, всё тот же янтарный кулон на шее.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — сегодня будет полный зал.

— Знаю.

— И я подумала... после выступления можем куда-нибудь сходить. Вдвоём. Отметить.

Скордж перестал перебирать струны и поднял глаза. Фиона всё ещё не смотрела на него, но в зеркале её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

— Отметить что? — спросил он.

— Успех. Наш успех. Мы же всё ещё лучшие. Разве нет?

Она повернулась. Теперь она смотрела прямо — и в этом взгляде было что-то, что балансировало на грани между вызовом и приглашением. Скордж знал этот взгляд. Он появлялся всё чаще в последнее время. И ему это нравилось.

— Может быть, — он снова лениво улыбнулся. — Посмотрим, как пройдёт выступление.

— Пройдёт как всегда, — она шагнула ближе, поправляя воротник его куртки, хотя тот не нуждался в поправке. — Громко. Грязно. Красиво.

Её пальцы задержались на его плече чуть дольше, чем нужно. Скордж не отдёрнулся. Он смотрел на неё с тем же ленивым превосходством, что и всегда, но в глубине глаз мелькало что-то довольное. Ему нравилось, когда на него так смотрели. Нравилось быть центром.

— Ладно, — сказал он. — Уговорила. После выступления.

Фиона улыбнулась — на этот раз шире. Она знала, что он согласится. Он всегда соглашался.

Зал ревел. Скордж и Фиона стояли на сцене, и бас дрожал под ногами. Скордж рвал струны, не глядя на гриф — его пальцы знали каждый лад. Фиона пела низко, гортанно, и её голос прорезал шум, как лезвие. Они были хороши. Они всегда были хороши.

И где-то в первом ряду, прижимая к груди потрёпанный букет, стояла она.

Рози.

Она была здесь каждый раз. Скордж знал это, хотя никогда не подавал виду. Знал её лицо, её дурацкий букет, её попытки пробиться к сцене. И каждый раз охрана её оттаскивала. Каждый раз она кричала его имя — не «Скордж», а настоящее, то, которого он никому не называл. И каждый раз он делал вид, что не слышит.

Сегодня она снова попыталась. В перерыве между треками, когда Скордж отошёл к краю сцены, Рози рванулась вперёд, протягивая цветы.

— Скордж! Пожалуйста! Это тебе!

Он даже не повернул головы. Охранник уже тащил её обратно, а она всё кричала, и её голос тонул в гуле толпы. Скордж поправил ремень гитары и ухмыльнулся.

Фиона наблюдала за этим со своего края сцены. Её глаза сузились. Она не ревновала — по крайней мере, так она себе говорила. Просто эта девчонка её раздражала. Тем, что была настырной. Тем, что не понимала своего места. И тем, что Скордж — Фиона знала это точно — в глубине души наслаждался её вниманием. Он ни за что бы в этом не признался, но Фиона видела. Она всегда видела.

После выступления, когда они сидели в гримёрке и остывали после сцены, Фиона подошла к нему сзади и положила руки на плечи. Скордж напрягся на секунду, потом расслабился.

— Отличное шоу, — сказала она тихо, почти на ухо.

— Нормальное.

— Ты скромничаешь. Это мило.

Она скользнула пальцами по его плечу, и в этом жесте не было ничего случайного. Скордж чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы видеть её отражение в зеркале.

— Ты сегодня какая-то... настойчивая.

— Я всегда настойчивая. Просто сегодня у меня хорошее настроение. Несмотря на то, что твоя фанатка опять пыталась прорваться.

Скордж хмыкнул.

— Рози? Она безобидная.

— Безобидная? — Фиона наклонилась ближе, и теперь её губы почти касались его уха. — Она одержима тобой. А ты делаешь вид, что её не замечаешь. Это жестоко.

— Я не жестокий, — он снова ухмыльнулся. — Я просто... не смотрю в ту сторону.

— А в какую смотришь?

Вопрос повис в воздухе. Скордж медленно развернулся на стуле и оказался лицом к лицу с Фионой. Она не отступила. Не опустила глаза. Смотрела прямо — и в этом взгляде было всё: вызов, приглашение, игра. Она любила эту игру. И он любил.

— В ту, где интереснее, — ответил он.

— И где же интереснее?

Скордж усмехнулся, но ничего не ответил. Он знал, что Фиона ждёт от него большего. Знал, что она хочет не просто партнёрства на сцене. И он не отталкивал её. Но и не приближал. Ему нравилось, как она кружит вокруг. Ему нравилось, как Рози кричит из зала. Ему нравилось быть солнцем, вокруг которого вращаются планеты.

— Не торопи меня, Фи, — сказал он наконец. — Всему своё время.

— Конечно, — она выпрямилась и снова стала холодной, собранной. — Как скажешь.

Но в её глазах горел огонёк. Она не собиралась ждать вечно. И если Скордж не заметит её сам — она заставит его заметить.

Поздно ночью, когда клуб опустел, Скордж стоял у выхода и смотрел на город. Фиона уже ушла — она не прощалась, просто исчезла, как всегда. Он думал о сегодняшнем дне. О Салли, которая смотрела на него, как на проблему. О Сонике, который не сорвался. О девчонке с розовыми волосами, которая заступалась за технаря. О самом технаре, который покраснел, когда Фиона на него посмотрела.

И о Фионе. О том, как она сегодня была рядом. Ближе, чем обычно.

Он усмехнулся и зашагал в ночь.

Где-то на другом конце города Рози сидела на кровати, прижимая к себе всё тот же смятый букет, и улыбалась. Он не взял цветы. Но он посмотрел. На секунду. Ей показалось — или правда? Она не знала. Но ей было всё равно. Она снова придёт. Снова будет кричать. И однажды он услышит.

Утро началось с того, что Тейлз перепутал отвёртки. Не просто взял не ту — он трижды пытался подкрутить крестовой шлиц в плоском разъёме, прежде чем заметил ошибку. Потом он забыл, куда положил паяльник, хотя тот лежал прямо перед ним. Потом он посмотрел в пульт и на несколько секунд задумался, глядя сквозь кнопки.

Салли, стоявшая в дверях с кружкой, заметила это первой.

— Тейлз. Ты в порядке?

— А? Да. Да, конечно. Просто... тут контакт окислился. Я зачищу.

Он зачистил его дважды. Салли ничего не сказала, но сделала пометку в голове.

Через час началась репетиция. И всё стало ещё заметнее.

Тейлз не фальшивил — он вообще редко фальшивил. Но он играл не так, как обычно. Не было той воздушной лёгкости, что появилась после концерта. Вместо неё — рассеянная, механическая точность. Он брал ноты правильно, но без чувства. И между треками он молчал, глядя куда-то в стену.

— Эй, Тео, всё хорошо, бро? — окликнул его Соник после второго прогона. — Ты сегодня сам не свой.

— Я... да, нормально. Просто... не выспался.

— Это заметно, — констатировал Наклз. — У тебя глаза красные.

— Я работал над кое-чем.

— Над чем?

Тейлз замолчал и уткнулся в синтезатор. Соник переглянулся с Наклзом. Тот чуть заметно пожал плечами: мол, не хочет говорить — не надо.

Но Салли, которая слышала этот обмен репликами, перехватила взгляд Эми. И в этом взгляде было что-то понимающее.

— У меня объявление, — сказала Салли, когда они закончили. — Через две недели у нас выступление. «Изумруд» снова нас зовёт, на этот раз на вечерний слот. Это хороший шанс. Поэтому график репетиций уплотняется. Я скину расписание вечером. Вопросы?

Вопросов не было. Но когда все начали расходиться, Соник и Наклз задержались. Сами не сговариваясь. И Салли с Эми тоже остались — словно все четверо почувствовали, что нужно поговорить.

— Что с Тейлзом? — спросил Соник, когда дверь за технарём закрылась. — Он уже несколько дней сам не свой. Я думал, это из-за контракта, но он подписал и всё равно...

— Он не спит, — сказала Салли. — Я заметила. И сегодня он перепутал отвёртки.

— Тейлз? Перепутал отвёртки? — Соник присвистнул. — Это серьёзно.

— А ещё он задаёт вопросы, — тихо добавила Эми. — Про отношения. Про подарки. «Гипотетически».

Соник моргнул.

— Какие подарки?

— Цветы. Или не цветы. Что-то, что покажет: «я тебя вижу». Он спрашивал у меня. И у Салли, кажется, тоже.

Салли кивнула.

— Спрашивал. «Чисто для общего развития». Но я думаю, тут случай не гипотетический.

В зале повисла тишина. Соник переваривал информацию. Наклз стоял, скрестив руки, и молчал.

— Погодите, — медленно произнёс Соник. — Вы хотите сказать, что наш Тейлз... влюбился? Наш Тейлз, который краснеет от взгляда любой девушки? Который не мог двух слов связать при Эми?

— Он и сейчас не всегда может, — мягко заметила Эми. — Но да. Похоже на то.

— Не верю, — Соник покачал головой. — Он же... он же Тейлз. У него микросхемы вместо романтики.

— Микросхемы не мешают, — сказал Наклз.

Соник резко повернулся к нему.

— Ты что, знал?

— Нет. Но у него изменился ритм. Он стал чаще молчать. Не как раньше — когда боялся. По-другому. Как будто слушает что-то внутри себя.

Соник потёр затылок, пытаясь осмыслить.

— Ну, дела... Тейлз. Влюбился. Кто бы мог подумать.

— Может, он нам расскажет, когда будет готов, — сказала Эми. — Не давите на него. Ему и так, кажется, непросто.

— Не будем, — согласился Соник. — Но я хочу посмотреть на этого человека. На ту, из-за которой он не спит и перепутал отвёртки. Должно быть, она... особенная.

— Особенная, — тихо повторила Салли и переглянулась с Эми.

Вечером Тейлз сидел у себя в мастерской и смотрел на то, что лежало перед ним на столе.

Это был ещё не подарок. Пока — только чертёж. Аккуратная схема, нарисованная на миллиметровке: светодиоды, батарейка, тонкий медный контур. Он хотел сделать что-то, что засветится в темноте. Маленький янтарный огонёк. Как тот кулон, что она носит на шее.

Он не знал, где она бывает. Не знал, как передать это ей. Он вообще многого не знал. Но он помнил слова Салли: «Показать, что ты видишь настоящего человека». И он видел. Не её отношения со Скорджем — о них он даже не задумывался. Он видел её саму. Её резкость, которая почему-то не отталкивала. Её холодную улыбку, под которой — ему казалось — прячется что-то ещё. Её голос, острый, как лезвие, но странно красивый.

Он не спал уже которую ночь. Но когда он касался пальцами схемы, усталость отступала.

Где-то вдалеке, в своих квартирах, Соник наверняка всё ещё не верил. Наклз стоял на крыше и смотрел на город. А Эми и Салли, возможно, сидели и гадали, кто же эта загадочная «она». Но Тейлз молчал. Он зажмурился, представил янтарный огонёк в темноте и улыбнулся.

Потом взял паяльник. Работа предстояла тонкая. Очень техничная.

Семь дней. Семь ночей. Тейлз сбился со счёта где-то на третьей.

Он помнил только, как паяльник дрожал в руках, когда он припаивал последний контакт. Как проверил полярность трижды, хотя достаточно было одного раза. Как залил всё прозрачным эпоксидным лаком и оставил сохнуть на подоконнике, а сам уснул прямо за столом, уронив голову на чертёж.

Подарок был готов.

Маленький, с ладонь размером, медный цветок на тонком основании. В сердцевине — крошечный светодиод, питающийся от батарейки-таблетки. Когда наступала темнота или когда его накрывали ладонью, он начинал светиться. Не ярко. Тепло. Как янтарь.

Тейлз смотрел на него и не верил, что сделал это своими руками. Не усилитель. Не предусилитель. Не замену сгоревшего контакта. А красоту.

Он протёр глаза. В зеркале мелькнуло бледное лицо с красными прожилками и взлохмаченные волосы. Он плеснул в лицо холодной водой, схватил толстовку и вышел. Подарок лежал в кармане, завёрнутый в мягкую ткань.

Репетиция началась без него. Когда он вошёл, пошатываясь, все повернулись. Соник осёкся на середине аккорда. Наклз замер с палочками в воздухе. Эми отложила карандаш.

— Тейлз, — сказала Салли, отставляя кружку. — Ты выглядишь как зомби. Нет, хуже. Как зомби, которого переехал автобус.

— Я в порядке, — пробормотал он, пробираясь к синтезатору.

— Ты спал вообще? — спросила Эми.

— Немного.

— Сколько?

— Я не помню. Часа три. Может, четыре. За всю неделю. Но я закончил.

Он сказал это с такой гордостью, что никто не нашёлся с упрёком. Соник первым нарушил тишину.

— Что закончил?

Тейлз сунул руку в карман и достал подарок. Медный цветок блеснул в свете ламп. Он поставил его на край синтезатора и накрыл ладонью. А когда убрал руку, в сердцевине загорелся тёплый, янтарный огонёк.

В зале стало тихо.

— Это... — начал Соник и осёкся.

— Красиво, — закончила за него Эми. — Очень красиво.

Наклз подошёл ближе, разглядывая цветок. Он не сказал ни слова — только чуть заметно кивнул, и в этом кивке было больше, чем в иной похвале.

Тейлз переводил взгляд с одного на другого и не знал, что говорить.

— Я хотел... ну, чтобы она... чтобы он ей понравился. Подарок то есть. Ей. Той, которая... ну, вы понимаете.

— Мы понимаем, — мягко сказала Салли. — Ты молодец.

— Я не знаю, как ей передать. И где она бывает. И вообще... я ничего не знаю. Но я сделал.

Соник присел на край сцены и посмотрел на Тейлза.

— Знаешь, Тео, я когда с Эми познакомился, я вообще ничего не знал. Просто бегал и играл. А она почему-то была рядом.

— Я и сейчас рядом, — тихо вставила Эми, и её щёки чуть порозовели.

— Вот. И я до сих пор не всё понимаю. Но это не мешает.

Тейлз поднял глаза.

— Ты сейчас... про вас?

— Я сейчас про то, что ты не обязан всё знать заранее. Ты уже сделал первый шаг. Сделал вещь, которой нет ни у кого. Это круто. А дальше — как пойдёт.

Наклз, всё это время молча стоявший у стены, наконец заговорил.

— Ты изменился, — сказал он. — Раньше ты прятался за синтезатором. Теперь ты делаешь подарки и не спишь ночами. Не знаю, кто она. Но ты становишься сильнее.

Тейлз смотрел на него во все глаза. Получить такой комментарий от Наклза — это как если бы гора вдруг заговорила и сказала: «Ты норм».

— Спасибо, — выдохнул он. — Правда. Всем.

Салли взяла кружку и подошла ближе.

— Слушай, Тейлз. Я видела тебя разным. Запуганным, уставшим, увлечённым, счастливым. Но таким, как сейчас, — ещё нет. Ты сделал что-то важное. Не только для неё. Для себя. И я горжусь тобой.

Тейлз опустил голову, пряча повлажневшие глаза. Эми протянула руку и легонько коснулась его плеча.

— Когда ты будешь готов ей это отдать, мы будем рядом. Что бы ни случилось.

— Даже если она... даже если ей не понравится?

— Даже тогда, — сказала Эми. — Но я думаю, понравится. Потому что это сделано с душой. А душа всегда чувствуется.

Тейлз кивнул. Потом вдруг зевнул — широко, до хруста в челюсти.

— Так, — сказала Салли. — Репетиция отменяется. Ты идёшь спать. В прямом смысле. Соник, Наклз — проводите его до дома. Я не доверяю ему сейчас переходить дорогу.

— Есть, — отозвался Соник и подхватил Тейлза под локоть. — Пойдём, бро. В темпе «технично».

— В темпе «технично», — пробормотал Тейлз, и его голова сама собой опустилась на плечо Соника.

Наклз взял со стола медный цветок, аккуратно завернул в ткань и положил обратно в карман Тейлза. Тот уже почти спал.

Эми смотрела им вслед. Трое уходили в коридор: один шагал твёрдо, второй почти тащил на себе третьего, а третий бормотал что-то про полярность и янтарь.

— Знаешь, — сказала Эми, не отрывая взгляда от двери, — мне кажется, у нас не просто группа.

Салли взяла кружку, сделала глоток и посмотрела туда же — в пустой дверной проём, где только что скрылись три фигуры.

— Семья, — сказала она. — Пусть будет семья.

Репетиция закончилась, когда за окнами уже сгущались сумерки. Салли объявила, что на сегодня хватит, и первой направилась к выходу — ей нужно было разобрать бумаги по поводу грядущего выступления. Наклз ушёл следом, попрощавшись коротким кивком. Соник и Эми задержались в зале: он укладывал гитару в чехол, она собирала карандаши в пенал.

Тейлза среди них не было. Он вообще сегодня был тише обычного — сидел за синтезатором, играл ровно, но как-то отстранённо. А когда Салли отпустила всех, он исчез первым, даже не попрощавшись. Никто не спросил почему — все знали. Знали про подарок, про бессонные ночи, про янтарный огонёк в кармане.

— Ты сегодня без скетчбука? — спросил Соник, заметив, что Эми не держит в руках привычный альбом.

— Он в сумке. Я просто... хотела посидеть немного. Одной. Ты иди, я догоню.

Соник кивнул и вышел.

В коридоре было пусто и тихо. Он сделал несколько шагов и вдруг остановился — забыл медиатор на подоконнике у сцены. Повернул обратно. И замер у приоткрытой двери.

Эми пела.

Негромко, почти шёпотом. Мелодия была знакомой — «Green Hill», та самая, которую он играл столько раз, что она въелась в пальцы. Но сейчас она звучала иначе. Без гитары. Без ритма. Только голос — чистый, прозрачный, как утренний свет над холмом. Голос, который не кричал, не старался понравиться. Он просто был. И в нём было всё: нежность, которую она прятала за скетчбуком, три года молчания, любовь, которую она пыталась сказать трижды и которую он не слышал.

Соник стоял, не решаясь вздохнуть. Ему казалось, что если он сейчас шевельнётся, это исчезнет. Как сон. Как музыка, которую нельзя записать — можно только запомнить.

А Эми всё пела. И сама не знала, что её слышат.

В другом конце города ночь была другого цвета. «Тёмный круг» гудел басами, из открытых дверей валил дым и хриплый смех. Тейлз стоял на противоположной стороне улицы, сжимая в кармане маленький медный цветок. Он не знал, зачем пришёл. Просто знал, что она здесь. Скордж и Фиона только что отыграли концерт — он видел афишу на заборе.

Ждать пришлось долго. Потянулись люди — кто-то шумной толпой, кто-то поодиночке. Потом вышел Скордж, даже не глядя по сторонам, и скрылся в переулке. А следом, накидывая куртку, вышла Фиона.

Она была одна. И в этом была какая-то особенная тишина — не такая, как в зале, когда она пела, а другая. Усталая. Настоящая.

Тейлз дёрнулся, хотел спрятаться, но ноги приросли к асфальту. Фиона заметила его сразу — слишком заметен был этот мальчишка в оранжевой толстовке на фоне серых стен.

— Ты? — она остановилась, прищурилась. — Технарь?

— Я... да. То есть... я тут... случайно. Почти.

Она смотрела на него сверху вниз — не зло, но изучающе. Как тогда, у входа в базу. Тейлз почувствовал, как краска заливает лицо, но не отвёл глаз.

— Это тебе, — выпалил он и вынул из кармана медный цветок. Протянул на ладони — маленький, светящийся янтарным огоньком в темноте. — Я сделал. Сам.

Фиона перевела взгляд с цветка на Тейлза. Её лицо осталось холодным, но в глазах что-то мелькнуло — не насмешка, нет. Скорее удивление. Она не привыкла, чтобы ей дарили что-то, сделанное руками. Букеты от фанатов — да. Дешёвые украшения от поклонников — бывало. Но такое...

Она медленно взяла цветок. Пальцы — острые, с идеальным маникюром — осторожно коснулись медных лепестков. Огонёк в сердцевине мигнул и загорелся ярче.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Просто... чтобы вы знали. Что я... что вы... — он запнулся. — Что вы не просто так. Для меня.

Он хотел сказать «для меня вы особенная», но слова застряли. Впрочем, Фиона и так поняла.

— Ты странный, — сказала она, но в голосе не было холода. — Очень странный.

И вдруг уголки её губ дрогнули — невольно, почти незаметно. Тень улыбки. Она ничего не добавила, просто повернулась и зашагала в темноту, унося с собой янтарный огонёк.

Тейлз остался стоять. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, хорошо это или плохо. Но она не выбросила. Она унесла.

И она улыбнулась. Почти.

Соник всё-таки вошёл. Тихо, почти бесшумно — так, как никогда не умел. Эми стояла к нему спиной, её плечи были расслаблены, и она всё ещё напевала — теперь что-то другое, более медленное, задумчивое. Он слушал, и внутри что-то переворачивалось.

Когда она наконец замолчала и повернулась, то замерла.

— Ты... ты давно здесь?

— Достаточно, — его голос прозвучал хрипло. — Ты поёшь. Ты всё это время пела.

Эми побледнела. Потом покраснела. Пальцы сжались в кулаки, скетчбук прижат к груди, как щит. В её глазах смешалось всё сразу: страх, стыд, растерянность.

— Я... я не... — она запнулась. — Я не хотела, чтобы кто-то слышал.

— Но я услышал.

Он шагнул ближе. Она отступила.

— Эми...

— Не надо. Пожалуйста. Я не готова.

Она схватила сумку, прижала скетчбук к груди и, не поднимая глаз, почти выбежала в коридор. Соник остался стоять. Дверь качнулась. В зале повисла тишина — та самая, которую он когда-то учился слушать у Наклза. И в этой тишине всё ещё звучал её голос.

Ночью в городе горели три огонька.

Один — янтарный. Он лежал на тумбочке в комнате, где пахло чёрной кожей и горькими духами. Фиона не знала, зачем взяла его. Не знала, почему не выбросила. Просто смотрела, как он светится в темноте, и молчала.

Второй — настольная лампа в квартире Тейлза. Он впервые за неделю спал. По-настоящему. Без снов. С улыбкой, застывшей в уголках губ.

А третий горел в пустом зале репетиционной базы, где Соник всё ещё сидел на краю сцены, гитара лежала на коленях, но он не играл. Он слушал. Тишину. И в ней — её голос.

Эми сидела на кровати, прижимая подушку к груди. За окном уже стемнело, но свет она не включала — в темноте было безопаснее. Стыд никуда не ушёл. Он горел под кожей, пульсировал в висках. Она прокручивала тот момент снова и снова, пока перед глазами не начинало плыть. Его лицо. Его голос. «Ты поёшь. Ты всё это время пела». И её бегство. Позорное, трусливое бегство.

Телефон завибрировал на тумбочке. Она вздрогнула так, словно это был выстрел. Высветилось: «Ник». Она смотрела на экран, не дыша. Телефон гудел и гудел. Она не брала трубку. Даже не пошевелилась, чтобы сбросить. Просто ждала, пока он замолчит. А когда замолчал, она уронила лицо в подушку и зажмурилась.

Она не знала, что сказать. Не знала, как смотреть ему в глаза. Её голос — её самый большой секрет — больше не принадлежал ей.

Следующее утро выдалось хмурым. Моросил мелкий дождь. Эми сидела на той же кровати с телефоном в руках и долго набирала сообщение. Пальцы дрожали, но она заставила себя нажать «отправить».

«Салли, я немного приболела. Сегодня не смогу прийти. Прости».

Ответ пришёл почти сразу: «Поправляйся. Если что нужно — звони».

Эми отложила телефон и уткнулась лицом в колени.

В репетиционной было тихо. Не так тихо, как в пустом зале, а по-другому — напряжённо. Салли стояла у стены, скрестив руки. Соник сидел на краю сцены, гитара лежала на коленях, но он не играл. Даже не перебирал струны — просто держал руку на грифе, глядя в пол. Наклз молча сидел за барабанами, не притрагиваясь к палочкам.

Тейлз, который впервые за неделю выглядел отдохнувшим, переводил взгляд с одного на другого и ничего не понимал.

— Где Эми? — спросил он тихо.

— Приболела, — ответила Салли. — Написала утром.

— А с ним что? — Тейлз кивнул на Соника.

— Не знаю, — медленно произнесла Салли. — Он молчит.

Соник поднял голову. Все смотрели на него.

— Я в порядке. Правда.

— Ты не в порядке, — сказал Наклз. — Но врать у тебя получается хуже, чем играть.

— Тогда поверьте не мне. Поверьте ей, — он кивнул на пустой угол, где обычно сидела Эми. — Она бы не хотела, чтобы мы отменяли. Она была первой, кто поверил, что мы можем. Задолго до вас. Задолго до меня.

В зале стало тихо. Соник встал, взял гитару за гриф. Он не знал, в чём дело, выглядел так, будто это мучает его самого, но голос его звучал на удивление твёрдо.

— Я не знаю, почему она не пришла. Может, правда заболела. Но я знаю, что если мы отменим — она расстроится. А я не люблю, когда она расстраивается. Так что давайте просто... играть. Без неё пока тяжело, но мы не имеем права всё бросить. Ради неё. Она в нас верила. Теперь наша очередь верить, что всё получится.

Салли долго смотрела на него. Взгляд у неё был изучающий — она видела, что Соник что-то скрывает, но не понимала, что именно. Однако его решимость была настоящей.

— Ты уверен, что мы вытянем?

— Я быстрый, — уголок его губ дрогнул. — Остальные подтянутся.

Наклз чуть заметно кивнул. Тейлз выдохнул. Салли взяла кружку, сделала глоток и решительно кивнула.

— Хорошо. У нас четыре дня. Работаем.

Они сыграли два трека. Технически чисто. Но без Эми в углу, без её карандаша, без её тихого присутствия всё звучало иначе. Как будто не хватало инструмента. Не синтезатора, не барабанов, не гитары. Чего-то другого. Чего-то, что держало всё вместе.

После репетиции Соник ушёл первым. Даже не попрощался. Салли проводила его взглядом и ничего не сказала.

Он шёл через город, не замечая дождя. Кеды промокли, волосы прилипли ко лбу. Ему было всё равно. Он подошёл к её дому — старому, с облупившейся краской на перилах — и нажал на звонок. Тишина. Ещё раз. Ещё.

— Эми, — позвал он. — Я знаю, что ты дома.

Тишина.

Он прислонился лбом к двери.

— Я не уйду, пока мы не поговорим. Я могу стоять здесь долго. Ты же знаешь, я быстрый, но ждать я тоже умею. Хоть и не люблю.

За дверью что-то дрогнуло — то ли вздох, то ли шаг. Но она не открыла.

Соник простоял ещё полчаса. Потом медленно спустился по лестнице и ушёл под дождь.

На следующий день Эми пришла.

Она вошла в зал, когда все уже собрались, и тихо села в свой угол. Скетчбук при ней, лицо бледное, под глазами тени — она не спала не меньше, чем Тейлз неделей раньше. Салли бросила на неё быстрый взгляд и ничего не сказала.

Соник увидел её и сделал шаг.

Эми тут же отступила на два.

Не демонстративно. Не обиженно. Просто как будто между ними возникло невидимое поле, которое толкало её назад каждый раз, когда он приближался. Соник замер. Она отвела глаза и раскрыла скетчбук.

— Эми... — начал он.

— Всё в порядке, — сказала она, не поднимая головы. — Я просто... давайте репетировать.

Салли перевела взгляд с одного на другого. Наклз чуть заметно нахмурился. Тейлз смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Ладно, — сказала Салли медленно. — Репетируем.

И они заиграли. Эми сидела в углу и рисовала — или делала вид, что рисовала. Соник играл, но его мысли были далеко. А между ними висела недосказанность. Густая, как предгрозовой воздух.

Четыре дня до концерта. Четыре дня до момента, когда они должны выйти на сцену и показать, что они группа. Но сейчас группа дала трещину.

И никто не знал, как её залатать.

Три дня до концерта. Два. Один.

Последняя репетиция перед выступлением закончилась почти в тишине. Салли стояла у стены и понимала: что-то сломалось — не в музыке, музыка как раз звучала. Что-то сломалось в воздухе между людьми. Эми сидела в своём углу, рисовала или делала вид, что рисует. Соник старался не смотреть на неё, но у него плохо получалось. Наклз молчал. Тейлз переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как внутри растёт тревога.

Но никто не предложил отменить концерт. Словно все молча согласились: будь что будет. Выходим. Играем. А дальше — как пойдёт.

«Изумруд» встретил их всё тем же тёмно-зелёным светом и запахом разогретых усилителей. Зал был полон — не до отказа, но достаточно, чтобы гул голосов пробивался сквозь занавес. Эми стояла за кулисами, прижимая скетчбук к груди. Она не рисовала. Просто смотрела в щель между кулисами на сцену.

Салли стояла рядом. Она молчала всё утро, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Я в порядке, — тихо сказала Эми, хотя её никто не спрашивал.

— Знаю, — ответила Салли. — Но ты не в форме. Я не знаю, что между вами произошло. Но я надеюсь, что к третьему треку ты хотя бы улыбнёшься.

Эми ничего не ответила.

Свет погас. Зал затих. Соник, Наклз и Тейлз вышли на сцену. Соник поправил микрофон.

— Всем привет. Мы — группа. Пока без названия. Но мы работаем над этим. И сегодня мы будем играть. В темпе...

Он повернулся к Наклзу, тот чуть заметно кивнул:

— В темпе «мощно».

— В темпе «технично», — подхватил Тейлз.

— И «энергично», — закончил Соник. — Поехали.

Первый трек. Второй. Зал принимал хорошо, но Салли видела: что-то не так. Соник играл правильно, но без обычного огня. Эми стояла за кулисами, и каждый раз, когда их взгляды пересекались, она отводила глаза.

На третьем треке, перед самой кодой, Соник вдруг отошёл от микрофона. Он посмотрел за кулисы. Прямо на неё.

— Эми, — позвал он. — Иди сюда.

Зал затих. Эми замерла.

— Я... я не...

— Иди. Пожалуйста.

Она вышла на сцену, чувствуя, как горят щёки. Салли за кулисами перестала дышать. «Что он задумал?»

Соник протянул ей микрофон.

— Спой.

В зале повисла тишина.

— Спой, — повторил он тихо. — Я слышал. Твой голос — это лучшее, что я слышал. Ты и так долго его прятала. Покажи себя.

Эми стояла, не в силах пошевелиться. Она видела лица в зале — незнакомые, ждущие. Видела Наклза, который чуть заметно кивнул. Видела Тейлза, который улыбнулся и беззвучно прошептал: «Давай». Видела Салли — та стояла с выражением лица, которое можно было описать только как «ЧТО?!», но в этом «ЧТО?!» не было злости. Только шок. И надежда.

И она запела.

«Green Hill». Та самая. Без гитары, без барабанов. Только голос. Чистый, прозрачный, как свет над холмом. А потом Соник вступил — мягко, не заглушая, а подхватывая. Наклз повёл ритм — спокойный, как сердцебиение. Тейлз добавил синтезатор — воздушный, как облака.

Это была уже не та песня, что они играли на первом концерте. Это была новая — живая, дышащая, настоящая. Потому что теперь в ней звучало то, чего не хватало все эти дни. То, что держало всё вместе.

Когда последняя нота стихла, зал молчал. А потом взорвался.

Эми стояла на сцене, и по её щекам текли слёзы. Соник взял её за руку. Прямо перед всеми. И она не отдёрнула.

Он обернулся к залу и поднял микрофон:

— В темпе «энергично»!

— В темпе «мощно», — отозвался Наклз.

— В темпе «технично», — подхватил Тейлз.

Эми смотрела на них, не в силах сдержать слёз, и когда Соник повернулся к ней, тихо, но отчётливо произнесла:

— В темпе «вместе».

И в этот момент всё встало на свои места.

После концерта они собрались в гримёрке. Салли вошла последней и закрыла дверь. Вид у неё был такой, словно она только что пробежала марафон.

— Итак, — сказала она, и в её голосе смешались усталость, облегчение и остатки шока. — У меня только один вопрос. И я хочу, чтобы вы ответили честно. У кого ещё есть тайные таланты, о которых я не знаю?

Соник усмехнулся. Наклз пожал плечами. Тейлз, сам не зная зачем, поднял руку, но тут же её опустил.

— Я больше не скрываю, — сказал он. — Кажется.

— Я тоже, — тихо добавила Эми.

Салли выдохнула и взяла кружку.

— Вот и отлично. Тогда, может, уже дадим группе название? Потому что «в темпе "вместе"» звучит как девиз.

— Может, и название, — сказал Соник, глядя на Эми. — Подумаем. Вместе.

Гул зала ещё стоял в ушах. Соник, всё ещё сжимая гитару за гриф, смотрел на Эми, и его слова про название группы ещё висели в воздухе, когда дверь в гримёрку резко распахнулась.

На пороге стоял человек, которого никто не ждал.

Высокий, сутуловатый, в дорогом, но мятом пальто. Серебристые виски, острые скулы и взгляд — уставший, как у того, кто давно перестал удивляться плохим новостям. В руке он держал сложенную пополам газету, но было видно, что читать её он не собирается.

— Прошу прощения за вторжение, — голос звучал глухо, но спокойно. — Моё имя Стерлинг. Я продюсер. Бывший продюсер группы «Красный рассвет». Возможно, слышали.

— Не слышали, — ответил Наклз.

— Неудивительно. Их больше нет.

В комнате стало тихо. Салли медленно отставила кружку.

— Что значит «нет»?

— То и значит. Сначала пропал басист. Потом солистка. А через месяц они появились на сцене «Эггман Индастриз». Новые. Блестящие. Мёртвые. Я не знаю, что он с ними сделал. И не хочу знать. Но я узнал, что вы второй раз подряд выступаете в «Изумруде». И пришёл предупредить.

— О чём? — тихо спросила Эми.

Стерлинг перевёл на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— О том, что вы зря сюда вернулись. Второй раз на одной площадке подряд — это заявка. Эггман замечает такие вещи. Он замечает группы, которые растут. И если он заметил вас, то рано или поздно придёт.

Эми вспомнила кафе. Разговор с Салли. Тихий голос, кружка какао и слова, которые тогда показались далёкими страшилками. Теперь страшилки стояли в дверях и смотрели на них уставшими глазами.

— Я слышала об этом, — прошептала она.

— Это слухи, — перебил Наклз. — Никто не доказывал.

— Это не слухи! — голос Стерлинга дрогнул. — Я потерял людей! Своих людей! Тех, с кем работал три года! Я видел их после — на сцене, но это были не они. Это были... вещи. Куклы. Я не знаю, что он с ними делает, но...

— Сказки, — тихо сказал Тейлз. — Просто страшилки, чтобы новичков пугать. Я слышал такое в мастерских. Но это же неправда?

Он посмотрел на Салли, ожидая, что она улыбнётся и скажет, что всё это чушь. Но Салли не улыбнулась. Она смотрела на Стерлинга, и в её глазах застыло то самое выражение, которое она прятала за кружкой чая все эти месяцы. Осознание.

— Я знаю, — сказала она одними губами. — Я всегда знала.

В комнате повисла тишина. А потом заговорил Соник.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, гитара висела на плече. И когда он открыл рот, в его голосе не было ни страха, ни сомнения, ни бравады. Только спокойная, почти пугающая уверенность.

— Я не знаю этого Эггмана. Не знаю, что он делает с группами. Слухи, сказки, правда — мне всё равно. Но я знаю одно: если он придёт к нам, он получит сопротивление. Впервые. Потому что мы не продаёмся. Мы не разбегаемся. Мы не ломаемся. Мы группа. И мы будем драться. Не кулаками — музыкой. Как Салли учила.

Он посмотрел на своих. На Тейлза, который всё ещё не верил, но уже не дрожал. На Наклза, который молча кивнул. На Салли, чьи глаза вдруг заблестели. На Эми, которая смотрела на него так, как смотрела всегда. С верой.

— Этот ваш Эггман, — продолжал Соник, — привык, что все сдаются. Что все боятся. Что шоу-бизнес — это джунгли, где выживает сильнейший. Но мы не хищники. Мы не жертвы. Мы просто играем. И будем играть. А если он захочет нас остановить — пусть попробует.

Стерлинг долго смотрел на него. Потом покачал головой.

— Ты смелый, парень. Я видел таких. Они все так говорили. А потом исчезали. Надеюсь, ты станешь исключением.

Он повернулся и вышел, даже не попрощавшись. Дверь закрылась. В гримёрке остался только запах чужого одеколона и холодок, который не имел отношения к кондиционеру.

В логове Эггмана было темно и тихо. Мониторы мерцали, показывая десятки залов, клубов, репетиционных баз. На одном из них застыла картинка: гримёрка «Изумруда». Фигура синеволосого парня, прислонившегося к стене. Его голос, только что записанный невидимой камерой, ещё звучал в динамиках:

«...если он придёт к нам, он получит сопротивление. Впервые».

Эггман сидел в кресле, откинувшись на спинку. Палец медленно постукивал по подлокотнику. На его лице застыла широкая, неестественная улыбка — та самая, которую боялись все, кто хоть раз видел её вблизи.

— Сопротивление, — произнёс он, пробуя слово на вкус. — Какая прелесть. Давно мне этого не говорили.

Он нажал кнопку на пульте. Изображение застыло на лице Соника. Эггман смотрел на него с выражением, в котором смешались интерес, предвкушение и что-то ещё. Что-то тёмное.

— Ты даже не представляешь, с кем говоришь, дерзкий мальчишка. Но ничего. Скоро узнаешь.

Он выключил монитор и повернулся к теням за спиной.

— Усилить наблюдение за группой Салли. Мне нужен каждый их шаг. Каждая репетиция. Каждый разговор.

— Сделаем, — раздалось из темноты.

Эггман снова повернулся к пустому экрану. Улыбка всё ещё держалась на лице. Но теперь в ней было что-то хищное.

— Играйте, малыши. Играйте громче. Я слушаю.

Утро после концерта и неожиданного визита Стерлинга началось не с репетиции. Салли собрала всех в гараже — том самом, где они когда-то сидели после первого выступления. Сегодня здесь пахло не жареным луком, а чаем и бумагой. На столе лежали листы с пометками, пара карандашей и раскрытый скетчбук Эми.

Салли стояла у доски, которую притащила из кабинета. На ней пока было пусто.

— Итак, — начала она, — после вчерашнего у нас две задачи. Первая: название группы. Выступать третий раз как «группа без названия» уже неприлично. Вторая: сценический образ. Я хочу, чтобы на следующем концерте вы выглядели как команда. Не просто четыре человека, которые случайно оказались на одной сцене. А группа. С историей. С лицом.

— И как мы это сделаем? — спросил Тейлз, поднимая голову от синтезатора.

— Для этого у меня есть идея, — Салли сделала паузу и посмотрела на Эми. — Ты же читаешь всё, что публикует Хани?

Эми моргнула.

— Хани? Дизайнер Хани? Та самая, которая...

— Она самая. Лучший сценический дизайнер в городе. Одевает половину звёзд. И у меня есть её контакт. Я договорилась о встрече.

Эми прижала скетчбук к груди, и её глаза загорелись так, как не горели даже после концерта.

— Ты серьёзно? Мы увидим Хани? Вживую?

— Увидим. Через два часа. Так что давайте сначала решим с названием. Без него она не сможет работать — стиль должен идти от имени.

Салли взяла маркер и повернулась к доске.

— Предложения.

— «Соник и Команда», — сразу сказал Тейлз.

— Слишком просто, — покачал головой Наклз. — И выделяет одного.

— «Группа Салли»? — предложил Соник и тут же усмехнулся. — Шучу.

— Спасибо, — сухо отозвалась Салли. — Ещё идеи.

Эми открыла скетчбук, где на полях были набросаны какие-то слова. Она показала страницу: четыре темпа, которые они выкрикивали на сцене. «Энергично. Мощно. Технично. Вместе».

— Может, что-то с этим? — тихо спросила она.

— Длинно, — сказал Наклз.

— «Темп», — вдруг произнёс Соник. Все повернулись к нему. — Четыре темпа. Одно слово. Коротко. И мы все в него влезаем. Каждый со своим.

В гараже повисла тишина. Салли медленно кивнула.

— «Темп», — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Не выделяет никого. И есть отсылка к нашим... кличкам.

— «Темп», — тихо сказала Эми и улыбнулась. — Мне тоже.

— Голосуем? — спросила Салли.

Лес рук. Единогласно.

Салли развернулась к доске и крупно вывела: «ГРУППА "ТЕМП"».

— С этого момента вы — «Темп». Привыкайте. А теперь — к Хани.

Студия Хани находилась на верхнем этаже старого особняка, перестроенного под дизайнерские мастерские. Здесь пахло тканью, свежей печатью и чем-то неуловимо цветочным. Пространство было залито светом, на вешалках висели эскизы и готовые наряды, а где-то в углу мурлыкал старый проигрыватель.

Сама Хани вышла к ним лёгкой, почти бесшумной походкой. У неё была смуглая кожа с тёплым золотисто-персиковым оттенком и длинные, чёрные как смоль волосы, убранные в два объёмных хвоста — таких пышных, что они казались почти невесомыми. Миндалевидные глаза оранжевого цвета смотрели остро, но не зло — оценивающе. Одежда сразу выдавала в ней дизайнера: красный топ с пышными плечами, высокие чёрные ботинки на шнуровке, тонкая красная повязка на голове и длинные белые заколки, которые струились по волосам, как ленты. Её движения были плавными, чуть замедленными, словно она всегда знала, куда и зачем идёт. Было в ней что-то неуловимо кошачье — не во внешности, а в том, как она наклоняла голову, слушая, как переступала с ноги на ногу, как щурилась, разглядывая гостей.

— Салли, — произнесла она мягким, но чётким голосом. — Давно не виделись. А это, я так понимаю, та самая группа, о которой ты говорила.

— «Темп», — представила Салли. — Название только что утвердили.

— Хорошее название. Короткое. Ритмичное. Мне уже нравится.

Эми стояла, прижимая скетчбук к груди, и не могла выдавить ни слова. Она видела Хани раньше — на фото в журналах, в коротких видео с показов. Но вживую её кумир оказался ещё более... настоящей. Тёплой. И совсем не страшной.

Хани заметила её взгляд и чуть улыбнулась.

— Ты, должно быть, Эми? Салли говорила, что ты рисуешь афиши.

— Я... да. То есть... я читаю все ваши статьи. И смотрела все показы. И...

— Это очень приятно, — Хани мягко коснулась её плеча. — Тогда, может, поможешь мне с эскизами? Расскажешь, как видишь своих друзей.

Эми засияла.

Следующие полчаса они провели в окружении тканей, эскизов и бесконечных чашек чая. Хани обходила каждого участника группы, как скульптор обходит глыбу мрамора. Останавливалась, прищуривалась, что-то тихо проговаривала себе под нос.

Перед Соником она замерла на несколько секунд дольше.

— Ты — скорость. Движение. Тебе нельзя ничего, что сковывает плечи. Никаких жёстких воротников, никаких рубашек на пуговицах. Ветровка. Мягкая, но держащая форму. Красные акценты — дань твоим кедам.

— Кеды останутся, — быстро вставил Соник.

— Разумеется. Я бы и не посмела.

Она перешла к Наклзу.

— Ты — сила. Но сила спокойная. Не напоказ. Никакой кожи и шипов. Грубый хлопок, прямой крой, приглушённый красный. Чтобы ты мог стоять за барабанами, и никто не смел отвести взгляд.

Наклз молча кивнул.

Перед Тейлзом Хани задержалась надолго. Он стоял, втянув голову в плечи, и явно мечтал провалиться сквозь пол. Но Хани не торопила. Она просто смотрела — не на толстовку, не на испачканные маслом джинсы, а на него самого.

— Ты — ум, — сказала она наконец. — Техника. Сложность. Но ты ещё и лёгкость. Ты создаёшь звук, который парит. Поэтому ткани будут светлые, почти невесомые. И оранжевый — как твоя толстовка, которую ты, я вижу, очень любишь.

Тейлз поднял глаза. В них мелькнуло удивление пополам с благодарностью.

— Спасибо, — пробормотал он.

Наконец Хани подошла к Эми. Они уже успели обсудить цвета и ткани, пока работали над эскизами, но сейчас Хани смотрела на неё иначе — оценивая не как помощницу, а как участницу группы.

— Ты — сердце, — сказала она. — Твой голос — это то, что объединяет остальных. Твой образ должен быть одновременно и мягким, и сильным. Розовый — твой фирменный. Мы оставим его. Но добавим белый. И серебро. Чтобы ты сияла.

Эми опустила глаза. В горле стоял ком.

— Я никогда не думала, что буду частью этого. Как равная.

— Ты всегда была равной, — тихо ответила Хани. — Просто никто не догадался сказать тебе об этом раньше.

Она отступила на шаг и обвела взглядом всех четверых.

— Итак. Синий, красный, оранжевый, розовый. Четыре цвета. Один стиль. Разные детали. Узнаваемость без униформы. Я сделаю эскизы за три дня. Через неделю — примерка. Через две — вы выйдете на сцену и покажете этому городу, что такое «Темп».

Эми смотрела на неё. А потом вдруг шагнула вперёд и протянула раскрытый скетчбук.

— Я... я тут набросала кое-что. Пока вы говорили. Может, пригодится.

Хани взяла скетчбук. На странице были быстрые, но точные наброски четверых: плавные линии, акценты цветов, пометки на полях. Она долго смотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на Эми.

— У тебя талант. Настоящий. Ты никогда не думала заняться дизайном?

— Я... я думала. Но боялась.

— Не бойся. У тебя получается.

И Эми впервые за долгое время улыбнулась не прячась. Открыто. Как на сцене.

Вечером, когда они вернулись в гараж, уставшие, но довольные, Салли села за стол и подняла кружку.

— Ну что ж. У нас есть название. Скоро будет образ. Осталось только...

— Выступить, — закончил Соник. — И показать всем, кто мы.

— Именно, — Салли сделала глоток и поморщилась. Чай, как всегда, остыл. Но сегодня это было не важно.

Вечер в «Тёмном круге» давно закончился, но в гримёрке всё ещё горел свет. Скордж сидел на продавленном диване, закинув ноги на низкий столик, и лениво перебирал струны расстроенной гитары. Медиатор свисал из уголка губ, глаза были полуприкрыты.

Фиона стояла у зеркала и расчёсывала волосы — медленно, размеренно, словно каждый взмах расчёски был частью какого-то ритуала. В зеркале отражалась половина её лица и янтарный кулон на шее.

— Ты сегодня тихая, — заметил Скордж, не открывая глаз. — Обычно после концерта у тебя настроение получше.

— Я думаю.

— О чём?

Она отложила расчёску и повернулась. Несколько секунд смотрела на него — на расслабленную позу, на самодовольную ухмылку, на пальцы, всё ещё лениво скользящие по струнам. Он был красивым, опасным и совершенно не замечал её. Вернее, замечал — но как часть своего окружения. Как лампу. Как зеркало. Как вещь, которая всегда рядом.

— О нас, — сказала она наконец.

Скордж приоткрыл один глаз.

— И что конкретно?

— О том, как мы стоим на месте. Ты видишь, что происходит? «Темп» — или как их там теперь — набирает обороты. У них уже название есть. Скоро образ будет. А мы... мы всё там же. «Тёмный круг», «Подвал», одна и та же публика.

— Меня устраивает.

— А меня нет.

Она шагнула ближе и села на подлокотник дивана — не рядом с ним, но достаточно близко, чтобы он почувствовал её присутствие. Скордж не шевельнулся. Но струны под его пальцами замерли.

— Чего ты хочешь, Фи? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Чтобы ты наконец заметил, кто рядом с тобой. По-настоящему.

Он повернул голову. Их лица оказались ближе, чем обычно. Фиона не отвела взгляд. В комнате повисла тишина — густая, напряжённая.

— Я замечаю, — сказал он медленно.

— Нет. Ты смотришь на меня, но видишь только ту, кто всегда подыгрывает. А я хочу, чтобы ты увидел ту, кто может быть не менее интересной, чем твоя... фанатка с букетом.

— Рози тут ни при чём.

— Конечно, — она улыбнулась, но улыбка вышла холодной. — Как и тот мальчишка-технарь из «Темпа». Ни при чём.

Скордж нахмурился.

— Технарь? При чём тут он?

— Ни при чём. Просто он смотрит на меня так, как ты никогда не смотрел.

Она произнесла это легко, почти небрежно, но каждое слово было точно рассчитано. Скордж ничего не ответил. Но медиатор в его пальцах перестал вращаться.

Фиона поднялась с подлокотника и направилась к выходу. У двери она на секунду задержалась.

— Завтра у нас нет репетиции. Я, пожалуй, прогуляюсь.

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Скордж остался один. Медиатор снова завращался в пальцах — быстрее, чем обычно.

Утро встретило группу «Темп» солнцем и тишиной. После вчерашней встречи с Хани все были на подъёме. Тейлз сидел в углу гаража и перебирал свои новые эскизы — он всё ещё смотрел на них с недоверием. Эми листала скетчбук, дорисовывая детали к будущей афише. Наклз, как всегда, стоял у стены. Соник сидел на перевёрнутом ящике и настраивал гитару.

Салли вошла стремительно, и по её лицу было видно: что-то случилось. В руке она сжимала телефон так, словно он только что укусил её.

— У нас проблема, — сказала она, не здороваясь.

Соник поднял голову.

— Какая?

— «Изумруд». Они прислали сообщение. Наш следующий концерт «придётся перенести». Без объяснения причин. Просто — извините, обстоятельства.

— Перенести? — переспросил Наклз. — На сколько?

— На неопределённый срок. А я только вчера договорилась о том, чтобы провести там наш следующий концерт.

В гараже повисла тишина. Тейлз отложил эскизы.

— Это из-за того случая? Стерлинг говорил, что Эггман...

— Я не знаю, — перебила Салли. — Но совпадение слишком подозрительное. Мы только заявили о себе, только получили название, и вдруг — «обстоятельства».

— Может, это просто случайность? — тихо спросила Эми.

— Может. А может, кто-то решил показать нам, кто здесь главный.

Соник отложил гитару и встал.

— И что теперь? Будем ждать, пока они передумают?

— Будем искать другую площадку, — твёрдо сказала Салли. — «Неоновый зал» нам писал. «Петля» тоже. Я обзвоню всех сегодня же.

— А если они тоже откажут?

— Тогда будем играть на улице.

Салли сказала это без улыбки, но Соник вдруг усмехнулся.

— Улица — это моё. Справлюсь.

Эми подняла глаза. В них не было страха — только тихая решимость.

— Мы — «Темп». Забыл?

После разговора в гараже Тейлз засобирался. Он хотел ещё раз проверить пульт — вчерашняя доработка требовала теста, а на базе как раз было тихо. Он попрощался, подхватил сумку с инструментами и вышел. До базы было недалеко, и он проделал этот путь уже сотни раз.

Работа заняла пару часов. Пульт гудел ровно, сигнал шёл чистый. Тейлз отключил питание, собрал отвёртки и вышел на улицу.

Вот тут он её и заметил.

Рыжие волосы, чёрная куртка, янтарный кулон.

Она стояла на углу улицы, у поворота к базе, и смотрела куда-то в сторону — но когда Тейлз показался в дверях, она чуть повернула голову. Словно ждала.

Тейлз замер.

— З-здрасте, — вырвалось у него.

Фиона улыбнулась — той самой улыбкой, в которой невозможно было понять, чего больше: тепла или насмешки.

— Привет, технарь. Гуляешь?

— Я... да. То есть нет. То есть... я домой.

— Проводишь меня? Нам, кажется, по пути.

Тейлз хотел сказать, что они идут в разные стороны, но слова застряли. Он просто кивнул.

Они пошли рядом. Тейлз не знал, куда девать руки, и в итоге засунул их в карманы толстовки. Фиона молчала, но это молчание было не неловким — скорее выжидающим. Как будто она давала ему время привыкнуть к её присутствию.

— Красивый кулон, — выдавил он наконец.

— Спасибо. Мне подарил один... старый знакомый.

Она не сказала «Скордж». Просто «старый знакомый». И это было первым камнем, брошенным в воду.

Тейлз не знал, что ответить. Но внутри у него что-то дрогнуло. Она шла рядом. С ним. Не со Скорджем.

Они дошли до перекрёстка, и Фиона остановилась.

— Мне сюда, — она кивнула в сторону. — Спасибо за компанию. Ты приятный собеседник. Даже когда молчишь.

И ушла. Тейлз остался стоять на углу, глядя ей вслед. Янтарный огонёк, который он подарил, наверняка лежал где-то у неё. Может быть, в кармане куртки. Может быть, на тумбочке.

Он улыбнулся и зашагал домой. Он не заметил, как из тени за углом за ним наблюдали.

Двое. Помощник Эггмана — тот самый, что был на концерте. И ещё один — пониже, в неприметной одежде, с камерой.

— Докладывай, — произнёс помощник.

— Технарь из «Темпа» и вокалистка из дуэта Скорджа. Встреча записана.

— Отправляй. Хозяину будет интересно.

Следующие несколько дней прошли в странном, рваном ритме. «Неоновый зал» ответил вежливым отказом — «сетка забита, может быть, в следующем месяце». «Петля» обещала перезвонить и не перезвонила. Салли не говорила этого вслух, но все понимали: Эггман начал свою игру. Не грубую. Тонкую. Как игла, которая входит под кожу почти без боли.

И тем не менее репетиции продолжались. Без площадки, без точной даты, но с новым названием, с эскизами Хани, разложенными на столе, и с упрямством, которое не могли поколебать никакие отказы.

Тейлз старался изо всех сил. Играл ровно, а в перерывах, чтобы чем-то занять дрожащие от напряжения руки, перепроверял и без того исправную аппаратуру. Даже Салли заметила, что он уже дважды протёр один и тот же пульт. Эми списала это на обычную нервозность, но сама заметила: он чаще обычного поглядывает на телефон.

— Ты ждёшь чьего-то звонка? — тихо спросила она после репетиции, когда все потянулись к выходу.

— Нет! То есть... да. То есть... я просто смотрю на время.

— Тео.

— Я... — он запнулся и покраснел. — Мне кажется, я ей нравлюсь. Ну, той, про которую я спрашивал. Гипотетически.

Эми хотела улыбнуться, но сдержалась.

— С чего ты взял?

— Она сама меня нашла. Позвала гулять. Сказала, что я приятный собеседник. Даже когда молчу.

Эми переглянулась с Салли, которая задержалась у стола и всё слышала. Салли чуть заметно нахмурилась, но ничего не сказала.

Фиона не торопилась. Она знала, что после первой встречи нужно выждать. Дать ему подумать. Дать надежде пустить корни. А потом — появиться снова. Как будто случайно.

На этот раз она ждала его у мастерской. Не на углу, а прямо у двери — прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. В свете фонаря её рыжие волосы отливали медью.

Тейлз вышел поздно. Увидел её и чуть не выронил сумку с инструментами.

— Ой. Здрасте. Снова.

— Снова, — она улыбнулась, но на этот раз улыбка была мягче. — Ты долго работаешь. Уже темно.

— Я... мне нравится. Работать то есть. С проводами.

— Я заметила.

Она отлепилась от стены и шагнула ближе. Тейлз почувствовал запах — горьковатый, незнакомый, но приятный.

— Ты не спросишь, зачем я здесь? — спросила она.

— Зачем?

— Хотела тебя увидеть.

У Тейлза перехватило дыхание. Он хотел спросить «почему», но слова застряли. Фиона смотрела на него — без холода, без насмешки. Может, она и правда умела смотреть так. А может, просто хорошо играла. В любом случае, Тейлз не мог отличить.

— Ты странный, — сказала она тихо. — Я уже говорила. Но ты ещё и... настоящий. Это редкая вещь. В нашем мире все носят маски. А ты — нет.

— Я не умею носить маски.

— Вот именно. Это и нравится.

Она коснулась его рукава — легко, едва ощутимо. И тут же отдёрнула пальцы, словно сама удивилась своему жесту.

— Прогуляемся? — спросила она.

Тейлз кивнул. Сердце колотилось где-то в горле.

Они снова шли рядом. На этот раз она говорила больше. Спрашивала про музыку, про синтезатор, про то, как он научился чинить вещи. Тейлз отвечал — сначала запинаясь, потом всё увереннее. Оказалось, что когда он говорит о своём, страх отступает.

У перекрёстка она остановилась первой.

— Знаешь, — сказала она, — ты не похож на других. Ты не пытаешься казаться крутым. Не пытаешься меня впечатлить. Просто... идёшь рядом. И этого достаточно.

Он не знал, что ответить. Фиона чуть наклонила голову, разглядывая его.

— Завтра у нас опять концерт. В «Тёмном круге». Придёшь?

— Я... да. Конечно.

— Вот и хорошо.

Она развернулась и ушла, не прощаясь. Тейлз остался стоять. Фонарь мигнул. В голове звенело: «Ты мне нравишься. Ты настоящий. Придёшь?»

Она не сказала «ты мне нравишься» прямо. Но разве нужно говорить прямо, когда всё и так понятно?

В логове Эггмана было темно и тихо. На мониторе застыла картинка: тёмная улица, фонарь, двое под ним. Помощник замер у двери, ожидая реакции.

Эггман просмотрел запись молча. Лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни радости, только холодное, оценивающее внимание. Когда видео закончилось, он откинулся в кресле и постучал пальцами по подлокотнику.

— Забавно, — произнёс он наконец. — Маленький технарь влюблён. А девочка-лиса, кажется, закидывает удочку. Интересно, Скордж в курсе?

— По нашим данным — нет, — отозвался помощник.

— Тем лучше. Пусть пока не знает.

Он развернулся в кресле и посмотрел на затемнённый экран.

— Продолжайте наблюдение. Мне нужен каждый их шаг. А эту парочку — особенно. Из таких связей вырастают самые интересные... возможности.

Утро выдалось солнечным и по-весеннему тёплым. Вся группа «Темп» собралась у студии Хани — на этот раз не для обсуждения эскизов, а для примерки готовых костюмов. Хани встречала их на пороге, сияя, и по её довольному лицу было видно: работа удалась.

— Заходите, заходите! Вешалки уже ждут. И не спорьте, если что-то покажется тесным — это не тесно, это силуэт.

Внутри студии пахло тканью, утюгом и свежим кофе. На длинной вешалке висели четыре комплекта одежды. Каждый — своего цвета. Каждый — со своим характером.

Хани подошла к вешалке и сдёрнула первую тканевую накидку.

— Соник. Синий. Ветровка мягкая, плечи свободные, низ на резинке, чтобы не задирался, когда ты скачешь. Под неё — белая футболка без ворота. Штаны — чуть зауженные, но тянутся. Кеды твои, красные, остаются — я бы не посмела.

Соник примерил ветровку, повёл плечами, покрутился.

— Ого. Я в этом выгляжу как... как...

— Как участник группы, — подсказала Эми.

— Точно!

Хани перешла к следующей вешалке.

— Наклз. Приглушённый красный. Прямой крой, грубый хлопок. Рубашка без ворота, жилет — мягкий, без пуговиц. Штаны широкие, чтобы удобно было за барабанами. Тяжёлые ботинки остаются твои — они тебе идут.

Наклз взял жилет, провёл ладонью по ткани и молча кивнул. В его случае это была высшая похвала.

— Тейлз! — позвала Хани. — Иди сюда, не прячься.

Тейлз вышел из-за спины Наклза. Хани протянула ему светлый, почти невесомый джемпер оранжевого оттенка.

— Мягкий, дышащий. Никаких жёстких воротников, никаких пуговиц. Под ним — светлая рубашка. Штаны — свободные, чтобы ты мог сидеть за синтезатором и не думать о складках. И оранжевый — твой. Как та толстовка, которую ты так любишь.

Тейлз осторожно взял джемпер, словно боялся испачкать. Примерил. Подошёл к зеркалу. Из отражения смотрел кто-то, кого он ещё не знал. Не технарь. Не «хвостик». Участник группы.

— Спасибо, — прошептал он.

— Теперь Эми, — Хани повернулась к ней с особой теплотой. — Розовый и белый. Платье — свободное, но с поясом, чтобы подчеркнуть талию. Серебряная нить в отделке. И мягкий белый кардиган сверху. Туфли на плоском ходу — удобно стоять у микрофона.

Эми примерила платье и вышла к остальным. Соник присвистнул.

— Теперь мы точно группа.

— Мы и раньше были группой, — тихо ответила Эми. — Просто теперь это видно.

Хани отступила на шаг и обвела взглядом всех четверых. Синий, красный, оранжевый, розовый. Четыре цвета. Один стиль.

— Я довольна. Вы готовы. Когда у вас следующий концерт?

Все переглянулись. Салли, стоявшая у двери, ответила не сразу.

— Мы над этим работаем. Но когда он будет, мы выйдем в этих костюмах. Обещаю.

Вечером того же дня Тейлз стоял у входа в «Тёмный круг». Вывеска мигала тусклым красным, из дверей доносился гул басов и запах дешёвого дыма. Он сжимал в кармане маленький медиатор — тот самый, что носил с собой на удачу, — и уговаривал себя сделать шаг.

Она пригласила. Она хотела, чтобы он пришёл. Значит, надо идти.

Внутри было шумно, душно и мрачно. Тейлз пробрался в угол, стараясь никому не мешать, и стал смотреть.

Скордж и Фиона вышли на сцену под рёв зала. Они играли, как всегда, громко, грязно, красиво. Скордж рвал струны, Фиона пела низко и гортанно, и вместе они были опасной, совершенной парой. Тейлз смотрел на Фиону, и внутри всё сжималось.

После концерта он хотел уйти незаметно, но она сама нашла его. Подошла — всё ещё в сценическом образе, с блестящими от пота висками и горящими глазами.

— Ты пришёл.

— Ты... ты ж просила.

— Я рада.

Она взяла его под локоть — легко, как старого друга, — и потянула за кулисы.

— Пойдём. Познакомлю тебя поближе с нашей берлогой.

Они вошли в гримёрку. Скордж сидел на диване, вытянув ноги, и лениво крутил в пальцах медиатор. Увидев Тейлза, он чуть прищурился.

— О, — протянул он. — Технарь. Какими судьбами?

— Я... меня пригласили, — пробормотал Тейлз.

— Я пригласила, — спокойно подтвердила Фиона. — Он хороший. И он наша... потенциальная аудитория.

Скордж хмыкнул.

— Аудитория. Ну-ну. А твой синтезатор дома? Или ты его с собой таскаешь, чтобы было чем заняться, пока настоящие музыканты играют?

— Скордж, — одёрнула Фиона.

— А что такого? Я просто шучу. Парень не обижается.

Тейлз стоял, не зная, куда девать глаза. Фиона шагнула ближе к нему и чуть заслонила собой.

— Не обращай внимания, — сказала она тихо. — У него сегодня настроение паршивое. Это не ты.

— Конечно, не он, — бросил Скордж из угла.

Фиона проигнорировала его и мягко коснулась рукава Тейлза.

— Я провожу тебя.

Они вышли в коридор. Гул зала остался за спиной, и стало почти тихо. Фиона остановилась у двери, ведущей на улицу, и повернулась к Тейлзу.

— Прости, — сказала она. — За Скорджа. Он бывает грубым. Я не знала, что он сегодня будет в таком духе. Мне не стоило тебя звать... Я просто хотела, чтобы ты был рядом. Хоть ненадолго.

Тейлз смотрел на неё. В её глазах дрожал тусклый свет фонаря. Она казалась уставшей, расстроенной. Искренней.

— Ничего, — выдавил он. — Я понимаю.

— Правда?

— Правда. Я... я рад, что пришёл. Что ты позвала.

Она слабо улыбнулась.

— Ты хороший, Тейлз. Я не знаю, почему мне это важно, но это так.

И ушла обратно в гримёрку. Тейлз остался один.

Он не заметил, как в тени за углом кто-то опустил камеру и исчез.

Вечер после концерта в «Тёмном круге» ещё не успел остыть. Скордж и Фиона шли по центральной улице — он в приподнятом настроении, она молчаливая, но не отстранённая. Зал сегодня ревел. Публика была их. Адреналин ещё кипел в крови.

— Куда теперь? — спросила Фиона.

— Прогуляемся. Здесь недалеко.

Они свернули к старому скверу. Фонари горели тускло, листва шуршала под ногами. И там, на скамейке у фонтана, сидела она.

Рози.

С неизменным букетом в руках — уже немного поникшим, но всё ещё ярким. Увидев Скорджа, она вскочила, и её лицо осветилось такой радостью, что Фиона невольно поморщилась.

— Скорджи! Я знала, что ты сегодня здесь будешь! Я ждала!

— Привет, Рози, — он улыбнулся. Не так, как на сцене, а мягче. Почти по-настоящему.

— Я тебе цветы принесла. Как всегда.

— Вижу.

Он взял букет. Не отбросил, не проигнорировал. Взял. И Рози засияла ещё ярче.

— Ты сегодня был такой крутой! Особенно во втором треке, когда ты гитару за спину закинул...

— Ты каждый раз это говоришь.

— Потому что это каждый раз правда!

Фиона стояла в стороне, скрестив руки. Она смотрела, как Скордж наклоняется к этой девчонке, как говорит ей что-то негромкое, отчего та краснеет и счастливо смеётся. Он держал дистанцию — не приближался, не обещал. Но он был здесь. С ней. И Фиону это бесило.

— Мы идём? — спросила она ледяным тоном.

— Иди, — бросил Скордж через плечо. — Я догоню.

Фиона развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. Она не видела, как Скордж проводил её взглядом, как сунул букет обратно Рози — «беги домой, хватит с тебя» — и как достал телефон.

— Мне пора, — сказал он Рози, и та послушно закивала, прижимая к груди возвращённый букет.

— Я приду на следующий концерт!

— Я знаю, — он усмехнулся и уже на ходу набрал сообщение.

Через минуту из тени вышли двое. Широкоплечий, с бычьей шеей, и тощий, вертлявый, с кастетом на пальце.

— Технарь ушёл в сторону переулка, — бросил Скордж, закуривая. — Догоним.

Тейлз шёл домой, всё ещё прокручивая в голове её слова. «Ты хороший, Тейлз. Я не знаю, почему мне это важно, но это так». Он повторял их, как мелодию, которую боялся забыть.

Он не заметил, как за ним увязались.

Шаги за спиной он услышал слишком поздно. Свернул в переулок, сокращая путь, и только тогда понял, что их трое. Скордж шёл первым, руки в карманах, ухмылка ленивая. За ним — те двое. Переулок тёмный, фонарь на углу еле светит. Бежать некуда.

— Далеко собрался, технарь?

Тейлз обернулся. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Я домой, — пробормотал он.

— Домой, — протянул Скордж, подходя ближе. — А чего так рано? Мы думали, ты с нами ещё посидишь. Поговорим. О музыке. О Фионе.

Имя повисло в воздухе, как лезвие.

— Я не... мы просто...

— «Просто»? — Скордж встал вплотную. — Ты ходишь на наши концерты. Она тебя приглашает. Она тебя провожает. Думаешь, я слепой?

— Скордж, я ничего такого...

— Конечно, ничего, — он ухмыльнулся. — Ты же у нас тихий. Скромный. Технарь. Думаешь, ей нужен такой, как ты? Оглянись.

Тейлз не успел ответить. Толчок в грудь отбросил его к стене. Спина ударилась о кирпич. Из рук выпала сумка с инструментами.

— Я просто хочу, чтобы ты понял одну простую вещь, — Скордж присел на корточки перед ним, разглядывая, как разглядывают сломанный прибор. — Ты никто. Твоя группа — никто. А Фиона... Она моя. И будет моей, что бы ты себе ни напридумывал.

Он выпрямился и кивнул своим. Широкоплечий шагнул вперёд. Тощий крутанул кастет на пальце.

— Ничего личного, — бросил Скордж через плечо. — Просто воспитание.

В гараже «Темпа» было тревожно. Салли мерила шагами пол, кружка с чаем давно остыла. Эми сидела на ящике, нервно теребя край скетчбука. Тейлз не отвечал на сообщения уже полтора часа.

— Он говорил, куда пойдёт после репетиции? — спросила Салли.

— Сказал, что у него дела, — ответил Соник, настраивая гитару и не глядя на струны. — Но он последние дни сам не свой. Я думал, это из-за девушки.

— Это из-за девушки, — тихо сказала Эми. — Той самой, про которую он спрашивал. Он влюблён. И мне кажется... — она замялась. — Мне кажется, она не из наших.

В гараже повисла тишина. Соник переглянулся с Наклзом.

— Пойду проверим, — сказал он, откладывая гитару. — На всякий случай.

— Я с тобой, — Наклз поднялся.

— Если что — звоните, — бросила Салли им вслед.

Они прошли мимо «Тёмного круга» — пусто, только охранник курит у входа. Обогнули сквер — на скамейке никого. И уже собирались возвращаться, когда Наклз замер.

— Слышишь?

Из переулка доносился глухой звук удара.

Соник побежал. Он не думал, не размышлял — просто сорвался с места, как тогда, в первый день, когда вылетел из кафе спиной вперёд. Только теперь он летел не от опасности, а к ней.

Он врезался в широкоплечего плечом, отшвырнув его к стене. Следом, перекрывая выход из переулка, встал Наклз — молча, тяжело, со сжатыми кулаками.

— О, — протянул Скордж, разворачиваясь. — Вся группа в сборе. Ну, почти.

— Отойди от него, — тихо сказал Соник. Очень тихо. Так тихо, что даже Скордж перестал улыбаться.

— Мы уже закончили.

— А я нет.

Соник шагнул вперёд. Наклз за его спиной молчал, но тишина эта была страшнее любого крика. Скордж переводил взгляд с одного на другого, просчитывая варианты. Его парни мялись у стены.

— Ладно, — сказал он наконец. — На сегодня хватит. Но запомни, технарь: я тебя предупредил.

Он первым вышел из переулка. Его парни — следом. Шаги стихли. Тейлз сидел, привалившись спиной к стене, тяжело дыша. Губа разбита, на скуле наливался синяк.

— Как вы... откуда вы... — прошептал он.

— Ты не отвечал на сообщения, — ответил Соник, опускаясь рядом на корточки. — Мы решили проверить. На всякий случай.

— Беспокоились о тебе, — добавил Наклз.

Тейлз закрыл глаза. По щеке скатилась влага — не то кровь, не то слёзы, не то всё сразу.

— Я дурак, — прошептал он. — Она пригласила, а он...

Соник и Наклз переглянулись.

— Кто — она? — спросил Соник. — Та, о которой ты спрашивал? Это как-то связано со Скорджем?

Тейлз молчал.

— Скордж не стал бы просто так нападать, — медленно произнёс Наклз. — Если это из-за девушки, то... кто она, Тео?

— Я не могу, — выдавил Тейлз. — Я обещал себе, что никому не скажу, пока... пока не пойму сам.

Соник долго смотрел на него. Потом вздохнул.

— Ладно. Не хочешь — не говори. Но мы должны знать, если тебе угрожает опасность. Это не просто личное. Это уже касается всей группы.

— Я понимаю, — Тейлз опустил голову. — Я расскажу. Когда смогу.

Наклз молча поднял с земли сумку с инструментами, отряхнул и повесил на плечо Тейлза. Тот поморщился, но выдержал.

— Пойдём, — сказал Соник. — Салли уже, наверное, чай остывший допивает и нервничает.

— А Эми?

— Эми ждёт. Все ждут.

Тейлз сделал шаг. Потом ещё один. И они втроём вышли из переулка — туда, где горел свет.

Позже, когда Тейлз уже сидел в гараже с пакетом льда у скулы, а Салли молча заваривала новую порцию чая, в дверь тихо постучали.

Эми открыла. На пороге стояла Фиона. Запыхавшаяся, бледная, без обычного холода в глазах.

— Я слышала, что случилось. Мне сказали. Я не знала, что он... — она запнулась, увидела Тейлза. — Можно?

Эми перевела взгляд на Соника. Тот чуть заметно кивнул.

Фиона прошла к Тейлзу и опустилась на корточки перед ним. Её пальцы дрогнули, коснувшись его разбитой скулы, и тут же отдёрнулись.

— Прости, — прошептала она. — Я не думала, что он так... Я не должна была тебя звать. Это из-за меня.

— Ты не виновата...

— Виновата.

Она смотрела на него, и впервые за всё время в её глазах не было игры. Только страх и что-то, похожее на боль.

— Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, — сказала она тихо.

— Я сам, — ответил Тейлз. — Это был мой выбор. Пойти туда.

Она помолчала. Потом поднялась.

— Я пойду. Тебе нужно отдохнуть.

И, не прощаясь, вышла в ночь. Дверь тихо закрылась за ней.

Соник проводил её взглядом.

— Это она? — тихо спросил он.

Тейлз молча кивнул.

В гараже повисла тишина. Салли перестала размешивать чай. Эми прижала скетчбук к груди. Наклз стоял у стены, не двигаясь.

— Фиона, — произнёс Соник. — Вокалистка Скорджа.

— Та самая, с которой у нас чуть не случилась драка у входа в базу, — медленно добавила Салли.

— И ты... — Эми запнулась. — Ты влюблён в неё?

Тейлз смотрел в пол. Лёд в пакете подтаял.

— Я не знаю, как это случилось, — сказал он тихо. — Просто... она другая. На сцене она одна. А когда говорит со мной — другая. Я понимаю, как это выглядит. Понимаю, что она из их лагеря. Но я ничего не могу с собой сделать.

Салли поставила кружку на стол.

— Значит, Скордж напал из-за неё. Из-за ревности.

— Она не его, — быстро сказал Тейлз. — Они не вместе. Она сама говорила.

— Даже если так, — Соник присел рядом, — это не меняет того, что он опасен. И что она — часть его мира. Я не говорю, что она плохая. Я просто говорю: будь осторожен.

— Я знаю, — Тейлз поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не отводил взгляд. — Я знаю, что всё сложно. Но я... я не хочу отказываться. Пока не пойму до конца.

Эми подошла и села рядом.

— Никто не заставляет тебя отказываться, — мягко сказала она. — Просто... не ходи больше один. Хорошо?

Тейлз слабо кивнул.

— Хорошо.

Салли взяла кружку, сделала глоток и, как всегда, поморщилась — чай давно остыл.

— Значит так, — сказала она. — О Скордже мы уже поняли, что он на нас зуб точит. О Фионе — пока не знаем. Но если она ещё раз появится — не гоните её. Я хочу понять, что ей нужно на самом деле.

— Она не враг, — тихо сказал Тейлз.

— Вот и посмотрим, — Салли отставила кружку. — А пока — ты под защитой группы. Мы своих не бросаем.

И Тейлз, прижимая к разбитой скуле лёд, а к груди — тёплую кружку, впервые за вечер слабо улыбнулся.

Утро после нападения на Тейлза началось не с репетиции. Салли пришла в гараж первой, разложила бумаги и долго сидела, глядя на телефон. «Петля» молчала уже вторую неделю. «Неоновый зал» — тоже. А вчерашнее событие добавляло новый уровень тревоги: её группе угрожают уже не только репутационно, но и физически.

Она набрала номер «Изумруда». Долгие гудки. Потом — вежливый, почти извиняющийся голос менеджера:

— Госпожа Вудс, мы очень ценим вашу группу, но... обстоятельства не позволяют. Возможно, в следующем сезоне.

— Обстоятельства, — повторила Салли, когда трубка замолчала. — Каждый раз одно и то же слово.

Она знала, кто стоит за этими «обстоятельствами». Знала, но не могла доказать. И от этого злость была ещё горше.

Когда остальные собрались, она не стала ходить вокруг да около.

— «Изумруд» нас снял. Официально. Как и остальные. У нас нет площадки. Вообще.

В гараже стало тихо. Соник перестал перебирать струны. Наклз отложил палочки.

— И что теперь? — спросил он.

— Я думала, — Салли обвела их взглядом. — Если закрытые площадки нас не берут, нужно искать открытые. Фестивали. Уличные сцены. Места, где нет хозяев.

— Улица, — усмехнулся Соник. — Я же говорил.

— Это не навсегда, — твёрдо сказала Салли. — Но если Эггман думает, что мы сломаемся без клубов, он ошибается. Есть фестиваль «Открытый звук» через две недели. Никаких продюсеров, никаких контрактов. Просто сцена в парке. Я подам заявку.

Эми подняла глаза от скетчбука.

— А если он и туда доберётся?

— Тогда мы будем играть во дворах. В переходах. Где угодно. Мы — «Темп». Забыли?

Никто не забыл. И этот тихий, упрямый девиз повис в воздухе — как обещание.

Тейлз сидел в углу гаража. Лёд на скуле давно растаял, но синяк ещё ныл. Он слушал Салли, слушал остальных и чувствовал, как внутри борются два чувства: благодарность за то, что его не бросили, и стыд за то, что из-за него группа оказалась втянута в это.

Когда все начали обсуждать заявку, он поднялся и тихо вышел.

Фиона ждала его не у мастерской. И не у базы. Она позвонила — впервые. Сухо, коротко: «На набережной. Через час. Если хочешь».

Он хотел.

Она стояла у парапета, глядя на воду. Ветер трепал рыжие волосы. Без сцены, без яркого света она казалась меньше. Бледнее. Настоящей. Услышав его шаги, она обернулась. В её глазах — то ли страх, то ли искусная его имитация. Она всегда была хорошей актрисой, но сегодня что-то казалось иным.

— Ты пришёл, — тихо сказала она. — Я боялась, что после того, что сделал Скордж... ты не захочешь меня видеть.

— Ты же позвала, — пробормотал он, задержав дыхание. — Как я мог не прийти?

— Я не знала, что он на такое способен. Он просто сказал, что поговорит, припугнёт. Я думала, всё будет иначе.

— Ты не виновата.

— Виновата. Я втянула тебя в это. Просто... — она осеклась, подбирая слова. — Мне страшно, Тейлз. Он считает меня своей вещью, говорит всем, что я «его». Но это не так. Между нами ничего нет. Я хочу, чтобы ты это знал.

Он смотрел на неё, и её слова падали в самую душу. Весь остальной мир словно исчез. Осталась только она — испуганная, искренняя.

— Я верю тебе, — выдохнул он. — Я... я хочу, чтобы ты знала. Моё настоящее имя — Тео. Я никогда никому его не говорил. Только своим.

Фиона чуть наклонила голову.

— Тео, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Оно тебе идёт.

— А твоё?

— Что — моё?

— Настоящее имя.

Она усмехнулась, но улыбка вышла грустной.

— Может, когда-нибудь и узнаешь. А пока... пусть будет просто Фиона. Идёт?

— Идёт, — ответил он без колебаний. Он был не в том состоянии, чтобы что-то анализировать.

— Хорошо. Тогда до встречи... Тео.

Она ушла, и её голос ещё долго звенел у него в голове. Он не мог думать здраво. Он не хотел. Всё, что она говорила, было правдой. Он не умел играть и не видел игры в других.

Вечер опустился на город мягкими тенями. Река блестела в свете фонарей. Эми стояла у парапета набережной и смотрела на воду. После разговора в гараже ей нужно было проветрить голову. Салли подала заявку на фестиваль — хорошо. Тейлз ушёл куда-то, и она догадывалась, к кому — тревожно. Но сейчас, в тишине, она думала не о группе.

Она думала о том, как Соник смотрел на неё сегодня утром. Не так, как обычно. Дольше.

Шаги за спиной она узнала сразу.

— Ты опять одна, — сказал он. — Обычно ты ждёшь кого-то.

— Может, я ждала тебя.

Он встал рядом. Гитара привычно висела за спиной. Они помолчали.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я всё думаю про то, что сказал Стерлинг. Про «Красный рассвет». Про Эггмана. И про то, как мы теперь без площадки.

— Страшно?

— Немного. Но не это главное.

— А что?

Он повернулся к ней. Его зелёные глаза были серьёзными, без обычной насмешки.

— Главное — кто рядом. Я это сказал на первом концерте. И сейчас повторю.

Эми опустила взгляд. Сердце стучало где-то в горле.

— Ты всё ещё не готов? — спросила она тихо.

— К чему?

— Услышать то, что я хочу сказать.

Соник долго смотрел на неё. Ветер трогал её розовые волосы. Город шумел где-то далеко.

— Я готов, — сказал он.

Эми подняла глаза. Он не отвёл взгляд. И впервые она не сделала шаг назад.

Утро встретило гараж запахом свежего чая и напряжённой тишиной. Салли вошла, как всегда, с кружкой, но сегодня она не хмурилась. В её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда план сходился.

— Есть дата, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — «Открытый звук» утвердил заявку. Мы в сетке. Через две недели. Сцена в парке, бесплатный вход, никаких спонсоров. Никаких Эггманов.

Соник присвистнул. Эми отложила скетчбук.

— Две недели, — повторил Наклз. — Успеем.

— Должны, — Салли отпила чай и поморщилась. — И есть ещё кое-что, что мы должны решить.

Она перевела взгляд на угол, где сидел Тейлз. Все посмотрели туда же.

Тейлз поднял глаза от синтезатора. Синяк на скуле уже пожелтел по краям, но всё ещё был заметен. Разбитая губа почти зажила — осталась только тонкая корочка. Вид у него был уже не такой, как сразу после драки, но и не «готов к сцене».

— Я в порядке, — сказал он быстрее, чем кто-то успел спросить.

— Мы видим, — кивнула Салли. — Вопрос в том, как ты будешь выглядеть через две недели.

— Синяк сойдёт. На лице они проходят за семь-десять дней. К фестивалю уже ничего видно не будет.

— А если нет? — спросила Салли. — У нас будет запасной план?

— Я могу быть за пультом, — тихо сказал Тейлз. — Как раньше. Звук будет чистый, я обещаю.

Соник, до этого молча сидевший на ящике, вдруг спрыгнул на пол.

— Не пойдёт.

— Что?

— За пультом ты и так всегда. А на сцене — другое. Без твоего синтезатора мы будто без одной ноги. Я не хочу так.

— Соник, — мягко вмешалась Салли, — если он не восстановится...

— Восстановится, — перебил Соник. — Он сказал — десять дней. У нас есть две недели.

— А если нет? — повторила Салли.

— Тогда я сам за него сыграю.

В гараже повисла пауза. Тейлз моргнул. Наклз чуть заметно хмыкнул — не то скептически, не то одобрительно.

— Ты? На синтезаторе? — уточнила Эми.

— А что? Я быстро учусь. В темпе «энергично».

— Ты путаешь шнуры, когда зарядку втыкаешь, — заметил Наклз.

— Это другое.

— Это не другое. Ты однажды пытался включить усилитель и вызвал короткое замыкание.

— Один раз!

— Два раза, — сказал Тейлз, и в его голосе впервые за утро мелькнула тень улыбки. — Второй раз я промолчал.

Соник всплеснул руками.

— Вот! Видите! Он уже шутит. Значит, точно выйдет на сцену.

Салли перевела взгляд с одного на другого, потом на Тейлза.

— Давай так. Посмотрим на тебя через десять дней. Если синяк сойдёт — ты с нами. Если нет — ты за пультом, и это не обсуждается. Идёт?

Тейлз помолчал. Потом кивнул.

— Идёт.

Наклз отлепился от стены и подошёл к нему.

— Ты уже сказал «я буду играть». В прошлый раз. Помнишь?

— Помню.

— Вот и держись за это.

Тейлз поднял глаза. И кивнул уже увереннее.

Вечером, когда гараж опустел, Тейлз задержался. Он подошёл к зеркалу, висевшему на стене, и долго смотрел на своё отражение. Синяк желтел, но почти не болел. Он осторожно коснулся пальцем скулы.

Десять дней. Он справится. Он должен.

А где-то на другом конце города Фиона стояла у окна и тоже смотрела на своё отражение. На тумбочке рядом лежал маленький медный цветок. Она протянула руку, коснулась лепестков — и отдёрнула пальцы, словно обожглась. Но огонёк в сердцевине не горел. Он ждал темноты.

В «Тёмном круге» было тихо — насколько вообще может быть тихо в клубе, где даже стены, кажется, впитали запах дыма и басов. После концерта прошло несколько часов, зал опустел, охранник дремал у входа, и только в гримёрке всё ещё горел свет. Скордж сидел на диване, вытянув ноги, и лениво крутил в пальцах всё тот же медиатор. Фиона стояла у зеркала и расчёсывала волосы — медленно, размеренно, словно ничего не произошло.

— Ты сегодня молчаливый, — заметила она, не оборачиваясь. — Даже для себя.

— Просто не о чем говорить.

— Правда? А мне показалось, тебе есть что сказать.

Скордж перестал крутить медиатор. Фиона поймала его взгляд в зеркале.

— Я слышала, ты навещал технаря, — сказала она нейтральным тоном. — После концерта.

— Дошли слухи?

— У меня есть источники.

— Это не «навещал». Это был разговор. Мужской.

— С тремя на одного? Очень по-мужски.

Скордж резко поднялся. Медиатор звякнул, упав на пол. Он шагнул к ней — не вплотную, но достаточно, чтобы она перестала водить расчёской.

— Тебя это волнует? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, чего Фиона не слышала раньше.

— Меня волнует, что ты ведёшь себя как идиот, — она отложила расчёску. — Зачем ты это сделал?

— Он крутится вокруг тебя. Ты думаешь, я слепой? Ты зовёшь его на концерты, ты с ним гуляешь, ты пришла к нему после...

— Откуда ты знаешь, что я пришла?

— У меня тоже есть источники.

Они стояли друг напротив друга. Фиона не отводила взгляд. Скордж — тоже. И в этом взгляде смешалось всё: злость, ревность, старая привычка быть рядом и странное, невысказанное притяжение, которое они оба никогда не называли вслух.

— Ревнуешь, — произнесла она медленно. — Ты ревнуешь.

— Я? — он хмыкнул. — Скажешь тоже.

— Тогда зачем ты его тронул?

— Потому что он никто! — вырвалось у Скорджа громче, чем он хотел. — Он мелкий технарь из группы, которую даже на нормальные площадки не пускают! А ты носишься с ним, как будто он что-то значит!

Фиона молчала. Ей нравилось видеть его таким — выбитым из колеи, почти настоящим. Вот оно. То, чего она добивалась. Ревность. Живая, горячая, неприкрытая.

— Он ничего не значит, — сказала она тихо. — Просто... с ним легко. Он не играет.

— А я играю?

— Ты всегда играешь.

Скордж отступил на шаг. Провёл ладонью по лицу, убирая волосы со лба. Медиатор так и лежал на полу — он даже не заметил.

— Делай что хочешь, — бросил он. — Мне плевать.

— Конечно, — Фиона подобрала расчёску и снова повернулась к зеркалу. — Именно поэтому ты так разозлился.

Он не ответил. Подхватил куртку и вышел, хлопнув дверью.

Фиона осталась одна. Она смотрела в зеркало, но видела не себя. Она видела этого мальчишку — Тео, который назвал ей своё настоящее имя. Который смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Который поверил каждому её слову. Ей было жаль его. Чуть-чуть. Но этого «чуть-чуть» было недостаточно, чтобы остановиться.

Она достала телефон и набрала короткое сообщение: «Завтра в сквере? Там хороший кофе».

Ответ пришёл почти сразу: «Да! Конечно! Я приду».

Фиона убрала телефон в карман и выключила свет. Игра продолжалась. И ставки росли.

Поздно вечером Тейлз сидел в гараже и смотрел на телефон. Сообщение от неё всё ещё светилось на экране. Он перечитал его трижды, хотя там было всего несколько слов. Сердце колотилось где-то в горле. Она написала. Сама. Значит, он ей правда небезразличен. Значит, всё, что она говорила — про Скорджа, про страх, про «он считает меня своей вещью» — правда.

Он не думал о том, что будет завтра. Не думал о синяке, который почти сошёл. Не думал о фестивале. Он думал только о ней.

Репетиционная база встретила их запахом пыли и старого дерева. Салли отперла дверь главного зала и вошла первой, привычным жестом проведя пальцем по выключателю. Свет залил сцену, пустые кресла, знакомые облезлые стены. Всё было так же, как несколько недель назад. И в то же время — иначе. Потому что теперь они были не просто дуэтом, не просто «группой без названия». Они были «Темпом».

— Давно мы здесь не были, — сказал Соник, входя следом и оглядываясь.

— С последней репетиции перед концертом, — кивнул Наклз. Он уже шёл к своей барабанной установке — старой, видавшей виды, но любовно настроенной.

— А почему мы вообще перестали здесь репетировать? — спросил Тейлз, ставя синтезатор на привычное место.

Салли прошла к краю сцены и обернулась. Сегодня она была без кружки — что случалось редко и означало серьёзный разговор.

— Потому что я боялась, — сказала она просто. — После того, как мы заявили о себе, после Стерлинга, после того, как начали пропадать площадки... я решила, что чем меньше мы светимся в одном месте, тем лучше. Гараж казался безопаснее. Тихое место, о котором мало кто знает.

— Но теперь мы вернулись, — заметила Эми, оглядывая зал.

— Теперь — да. Потому что мы заявили заявку на фестиваль. Эггман и так знает, где мы. Прятаться больше нет смысла. А репетировать впятером в гараже... сами видите. Тесно. Шумно. И чайник там работает от аккумулятора.

Соник усмехнулся.

— Вот это аргумент. Чайник.

— Это главный аргумент, — отрезала Салли. — Короче. Мы возвращаемся сюда. Это наша база. Наша сцена. И мы будем готовиться здесь. Как группа. Как «Темп».

Эми улыбнулась. Наклз кивнул. Тейлз провёл ладонью по клавишам синтезатора — инструмент был дома. И он тоже был дома.

— Ну что, — сказал Соник, вскидывая гитару на плечо. — В темпе «энергично»?

— В темпе «мощно», — отозвался Наклз, поднимая палочки.

— В темпе «технично», — эхом подхватил Тейлз.

Эми мягко добавила:

— В темпе «вместе».

И они заиграли.

Репетиция прошла на подъёме. Салли гоняла их до седьмого пота, но никто не жаловался. После долгих дней неопределённости, после отказов и тревог снова играть — да ещё в родных стенах — было как глоток свежего воздуха. Они прогоняли программу для фестиваля: три трека, включая новую версию «Green Hill» с вокалом Эми. К концу все выдохлись, но были довольны.

— Завтра продолжаем, — объявила Салли, выключая свет. — Всем отдохнуть.

Соник подхватил гитару, Наклз накинул куртку, Эми собрала карандаши. Тейлз замешкался у синтезатора. Он ждал, пока все выйдут, чтобы незаметно проверить телефон. Сообщение от неё уже висело на экране: «Сегодня, в сквере? Я помню, что мы договаривались». Сердце пропустило удар.

— Ты идёшь? — окликнула его Эми от двери.

— Да, сейчас. Только... тут контакт отошёл. Я догоню.

Эми на секунду задержала взгляд, но ничего не сказала и вышла. Тейлз подождал, пока шаги стихнут, и быстро набрал ответ: «Буду».

Сквер встретил его прохладой и запахом мокрой листвы. Фиона ждала на скамейке у фонтана — на той самой, о которой писала. Сегодня она была одета не в обычную чёрную кожу, а во что-то более мягкое, почти домашнее. Тёмно-зелёный свитер с высоким горлом, распущенные волосы, минимум косметики. Она выглядела иначе. Более настоящей.

— Привет, — сказала она, заметив его.

— Привет.

Тейлз сел рядом, стараясь не показывать, как сильно волнуется. Фиона повернулась к нему, и в её глазах заплясали знакомые искорки.

— Ты сегодня какой-то... взъерошенный, — заметила она. — Репетиция была тяжёлая?

— Немного. Мы готовимся к фестивалю.

— Фестиваль — это серьёзно. Значит, мне повезло, что ты нашёл для меня время.

— Я всегда найду, — выпалил он и тут же осёкся, чувствуя, как краснеет.

Фиона улыбнулась. Не холодно, не оценивающе — мягко. Почти тепло.

— Ты знаешь, Тео... — начала она, и от звука его настоящего имени у него снова перехватило дыхание, — чем больше я с тобой общаюсь, тем больше мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

— Я... я обычный.

— Обычные люди не дарят девушкам светящиеся цветы, — она чуть наклонилась к нему. — Обычные не называют свои настоящие имена первым встречным. Ты не обычный. Ты интересный. Очень.

Тейлз почувствовал, как горят уши. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Фиона чуть подалась вперёд, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров.

— Знаешь, — прошептала она, — я бы хотела узнать тебя получше. Поближе. Не здесь. Где-нибудь, где нам никто не помешает.

Сердце Тейлза пропустило удар. Потом ещё один.

— Что ты имеешь в виду? — выдавил он.

— То, что сказала. Ты мне нравишься. И я хочу быть с тобой. Ближе.

Она провела кончиками пальцев по его руке — от запястья до локтя. Жест был лёгким, но Тейлза прошибло током.

— Ты... ты серьёзно?

— А ты как думаешь?

Он думал. Вернее, пытался думать. Но в голове был туман. Фиона сидела так близко, смотрела так прямо, говорила такие вещи. Она хотела быть с ним. Ближе. Узнать получше. Он не знал, что ответить. Не знал, куда девать руки. Не знал, как дышать.

— Я... я тоже, — пробормотал он. — То есть... я хочу. С тобой. Ближе.

Она улыбнулась. На этот раз в улыбке мелькнуло что-то довольное, но Тейлз этого не заметил. Он вообще мало что замечал.

— Тогда, может, завтра? — спросила она. — У меня как раз свободный вечер.

— Завтра, — эхом повторил он. — Да. Завтра.

— Вот и договорились. А сейчас — тебе пора. Ты устал, я вижу. Иди отдыхай, Тео. Завтра тебе понадобятся силы.

Она поднялась, поправила волосы и, не оборачиваясь, зашагала прочь. Тейлз остался на скамейке, всё ещё чувствуя прикосновение её пальцев к своей руке.

Он не думал о том, что завтра — репетиция. Не думал о группе. Не думал ни о чём, кроме неё. Она хочет быть с ним. Ближе.

Утро репетиции началось как обычно — с разминки. Соник настраивал гитару, Наклз разминал плечи за барабанами, Эми раскладывала скетчбук на привычном месте, а Тейлз проверял соединения синтезатора. Салли стояла у стены с неизменной кружкой и просматривала расписание на планшете.

— Прогоняем программу дважды, — объявила она. — Сначала по частям, потом целиком. Времени всё меньше.

Никто не спорил. После возвращения на базу репетиции обрели новый ритм — чёткий, собранный, почти концертный. Фестиваль приближался, и каждый это чувствовал.

Они начали с первого трека. Соник взял вступительный аккорд, Наклз повёл ритм, Тейлз вплёл синтезатор — и музыка полилась. Всё шло ровно, пока на середине второго куплета Тейлз не сбился. Не сильно — просто одна нота ушла чуть позже, чем нужно. Наклз заметил это сразу. Он бросил взгляд на Тейлза и увидел, как тот, вместо того чтобы смотреть на клавиши, косится на телефон, лежащий на краю синтезатора.

Экран светился. Сообщение. Короткое, но Тейлз, прочитав его, покраснел так, что уши запылали.

— Стоп, — сказал Наклз, и все замерли. — Тео. Ты в порядке?

— Да! Да, я... просто...

Соник, почуяв неладное, отложил гитару и в три шага оказался рядом с синтезатором. Заглянул в телефон — быстрее, чем Тейлз успел отдёрнуть руку.

— О-о-о, — протянул он с широченной улыбкой. — «Буду ждать тебя с нетерпением». И смайлик с сердечком. Тейлз, ты что, на свидание собрался?

— Это не... это не то, что ты думаешь! — Тейлз попытался выхватить телефон, но Соник ловко увернулся.

— Нет, это именно то, что я думаю. Наклз, ты только посмотри. Наш Тео — сердцеед.

— Дай сюда, — Наклз взял телефон, прочитал сообщение и чуть заметно хмыкнул. — Смайлик с сердечком. Серьёзно.

— Я же говорю! — Соник хлопнул Тейлза по плечу. — Сначала цветы, потом сердечки. Ты быстро растёшь.

— Ребята, хватит, — попыталась вмешаться Эми, но её голос потонул в смехе Соника.

— Нет, ты только подумай, — продолжал тот. — Наш тихий, стеснительный Тео, который ещё месяц назад краснел от взгляда любой девушки, теперь получает сообщения со смайликами!

— И отвечает на них во время репетиции, — добавил Наклз.

— Это случайно! Я не специально!

— Конечно, — Соник подмигнул. — Мы верим. Правда, Наклз?

— Ага.

Тейлз уже не знал, куда деваться. Он покраснел до корней волос, но в уголках губ дрожала улыбка. Смех Соника был заразительным, и даже Наклз, казалось, чуть смягчился. Эми покачала головой, но тоже невольно улыбнулась.

Салли наблюдала за этой сценой, скрестив руки. Она не смеялась. Что-то в этом сообщении её насторожило. Фиона. Это наверняка была она. А если Фиона пишет Тейлзу во время их репетиции, значит, она знает, когда они репетируют. И если она знает, то может знать и Скордж. А опыт подсказывал: где Скордж, там проблемы.

Она дождалась, пока парни немного успокоятся, и подозвала Наклза.

— Маркус, можно тебя на минутку?

Они отошли в сторону. Салли говорила тихо, почти шёпотом:

— Это сообщение. Я думаю, это Фиона. А если это Фиона, то Скордж может быть где-то рядом. Я не хочу, чтобы Тейлз снова пострадал. Присмотри за ним, хорошо? После репетиции. И если что — звони.

Наклз посмотрел на неё. В его глазах не было вопросов.

— Присмотрю.

— Я знаю, что могу на тебя положиться.

Он кивнул и вернулся к барабанам.

Салли выдохнула и уже собиралась объявить перерыв, когда её собственный телефон завибрировал в кармане.

Незнакомый номер.

Она нахмурилась. Обычно она не брала трубку с незнакомых номеров — слишком много спама, слишком много пустых предложений. Но сегодня что-то её дёрнуло.

— Слушаю.

В трубке повисла тишина — такая густая, что Салли почувствовала, как холодок пробежал по спине. А потом раздался голос. Вкрадчивый, спокойный, почти ласковый:

— Добрый день, госпожа Вудс. Или предпочитаете «Салли»?

Глаза Салли округлились. Зрачки сузились. Она узнала этот голос — хотя никогда не слышала его вживую. Только в кошмарах, которые гнала от себя последние месяцы.

— Надеюсь, я не отвлекаю вас от важных дел. Моё имя Эггман. Думаю, вы слышали обо мне.

Кружка в руке Салли дрогнула. Она смотрела на своих ребят, которые всё ещё пересмеивались в другом конце зала, и понимала: игра только что перешла на новый уровень.

Тишина после слов Эггмана повисла в зале — Салли чувствовала её кожей. Ребята ещё пересмеивались в другом конце, не подозревая, что только что случилось. Она заставила себя ответить спокойно, почти вежливо, и разговор, к счастью, оказался коротким — Эггман не требовал немедленных решений, он просто хотел, чтобы она знала: он рядом.

Положив трубку, Салли несколько секунд стояла неподвижно. Потом глубоко вздохнула, заставила лицо принять обычное выражение и повернулась к группе.

— Перерыв окончен. Продолжаем.

Соник, всё ещё улыбаясь после подколок над Тейлзом, подхватил гитару. Наклз сел за барабаны. Тейлз, красный как свёкла, занял место за синтезатором. Эми перевернула страницу скетчбука. Никто не заметил, как дрогнули пальцы Салли, когда она подносила кружку к губам.

Свидание — если это можно было так назвать — Фиона назначила там же, в сквере. Но сегодня она не сидела на скамейке. Она стояла у фонтана, и когда Тейлз подошёл, обернулась с той самой улыбкой, от которой у него каждый раз перехватывало дыхание.

— Не опоздал. Молодец.

— Я... я не опаздываю. Почти никогда.

— Значит, я тебя хорошо мотивирую.

Она шагнула ближе. Сегодня на ней была та же чёрная куртка, что и всегда, но под ней — что-то светлое, с открытыми плечами. Янтарный кулон поблёскивал на шее. Она выглядела иначе, чем на сцене. Мягче. Ближе.

— Ты вчера сказала... про то, чтобы узнать меня получше, — начал он, волнуясь.

— Сказала.

— И что ты имела в виду?

Фиона чуть наклонила голову, разглядывая его. Её взгляд скользнул по его лицу, по синяку, который почти сошёл, по воротнику толстовки.

— То, что сказала. Ты мне интересен, Тео. Очень. И я устала притворяться, что это не так.

— Но... я думал, ты со Скорджем. Что вы...

— Я же тебе говорила. Он думает, что я его. Но это не так. — Она коснулась его руки — на этот раз дольше, чем обычно. Пальцы задержались на запястье. — У нас с ним ничего нет. Ничего настоящего. А с тобой...

Она замолчала, словно подбирая слова. Тейлз не дышал.

— С тобой мне спокойно. Ты не пытаешься казаться. Ты просто... ты. И это притягивает. Сильно.

Её рука скользнула выше — от запястья к локтю. Тейлз почувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Фиона... — прошептал он.

— Что?

— Я... я не знаю, что говорить.

— А ты не говори. — Она шагнула ещё ближе, и теперь их разделяло всего несколько сантиметров. От неё пахло горькими духами и теплом. — Иногда слова не нужны.

Она положила ладонь ему на грудь — туда, где бешено колотилось сердце. Тейлз замер. Весь мир сузился до этой точки. До её руки. До её глаз.

— У тебя сердце стучит, — прошептала она. — Быстро-быстро. Ты боишься?

— Нет. То есть... да. Немного.

— Не бойся. Я тебя не обижу.

Её лицо было совсем близко. Тейлз чувствовал её дыхание. Он закрыл глаза — просто потому, что не знал, что ещё делать. И тут же её губы коснулись его щеки. Легко. Почти невесомо. Но этого хватило, чтобы его сердце пропустило удар.

— Вот видишь, — прошептала она, отстраняясь. — Ничего страшного.

— Я... да. Ничего.

— В следующий раз будет больше. Обещаю.

Она отступила на шаг, поправила волосы. В её глазах горел всё тот же довольный огонёк, но Тейлз, даже если бы и заметил его, не придал бы значения. Он всё ещё чувствовал её губы на своей щеке.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра, — выдохнул он.

— Тогда до встречи, Тео.

И ушла. Тейлз остался у фонтана, прижимая руку к груди. Он не знал, что завтра — финальная репетиция перед фестивалем. Не знал, что Наклз, стоявший в тени деревьев на другой стороне сквера, видел всё. Не знал, что Салли только что говорила с человеком, который, возможно, хочет уничтожить их всех.

Он знал только одно: она коснулась его. По-настоящему. И хочет большего.

Квартира встретила Салли тишиной. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд стояла неподвижно, прижимая сумку к груди. В репетиционной она держалась — перед ребятами, перед Наклзом, перед Тейлзом, который всё ещё улыбался после их подколок. Но теперь, в пустой квартире, держаться было не перед кем.

Она прошла на кухню, включила чайник, достала кружку. Руки двигались на автомате. Мысли были далеко — там, в телефонной трубке, где до сих пор звучал этот голос.

«Добрый день, госпожа Вудс. Или предпочитаете "Салли"? Надеюсь, я не отвлекаю вас от важных дел. Моё имя Эггман. Думаю, вы слышали обо мне».

Она слышала. Конечно, слышала. Каждый продюсер в этом городе слышал об Эггмане. Кто-то — как о легенде, кто-то — как о страшилке. Но никто не рассказывал, каково это — услышать его голос в собственной трубке. Вкрадчивый. Спокойный. Почти дружелюбный.

Он говорил недолго. Никаких прямых угроз — только намёки. Что он «с интересом наблюдает за ростом её группы». Что «Темп» — «очень перспективный проект». Что жаль, что площадки закрываются одна за другой, но «в этом бизнесе, знаете ли, без связей никуда». И напоследок — «надеюсь, мы ещё поговорим, когда вы будете готовы обсудить условия».

Чайник закипел и выключился. Салли не пошевелилась. Она смотрела в окно, на тёмные крыши, на редкие огни, и чувствовала, как внутри разливается холод. Не гнев. Не злость. Страх.

Страх, что она не справится. Что Эггман в любой момент может отнять у неё всё, что она построила. Что площадки продолжат закрываться, фестиваль — последний шанс, и если он сорвётся — что тогда? Обратно в менеджеры? Кем работать? Она вложила в эту базу всё, что у неё было. Деньги, время, душу. И главное — людей. Соника, который поверил в неё, потому что Эми верила. Наклза, который увидел в ней прямоту. Тейлза, который перестал прятаться. Эми, которая только начала петь.

Что она скажет им, если завтра всё рухнет?

Салли опустилась на стул. Кружка стояла нетронутой. Чай остыл. Она закрыла лицо руками и впервые за долгое время позволила себе просто сидеть в тишине. Не анализировать. Не планировать. Не держать лицо.

Она вспомнила, как когда-то подарила себе кружку «Лучшему продюсеру», потому что больше было некому. Как сидела в пустом кабинете и ждала, что кто-нибудь придёт. Как пришли они — один за другим, смешные, талантливые, живые. Как они стали группой. Как она назвала их семьёй.

А теперь человек, который разрушил десятки таких групп, позвонил ей лично.

«Надеюсь, мы ещё поговорим».

Салли подняла голову. Взяла кружку. Чай был ледяным, но она сделала глоток. Поморщилась — как всегда, когда чай остывал. А потом вдруг тихо рассмеялась. Потому что остывший чай был единственным, что сегодня оставалось нормальным. Единственным, что не изменилось.

Она встала, вылила остатки в раковину и налила свежий. Горячий. Обжигающий. Она знала, что делать. Завтра она ничего не скажет ребятам. Не сейчас. Не перед фестивалем. Они должны выйти на сцену без груза её страха. А она — она справится. Как справлялась всегда.

Салли взяла кружку, подошла к окну и посмотрела на тёмный город. Где-то там, в своём кабинете, Эггман, наверное, уже забыл об этом разговоре. А она — нет. Но она не сломается. Не сейчас. Не после всего.

Потому что она — Салли. И она не одна. Просто сегодня ночью ей показалось иначе.

Финальная репетиция перед фестивалем оказалась короткой. Не потому, что кто-то ленился или фальшивил, а потому, что всё звучало так, как должно. После двух недель плотной работы программа легла ровно, без сучка и задоринки. Соник больше не спешил, Наклз не давил, Тейлз не отвлекался на телефон, а Эми выводила верхние ноты так чисто, что Салли, стоявшая у стены, на мгновение закрыла глаза и просто слушала.

— Стоп, — сказала она, когда третий трек закончился. — Достаточно.

— Достаточно? — переспросил Соник. — Мы же только начали.

— Вы звучите. Больше не нужно. Отдыхайте. Завтра — генеральный прогон.

— А сегодня? — спросила Эми, откладывая скетчбук.

— Сегодня, — Салли помедлила, подбирая слова, — у нас небольшое путешествие. Я хочу вас кое с кем познакомить.

Такси высадило их на тихой улочке в спальном районе. Дома здесь были старые, но ухоженные, с палисадниками и мансардами. Салли шла первой, уверенно, но внутри всё ещё звенел вчерашний разговор. Она никому не сказала о звонке Эггмана — только Николь. И только ей она могла сейчас довериться.

Дверь открылась прежде, чем Салли успела нажать на звонок.

— Проходите, — раздался спокойный голос.

Николь была невысокой, с длинными чёрными волосами, разделёнными идеально ровным пробором. Зелёные глаза смотрели внимательно и чуть прищуренно — так, словно она постоянно анализировала увиденное. Одета она была в свободную домашнюю тунику фиолетового цвета. В ухе поблёскивал маленький наушник.

— Никки, — выдохнула Салли, и в её голосе прозвучало облегчение. — Спасибо, что согласилась.

— Ты же знаешь, я не отказываю, — Николь чуть улыбнулась и перевела взгляд на группу. — Это они?

— Это они.

Николь обвела глазами вошедших. Соник с гитарой за спиной, Наклз с вечно настороженным взглядом, Эми с неизменным скетчбуком. А потом её взгляд упал на Тейлза, который мялся позади.

— А это, должно быть, тот самый мальчуган, о котором ты говорила, когда только начинала работать на базе? — спросила Николь, чуть склонив голову.

Салли слабо улыбнулась.

— Он самый. Тогда он прятался в каморке и ронял отвёртки. Теперь играет с ними.

— Я не ронял, — пробормотал Тейлз. — То есть ронял, но...

— Всё в порядке, — мягко перебила Николь. — Я рада, что ты выбрался из той каморки.

Тейлз покраснел и замолчал.

— Проходите в гостиную, — пригласила Николь. — Чай на столе. Я пока закончу кое-что за компьютером.

Пока Николь работала, Салли повернулась к своим.

— Николь — музыкант. Довольно известный в интернете, но без продюсера. Анонимный. Она пишет электронику и выкладывает под псевдонимом. В её направлении можно обойтись без контрактов и лейблов — достаточно хорошего звука и подключения к сети.

— Круто, — сказал Соник, оглядывая комнату, заставленную аппаратурой. — То есть она сама себе продюсер?

— По сути — да.

— А я бы так не смог, да? — он усмехнулся. — Ну, играть на улице и в интернете — разные вещи. Меня бы никто не услышал без нормальной площадки. Без Салли, без вас.

— Тебя и на улице слышали, — тихо сказала Эми. — Просто теперь слышат больше.

Соник ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули.

Салли продолжила:

— А пришли мы к Николь вот зачем. У неё есть выходы на людей, которые занимаются фестивалями. Хозяева площадок, организаторы. Она может пригласить их на «Открытый звук». Если они придут и увидят нас — это будет шанс. Настоящий шанс выбраться из той ямы, куда нас толкает Эггман.

— Значит, это не просто выступление, — медленно произнёс Наклз. — Это смотрины.

— Можно сказать и так.

— Мы не подведём, — сказал Тейлз. В его голосе не было колебаний.

В гостиную вернулась Николь с ноутбуком в руках. Она села в кресло и посмотрела на группу.

— Я отправила приглашения троим организаторам. Двое уже ответили. Придут. Третий пока думает. Но двое — это уже хорошо.

— Спасибо, Никки, — сказала Салли.

— Не за что. Ты бы сделала для меня то же самое.

Николь перевела взгляд на группу, задержалась на каждом.

— Вы ей доверяете? — спросила она вдруг.

— Да, — ответил Соник без колебаний.

— Да, — эхом отозвались остальные.

Николь кивнула.

— Тогда у вас всё получится.

Парк встретил их солнцем и гулом голосов. Сцена была установлена прямо под открытым небом — невысокая, обшитая деревом, с парой колонок по бокам и скромным световым оборудованием, которое сейчас, при дневном свете, было почти не видно. Вокруг сцены уже собирались люди: кто-то с гитарой в чехле, кто-то с камерой, кто-то просто с бутылкой воды и желанием послушать живую музыку.

«Открытый звук» был фестивалем без хозяев. Никаких лейблов, никаких спонсоров, никаких Эггманов. Только сцена, только музыканты, только зрители. И сегодня здесь были они — «Темп».

За кулисами — если можно было так назвать брезентовый навес позади сцены — царила особая, предконцертная тишина. Соник стоял, прислонившись спиной к опорному столбу, и смотрел на сцену. Гитара висела на плече. Он не нервничал — он был дома. Наклз разминал плечи, привычно сжимая и разжимая кулаки. Тейлз проверял настройки синтезатора в последний раз, хотя проверил их уже трижды. Эми стояла чуть поодаль, прижимая к груди скетчбук — она всё ещё не могла привыкнуть, что её голос теперь звучит со сцены.

Салли отошла в сторону, туда, где кончался навес и начиналась трава. Она не хотела стоять рядом с ними перед выходом — боялась, что волнение передастся. А она волновалась. Не за музыку — за всё остальное. За людей, которых Николь пригласила. За тех, кто, возможно, уже здесь и наблюдает. За будущее, которое сегодня решится.

— Готовы? — спросила она, обернувшись.

— Всегда, — ответил Соник.

— В темпе «энергично»? — Тейлз слабо улыбнулся.

— В темпе «мощно», — отозвался Наклз.

— В темпе «технично», — закончил Соник и подмигнул Тейлзу.

Эми мягко добавила:

— В темпе «вместе».

И они вышли на свет.

Первый трек ударил в парк, как волна. Соник играл — не быстро, не дёргано, а так, как научился за эти недели: слушая остальных. Наклз держал ритм, ровный и тяжёлый, как сердцебиение земли. Тейлз вёл мелодию синтезатора — воздушную, прозрачную, ту самую, что когда-то прятал в каморке. А Эми пела. Негромко, но так чисто, что люди, проходившие мимо, останавливались. Сначала один. Потом ещё двое. Потом целая группа — подростки с рюкзаками, молодая пара с ребёнком, мужчина в деловом костюме, который, кажется, просто шёл через парк на обед.

Ко второму треку перед сценой собралась уже приличная толпа.

«Green Hill» зазвучала по-новому. Не так, как на первом концерте в «Изумруде», не так, как на репетициях. Здесь, под открытым небом, она была другой — свободнее, шире. Соник улыбался, не переставая играть. Наклз отбивал ритм, закрыв глаза. Тейлз больше не смотрел на клавиши — он смотрел на группу. Эми выводила верхние ноты, и в её голосе не было больше страха. Только свет.

Салли стояла в отдалении, скрестив руки. Она не улыбалась — пока. Она сканировала толпу, выискивая знакомые лица. Где-то там, у края сцены, стояли двое, которых пригласила Николь. Салли заметила их — один что-то записывал в телефоне, вторая просто слушала, закрыв глаза. Это было хорошо. Это было то, ради чего они здесь.

Третий трек закончился под аплодисменты — не оглушительные, но искренние. Люди хлопали, свистели, кто-то крикнул «Молодцы!». Соник подошёл к микрофону и сказал то, что говорил всегда:

— Мы — «Темп». Спасибо, что слушали.

И отошёл, давая музыке закончиться самой.

После выступления группа собралась у навеса, тяжело дыша, но сияя. Эми обмахивалась скетчбуком. Тейлз пил воду, и руки у него почти не дрожали. Наклз молчал, но в его молчании было удовлетворение. Соник снял гитару и выдохнул.

— Кажется, получилось, — сказал он.

— Получилось, — подтвердила Эми.

— Технично, — добавил Тейлз, и все рассмеялись.

Салли стояла чуть поодаль, когда к ней подошла незнакомка. Высокая, с длинными светлыми волосами, убранными в небрежный хвост, и яркими бирюзовыми глазами. Одета она была в распахнутую фиолетовую куртку с длинными рукавами, под которой виднелся чёрный топ на бретелях, открывавший полоску живота над широким белым ремнём. Светлые брюки, длинные белые перчатки и высокие каблуки завершали образ — одновременно элегантный и дерзкий. На носу сидели тёмные очки, хотя солнце уже клонилось к вечеру.

— Неплохо выступают, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Особенно та девочка с розовыми волосами. У неё хороший голос.

Салли повернулась к ней, оценивая. Незнакомка не смотрела на сцену — она смотрела прямо на Салли.

— Спасибо, — осторожно ответила Салли. — Я их продюсер.

— Знаю. Я тоже продюсер. Руж. Моя группа сегодня не выступает, мы здесь в качестве гостей.

Салли чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить. Имя было смутно знакомым.

— И какая у вас группа?

— «Картель», — ответила Руж с лёгкой усмешкой. — Мы не так давно в городе. Но мы наслышаны о вас. О вашем противостоянии с Эггманом.

— Это не противостояние, — быстро сказала Салли. — Просто...

— Просто вы не хотите продаваться, — перебила Руж. Её тон был понимающим, почти дружеским. — Я в курсе. И, честно говоря, впечатлена. Мало кто решается.

Салли ничего не ответила. Руж выдержала паузу, потом чуть склонила голову, разглядывая её.

— Ладно, не буду отвлекать. Удачи вам, сладенькие. Сегодня вы звучали хорошо. Может, когда-нибудь и пересечёмся.

Она развернулась и неторопливо зашагала прочь — высокая, плавная, не оглядываясь. Салли проводила её взглядом и только тут заметила, что у края парка, в тени деревьев, стояли двое. Высокий парень с короткими тёмными волосами, в чёрной ветровке, скрестив руки на груди. И рядом с ним — кто-то третий, мощный, широкоплечий, с непроницаемым выражением лица.

Шедоу даже не посмотрел в сторону сцены. Он смотрел на Руж, которая приближалась к ним. А когда она подошла, все трое развернулись и скрылись за деревьями.

Салли долго стояла, глядя им вслед. В голове крутилось только что услышанное имя. «Картель». И ещё это слово — «пересечёмся». Это было не обещание. Это было предупреждение.

Парк постепенно пустел. Фестиваль ещё не закончился — где-то на главной сцене играла очередная группа, — но люди уже расходились, унося с собой пустые стаканчики, свёрнутые пледы и обрывки мелодий. Солнце клонилось к вечеру, и длинные тени деревьев ложились на траву.

«Темп» собрался у брезентового навеса. Инструменты были убраны, напряжение схлынуло, и теперь на его место приходила приятная усталость. Соник сидел на траве, вытянув ноги в красных кедах. Наклз стоял рядом, молча глядя на сцену. Тейлз протирал клавиши синтезатора — привычка, от которой он, кажется, никогда не избавится. Эми листала скетчбук, но карандаш лежал без движения. Салли стояла чуть в стороне и смотрела в телефоны — те самые люди, ради которых всё затевалось, должны были подойти с минуты на минуту.

И они подошли.

Их было двое. Первый — невысокий, с короткой стрижкой и цепким взглядом человека, который привык оценивать. Второй — женщина лет тридцати пяти, в тёмно-синем пиджаке, с планшетом в руке. Оба выглядели так, словно пришли не на концерт, а на деловую встречу. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Госпожа Вудс? — спросил невысокий, протягивая руку. — Я Данте. Это моя коллега, Риз. Мы от «Изумруда» и «Неонового зала». Николь передала нам приглашение.

— Рада познакомиться, — Салли пожала руку сначала ему, потом Риз. Голос звучал ровно, профессионально, но внутри всё сжалось. «Изумруд» и «Неоновый зал» — те самые площадки, которые им отказали. Те самые, что испугались Эггмана.

— Мы слышали выступление, — продолжил Данте. — И, честно говоря, я рад, что Николь нас вытащила. В прошлый раз, когда мы отменили ваш концерт, это было... скажем так, не моё решение.

— А чьё? — спросила Салли.

Данте помедлил.

— Наверху. Люди, которые имеют вес. Вы, думаю, знаете, о ком я.

Салли кивнула. Эггман. Конечно.

— Но сегодня, — он обвёл взглядом сцену, парк, музыкантов, — я вижу группу. Не просто набор талантов, а группу. Со своим звуком, со своим лицом. Это редкость.

Риз, до этого молчавшая, добавила:

— «Неоновый зал» заинтересован. Мы не можем обещать вам слот прямо сейчас — нужно обсудить детали, даты, формат. Но мы хотим с вами работать.

Салли почувствовала, как что-то внутри медленно отпускает. Не победа. Ещё нет. Но первый шаг к ней.

— Спасибо, — сказала она. — Мы готовы обсуждать.

Данте чуть улыбнулся.

— Вот и отлично. Тогда на неделе созвонимся. И, госпожа Вудс...

— Да?

— Не дайте ему опять всё испортить.

Салли выдержала его взгляд.

— Не дам.

Они попрощались и ушли. Салли повернулась к группе. Соник уже поднялся с травы и смотрел на неё.

— Что? — спросил он.

— «Изумруд» и «Неоновый зал». Хотят работать с нами.

Повисла пауза. А потом Соник широко улыбнулся.

— Я же говорил.

— Что ты говорил? — спросил Тейлз.

— Что улица — это моё. Но сцена, кажется, тоже.

Эми тихо рассмеялась, прижимая скетчбук к груди. Наклз кивнул — коротко, одобрительно. Тейлз отложил тряпку и посмотрел на синтезатор так, словно только что понял: они сделали это.

Салли стояла рядом, впитывая этот момент. Где-то далеко, в офисе «Эггман Индастриз», её враг, наверное, ещё не знал, что сегодня произошло. Но он узнает. Обязательно узнает. А она будет готова.

— Завтра репетиция, — сказала она. — Но сначала — отдохнуть. Все заслужили.

— В темпе «вместе»? — тихо спросила Эми.

— В темпе «вместе», — подтвердила Салли.

И они пошли к выходу из парка — пятеро человек, одна группа, одна семья. А где-то в тени деревьев, на другой стороне поляны, три фигуры всё ещё стояли и смотрели им вслед.

За три дня до этого, вечером после концерта в «Тёмном круге», Скордж и Фиона сидели в гримёрке вдвоём. Концерт прошёл как обычно — громко, грязно, красиво. Но сегодня что-то изменилось. Скордж не крутил медиатор. Не закидывал ноги на стол. Он сидел напротив неё и смотрел. Прямо. Без обычной ленивой усмешки.

— Ты сегодня хорошо пела, — сказал он.

— Я всегда хорошо пою.

— Знаю. Но сегодня — особенно.

Фиона подняла бровь. Она сидела у зеркала и расчёсывала волосы — медленно, размеренно. В зеркале отражалась половина её лица и его фигура на диване.

— Комплименты? От тебя? — она усмехнулась. — Что-то новое.

— Может, я решил попробовать.

Он поднялся, подошёл к ней сзади и положил руки на плечи. Фиона замерла на секунду — всего на секунду, — но он почувствовал. И улыбнулся.

— Знаешь, Фи, — произнёс он, наклоняясь к её уху, — я тут подумал. Мы с тобой давно вместе. И на сцене, и... не только.

— Мы не вместе, — напомнила она, но в голосе не было холода.

— Может, пора это исправить?

Он развернул её к себе — не грубо, не настойчиво, а так, как умел только он: словно всё уже решено, и ей остаётся только согласиться. Фиона смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: удовлетворение от того, что план сработал, и странное, неожиданное тепло. Она добилась, чего хотела. Скордж смотрел на неё. Только на неё. Никакой Рози. Никаких фанаток. Она.

— Может, и пора, — прошептала она.

Он усмехнулся и притянул её ближе. Их губы встретились — не впервые, но теперь в этом поцелуе было что-то иное. Что-то, похожее на настоящее.

Телефон завибрировал утром. Тейлз как раз проверял настройки синтезатора — без особой нужды, просто чтобы занять руки. Сообщение от неё: «Сегодня в сквере? В шесть. Там же, где всегда».

Сердце пропустило удар. Она писала редко, и каждое сообщение было как маленький подарок. Он ответил сразу — «Буду», — и остаток дня провёл как в тумане. Даже на репетиции Эми заметила, что он улыбается без причины.

В шесть он уже стоял у фонтана. Она подошла со стороны аллеи — неспешно, как всегда, но что-то в ней было иначе. Он понял это сразу, как только она остановилась напротив и не улыбнулась.

— Привет, — сказал он, всё ещё надеясь.

— Привет, Тео.

Она не тянула. Не стала играть. Просто стояла и смотрела на него — уставшим, почти чужим взглядом.

— Я хотела тебе сказать. Ты был прав, когда говорил, что не умеешь играть.

— В каком смысле?

— А я умею. Это единственное, что у меня получается хорошо.

У него внутри что-то оборвалось. Он всё ещё не понимал, но уже чувствовал: этот разговор — не продолжение. Это конец.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что ты должен знать. Тебе не нужно меня ждать. У тебя всё хорошо. Группа, музыка, друзья. Ты настоящий. А я нет. Я не тот человек, который тебе нужен. Просто поверь.

Он хотел что-то сказать — много всего вертелось на языке. Что она ошибается. Что он готов ждать. Что всё можно исправить. Но слова застряли в горле. Он стоял и смотрел на неё, и ничего не понимал. Почему она говорит это сейчас? Почему так спокойно? Что случилось за эти три дня?

— Я не понимаю, — выдавил он. — Ты говорила, что я тебе нравлюсь. Что ты хочешь быть ближе. Что...

— Я говорила много всего.

— Это была неправда?

Она помолчала. Потом тихо ответила:

— Не всё.

— А что было правдой?

Она не ответила. Просто смотрела на него, и в этом взгляде не было ни холода, ни тепла. Только усталость.

— Прощай, Тео.

И ушла. Просто повернулась и зашагала по аллее, не оборачиваясь. Тейлз остался у фонтана. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. А потом сел на скамейку и закрыл лицо руками. Ему хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота внутри и один вопрос, который он повторял снова и снова: зачем? Зачем всё это было?

Ответа он не знал. Фиона шла через сквер, не оборачиваясь. Ей было жаль его. Чуть-чуть. Совсем немного. Того самого «бедного мальчика, которого использовали». Он действительно был настоящим. Наверное, единственным настоящим человеком в её жизни. Но ей нужен был не он. Ей нужен был Скордж. И она своего добилась.

Она вспомнила, как он смотрел на неё вчера. Как целовал. Как сказал «может, пора». Всё получилось. Игра была окончена.

Она ускорила шаг. Где-то далеко, у фонтана, всё ещё сидел мальчишка в оранжевой толстовке и пытался понять, что только что произошло. Но она не обернулась. Она никогда не оборачивалась.

Наклз видел всё. Он стоял в тени деревьев на другой стороне сквера, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, но достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговора. Салли попросила его присмотреть за Тейлзом, и он выполнял эту просьбу — не потому, что ему нравилось следить, а потому, что обещал. Он всегда держал слово.

Фиона ушла быстро, не оборачиваясь. Тейлз остался на скамейке — сгорбленный, неподвижный, словно из него вынули все провода. Наклз ждал. Он знал, что в такие моменты не нужно бросаться сразу. Нужно дать время. Тишина тоже умеет говорить — он знал это лучше всех.

Прошло несколько минут. Потом ещё несколько. Тейлз не вставал. Наклз вышел из тени и медленно, не таясь, подошёл к скамейке.

— Тео.

Тейлз вздрогнул, поднял голову. Глаза красные, но сухие. Он не плакал — просто смотрел перед собой и молчал.

— Ты... ты следил за мной?

— Салли попросила. — Наклз сел рядом, не спрашивая разрешения. — Она беспокоилась.

— Давно ты здесь?

— Достаточно.

Тейлз замолчал. Он снова уставился на фонтан, и Наклз не торопил его. Они сидели рядом — высокий, широкоплечий, с руками, сложенными на коленях, и худой, взъерошенный, сгорбленный. В других обстоятельствах это выглядело бы комично. Сейчас — нет.

— Она ушла, — сказал наконец Тейлз. — Я думал, что я ей нужен. А она просто играла.

Наклз ничего не ответил. Он знал, что слова сейчас не помогут. Но он мог слушать. И он слушал.

— Я не понимаю, — продолжил Тейлз. — Если она хотела, чтобы я просто был рядом, зачем было говорить всё это? Про то, что я настоящий. Про то, что я ей нравлюсь. Про «узнать поближе». Это всё была ложь?

— Не знаю.

— А что ты знаешь?

Наклз помолчал. Потом сказал:

— Я знаю, что ты верил. И это не делает тебя дураком. Это делает тебя живым. Тейлз опустил голову.

— Мне казалось, что я ей нужен. Что она видит во мне что-то, чего не видят другие. А она... она просто использовала меня, да?

— Похоже на то.

— Но зачем? Зачем я ей? У неё есть Скордж. У неё есть сцена. У неё всё есть. А я... я просто технарь.

Наклз повернулся к нему. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Ты не «просто технарь». Ты Тео. Ты играешь так, что у людей сердце останавливается. Ты сделал светящийся цветок своими руками. Ты назвал ей своё настоящее имя. Если она этого не оценила, это её потеря. Не твоя.

Тейлз поднял глаза. Он хотел возразить, но не нашёлся. Наклз редко говорил так много, и каждое его слово падало весомо, как удар барабана.

— Ты правда так думаешь?

— Я никогда не говорю того, чего не думаю.

Тейлз снова замолчал. Он смотрел на свои руки — те самые, которые собирали схему для янтарного цветка. Теперь они лежали на коленях, пустые и бесполезные. Но внутри что-то дрогнуло. Маленькая искра. Не надежда — пока нет. Но начало осознания.

— Я понял кое-что, — сказал он тихо.

— Что?

— Она была первым человеком, которому я сам назвал своё имя. Не «Тейлз». Не «технарь». Тео. Я думал, это что-то значит. Для нас.

Наклз молчал.

— Но это ничего не значило для неё. Она просто слушала. Она просто играла. А я... я думал, что открываю душу. А на самом деле я просто дал ей ещё один способ меня использовать.

Он замолчал, переваривая собственные слова. И чем дольше он сидел, тем яснее становилась мысль, которая раньше пряталась где-то на задворках. Он вспомнил, как она впервые подошла к нему после концерта. Как они гуляли. Как она кокетничала. И как Скордж потом напал на него в подворотне. Всё это складывалось в одну картинку — нечёткую, но уже проступающую.

— Она хотела, чтобы он ревновал, — произнёс Тейлз. — А я был просто предлогом. Инструментом. Она добилась своего, а я ей больше не нужен.

Наклз кивнул — коротко, без лишних слов. Он не стал ни подтверждать, ни опровергать. Просто дал Тейлзу самому договорить то, что он уже понял.

— Это больно, — сказал Тейлз.

— Знаю.

— А у тебя такое было?

Наклз посмотрел на фонтан. Вода журчала, переливаясь в свете фонарей.

— Нет. Я никогда не позволял себе... привязываться.

— Почему?

— Боялся, что потеряю. Как отца.

Он помолчал, потом добавил — тише, словно признавая то, что давно знал, но редко произносил вслух:

— Но с вами — исключение. Группа. Вы все. Я привязался. Сам не заметил как.

Тейлз медленно кивнул. Он не нашёлся, что ответить. Но теперь он смотрел на Наклза иначе. Не как на сурового, немногословного барабанщика, а как на человека, который тоже знает боль. Просто прячет её глубже. И который только что сказал больше, чем за все предыдущие недели.

— Спасибо, — сказал Тейлз. — Что пришёл.

— Я обещал Салли.

— Нет. Ты пришёл не только из-за неё.

Наклз не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули. Они посидели ещё немного в тишине — той самой, которую Наклз умел слушать. А потом Тейлз встал.

— Пойдём в гараж? — спросил он.

— Пойдём.

И они пошли через сквер — высокий и низкий, молчаливый и всё ещё рассеянный. Наклз не лез с вопросами. Он просто шёл рядом. И этого было достаточно.

Салли разослала сообщение ближе к вечеру — короткое, как всегда: «Гараж. Сегодня. Отметим фестиваль. Лучше поздно, чем никогда». Она нажала «отправить» и отложила телефон. На душе было странно — не легко, но и не тяжело. Скорее, спокойно. За последние дни случилось столько всего, что голова шла кругом, но одно она знала точно: они справились. И это стоило отметить.

Первой пришла Эми. Она принесла с собой скетчбук и коробку печенья — простого, из магазина за углом, но от души. Следом появился Соник — как всегда, быстрее всех, хотя на этот раз он даже не бежал. Просто шёл и улыбался.

— Где остальные? — спросил он, оглядывая полупустой гараж.

— Скоро будут, — ответила Салли. — Наклз написал, что идёт с Тейлзом.

Соник поднял бровь.

— С Тейлзом? Они теперь гуляют вдвоём?

— Присматривает, — коротко пояснила Салли. — Я попросила.

Соник хотел было пошутить, но по лицу Салли понял, что тема серьёзная, и осёкся. Эми тем временем открыла скетчбук и принялась рисовать — быстро, легко, не задумываясь. Она рисовала гараж. Тот самый, в котором они сидели сейчас. Пять фигур, ещё не завершённых — она ждала остальных.

Через полчаса дверь открылась. Первым вошёл Наклз — молча, как всегда, но в его взгляде было что-то новое. Не тревога, а скорее спокойная уверенность. За ним, чуть замешкавшись на пороге, шагнул Тейлз. Он всё ещё выглядел бледным, но уже не таким потерянным, как несколько часов назад. Эми подняла голову и мягко улыбнулась ему.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он. — Я... мы пришли.

— Вижу, — Салли кивнула на свободные места. — Садитесь.

Тейлз сел рядом с Эми, Наклз — у стены, на своё привычное место. Соник тут же плюхнулся на ящик напротив Тейлза.

— Ну что, бро? Как ты?

Тейлз помолчал. Потом тихо ответил:

— Бывало и лучше. Но... я здесь. Это уже что-то.

— Это больше, чем что-то, — сказала Салли и подняла кружку. — Ладно. У меня тост. Вернее, не тост. Просто слова. Мы прошли через многое за последние недели. Фестиваль, площадки, звонки, стычки... и вы всё ещё здесь. Я вами горжусь. Правда.

— Спасибо, что верила в нас, — тихо сказала Эми. — Без тебя ничего бы не было.

— Без вас — тоже, — Салли сделала глоток и поморщилась. — Опять остыл.

Все тихо рассмеялись. Даже Наклз.

Соник отставил кружку и вытянул ноги.

— Знаете, что я думаю? Мы начинали с улицы. Меня выгоняли из кафе, Эми прятала голос, Тейлз прятался в каморке, Наклз молчал как скала, а Салли пила остывший чай и делала вид, что всё знает.

— Я знала, — возразила Салли. — Почти всё.

— Почти, — улыбнулся Соник. — А теперь мы группа. У нас есть название, костюмы от Хани, два зала хотят с нами работать, и мы только что сыграли на фестивале под открытым небом. По-моему, неплохо для тех, кого ещё недавно не пускали на порог.

— Мы всё ещё не знаем, что будет дальше, — заметил Наклз. — Эггман никуда не делся.

— Знаю, — кивнул Соник. — Но сегодня меня это не волнует.

Эми подняла голову от рисунка.

— А что тебя волнует?

Он повернулся к ней, и его зелёные глаза стали серьёзными — без обычной насмешки.

— Чтобы все были рядом. Вы все. Это главное.

В гараже повисла тишина. Не напряжённая, а тёплая. Та самая, которую Наклз умел слушать. Тейлз смотрел на свои руки, но теперь они не казались ему пустыми. На них лежал свет от лампы, и он вдруг подумал, что руки, которые умеют собирать схемы и играть на синтезаторе, не могут быть бесполезными. Просто иногда им нужно время, чтобы снова научиться чувствовать.

— Я рад, что вы есть, — сказал он тихо, и все повернулись к нему. — Я... после того, что случилось, я думал, что останусь один. Но вы пришли. Сначала Наклз. Потом вы все. И я понял: я не один. И никогда не был.

Эми отложила карандаш и взяла его за руку. Соник хлопнул по плечу. Наклз кивнул — коротко, одобрительно. Салли подняла кружку ещё раз.

— За семью, — сказала она.

— За семью, — эхом повторили все.

И в этот вечер они не говорили о проблемах. Не строили планов. Просто были вместе — в старом гараже, где пахло чаем, печеньем и музыкой. И этого было достаточно.

Утро выдалось на удивление спокойным. Солнце заливало репетиционную базу через высокие окна, и в его лучах пылинки танцевали, как золотая пыль. Салли пришла первой, как всегда, но сегодня она не хмурилась. В руках — новый термос с горячим чаем. Она наконец-то купила его после того, как в сотый раз поморщилась от остывшего напитка.

Соник влетел следом — без опозданий, что само по себе было достижением. Гитара за спиной, кеды зашнурованы, настроение боевое, но не тревожное. Он плюхнулся на стул, вытянул ноги и довольно потянулся.

— Ты сегодня рано, — заметила Салли, откручивая крышку термоса.

— Мне приснилось, что я опоздал, и ты на меня кричала.

— Я никогда не кричу.

— Во сне кричала. Очень убедительно.

Наклз и Тейлз подошли вместе — они теперь часто ходили парой после того разговора в сквере. Наклз молча кивнул всем и занял своё место у барабанов. Тейлз проскользнул к синтезатору, бросил быстрый взгляд на телефон — по привычке, хотя никто из тех, от кого он ждал сообщений, больше не писал. Он убрал телефон в карман и сосредоточился на клавишах. Это был хороший знак.

Эми пришла последней. В одной руке — скетчбук, в другой — бумажный пакет, из которого пахло чем-то сладким.

— Это из пекарни за углом, — объяснила она, выкладывая на стол булочки с корицей. — Решила, что нам нужно лучше питаться.

— Ты нас балуешь, — заметил Соник, уже протягивая руку.

— Кто-то же должен.

Разговор тёк лениво, без повестки. Салли объявила, что сегодня репетиция без фанатизма — просто поддержать форму. Они сыграли пару треков вполсилы, но звучали при этом на удивление слаженно. Сказывались недели работы.

В перерыве Соник сидел на краю сцены, свесив ноги, и смотрел, как Эми что-то рисует в скетчбуке.

— Что на этот раз? — спросил он.

— Гараж, — ответила она, не поднимая головы. — Но не тот, что сейчас. Тот, что был в первый раз. Когда мы все только собрались.

— Помню. Тейлз тогда чуть не проболтался про синтезатор.

— И покраснел до корней волос, — добавил Тейлз от своего синтезатора. — Я всё слышу, между прочим.

— Мы знаем, — хором ответили Соник и Эми и переглянулись.

Наклз сидел у барабанов и молчал, но в его молчании было что-то умиротворённое. Он больше не выглядел так, будто готов к бою в любую секунду. Просто был рядом. Этого было достаточно.

Салли наблюдала за ними, попивая чай из термоса. Горячий. Наконец-то горячий. Она думала о том, как много всего случилось за последние недели, и как странно сейчас ощущать этот покой. Он был хрупким — она знала это. Но именно поэтому его стоило ценить.

— Знаете, — сказала она, и все обернулись, — я тут подумала. Когда мы начинали, нас было четверо. Потом пятеро. А теперь, кажется, мы стали чем-то большим, чем просто группа.

— Семья, — тихо сказала Эми.

— Семья, — подтвердила Салли. — И у семьи бывают трудные времена. Но бывают и такие — тихие. Давайте просто запомним это утро. Без планов, без проблем, без Эггмана. Просто мы.

Соник поднял воображаемый бокал.

— За нас. За «Темп». За то, что мы всё ещё здесь.

— За нас, — эхом отозвались остальные.

И утро продолжалось — медленное, солнечное, наполненное тишиной, которую не хотелось нарушать.

Вечером того же дня, когда солнце уже село, а в окнах репетиционной базы погас свет, в офисе «Эггман Индастриз» царила привычная полутьма. Эггман сидел перед мониторами. На одном застыла запись фестиваля. На другом — сводка от помощника: список контактов, которые Салли наработала за последние недели. Николь. Данте. Риз. И новые имена — те, что только появились в поле зрения.

— Обрастают связями, — пробормотал он, постукивая пальцем по подлокотнику. — Уже не просто группа. Маленькая сеть.

Помощник стоял в тени, ожидая указаний.

— Фестиваль прошёл успешно. Салли вытащила их из ямы. Теперь у них снова есть площадки. Похоже, мой звонок не испугал её, а разозлил.

Он задумался. Прямое давление больше не работало. Фестиваль показал, что «Темп» способен собирать аудиторию без закрытых клубов. А новые контакты делали группу менее уязвимой для изоляции.

— Они думают, что победили, — медленно произнёс он. — Пусть. Это даже к лучшему. Когда жертва верит в свою неуязвимость, удар получается... особенно болезненным.

Он нажал кнопку, и экран погас.

— Мне нужен новый подход. Не давить — это мы пробовали. Не изолировать — они нашли лазейки. Значит, нужно ударить туда, где они не ждут. В самое сердце.

— В группу? — уточнил помощник.

— В их веру друг в друга, — поправил Эггман. — У них был конфликт с этим дуэтом — Скорджем и Фионой. У них были внутренние трещины — я видел записи. Они справились, потому что держались вместе. А если сделать так, чтобы один из них усомнился? Если посеять недоверие?

Он откинулся в кресле.

— Пока просто наблюдаем. И ждём. У каждого есть слабое место. Нужно только найти правильный момент. И правильного человека.

Эми заглянула в кафе «У Эрла» ближе к полудню — просто чтобы взять какао и, может быть, немного посидеть в тишине. Вывеска до сих пор гласила «У Эрл» — букву «а» хозяин так и не повесил обратно. Это место хранило множество воспоминаний: здесь когда-то выгнали Соника за разбитую посуду, здесь они с Салли говорили о чувствах и об Эггмане, и здесь почему-то всегда было уютно, несмотря ни на что.

Она взяла какао и уже собиралась сесть за свободный столик, когда услышала тихое:

— Простите... миссис Эми?

Голос был мягким, почти робким, но в нём звучала искренность. Эми обернулась и увидела девушку, которая сидела у окна с чашкой чая. Невысокая, со светлыми, почти кремовыми волосами и большими карими глазами. Что-то в её лице показалось смутно знакомым.

— Да, это я, — Эми чуть улыбнулась. — Мы знакомы?

— Не совсем, — девушка привстала и вежливо поклонилась. — Меня зовут Крим. Кристель Флорес. Я была на «Открытом звуке» и видела ваше выступление. Вы пели так прекрасно, что я запомнила каждую ноту.

Эми почувствовала, как щёки теплеют. Она всё ещё не привыкла к тому, что её узнают. После всех этих лет в тени быть замеченной — вот так, незнакомым человеком — было странно и... приятно.

— Спасибо, — сказала она. — Это очень... неожиданно. — Я не хотела вас смущать, — быстро добавила Крим. — Просто когда я вас увидела, не могла не подойти. Это ведь то самое кафе, где вы раньше бывали?

— Ты знаешь это кафе? — Я иногда сюда захожу. Здесь тихо и чай хороший. И... — Крим на секунду замялась, — я читала интервью, которое вы давали после фестиваля. Там упоминали, что ваш гитарист когда-то выступал именно здесь. Мистер Соник, кажется?

Эми невольно рассмеялась.

— Мистер Соник. Ему бы понравилось, как это звучит.

Крим улыбнулась в ответ, и её улыбка была такой открытой, что Эми вдруг поняла: эта девушка — не просто случайная поклонница. Она настоящая. Таких мало.

— Присядешь? — спросила Эми, указывая на свободный стул напротив.

— С удовольствием, миссис Эми.

Они проговорили почти час. Крим рассказала, что живёт с мамой, что обожает музыку — особенно тяжёлый рок, чем немало удивила Эми, — и что после фестиваля стала следить за «Темпом». Эми рассказала про группу, про Салли, про то, как они начинали.

— Знаете, — сказала Крим, помешивая чай, — когда я слушала ваше выступление, мне показалось, что вы поёте не просто для зала. А для кого-то конкретного. Это правда?

Эми опустила глаза. Она не привыкла говорить об этом, но что-то в Крим располагало к откровенности. — Наверное, да. Для одного человека. Но он пока не совсем... слышит.

— Он обязательно услышит, — тихо сказала Крим. — Если вы поёте так, как тогда, — обязательно.

И она сказала это с такой уверенностью, что Эми невольно улыбнулась.

Когда они попрощались, Эми шла домой и думала о том, как странно устроен мир. Ещё вчера она не знала эту девушку. А сегодня — словно нашла младшую сестру, которой у неё никогда не было.

Дни после разговора с Крим текли размеренно. Никаких концертов в ближайшее время не планировалось, и Салли намеренно не форсировала события. Она понимала: группе нужно дышать. После фестиваля, после всего, через что они прошли, требовалось время, чтобы снова почувствовать почву под ногами.

Репетиции всё ещё были регулярными, но не такими интенсивными, как перед «Открытым звуком». Иногда они просто собирались в гараже — не для музыки, а чтобы побыть вместе. Соник приносил гитару и наигрывал что-то своё, незаконченное. Наклз слушал, закрыв глаза. Тейлз возился с аппаратурой — не потому, что она ломалась, а потому, что ему нравилось, когда всё работает идеально. Эми рисовала. Салли пила чай и думала о том, что, кажется, они научились жить не только от концерта к концерту, но и в тишине между ними.

Однажды вечером, после очередной такой «репетиции без повестки», Тейлз задержался у синтезатора. Он не играл — просто сидел, положив руки на клавиши. Соник, уже собиравшийся уходить, заметил его и остановился.

— Ты чего, бро?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что раньше я боялся, что надо мной посмеются. Что я выйду на сцену, а все увидят — «хвостик», «прилипала». А теперь... — он помолчал, подбирая слова, — теперь я боюсь другого. Что я больше никому не смогу поверить. После неё.

Соник прислонился к дверному косяку.

— Сможешь. Не сразу, но сможешь. Мы же рядом.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — Соник прошёл и сел рядом. — Знаешь, я раньше думал, что самое страшное — это когда тебя выгоняют из кафе. Или когда не пускают на площадку. А теперь я думаю, что самое страшное — это если кто-то из вас перестанет верить. Вот это будет реально страшно.

— Никто не перестанет, — тихо сказала Эми. Она стояла в дверях, уже в пальто, но вернулась, забыв скетчбук. — Мы слишком долго собирались вместе, чтобы теперь не доверять друг другу.

Наклз, который до этого молча стоял у стены, добавил:

— Ты уже веришь. Нам. Это первый шаг. Остальные — потом.

Тейлз поднял голову. Он не улыбнулся, но в его глазах что-то изменилось. Что-то спокойное. Уверенное.

— Ладно, — сказал он. — Тогда завтра репетиция?

— Завтра, — подтвердила Салли, выключая свет. — А сегодня все по домам. Даже ты, Соник.

— Я и так ухожу!

— Нет, ты стоишь и философствуешь. Это заразно.

Все тихо рассмеялись, и этот смех разрядил напряжение, которое никто не замечал, пока оно не ушло.

А на другом конце города, в гримёрке «Тёмного круга», Фиона сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Скордж, как обычно, развалился на диване, закинув ноги на стол. В пепельнице тлела незажжённая сигара — он опять забыл её прикурить.

— Ты сегодня какая-то дёрганая, — заметил он.

— Я не дёрганая.

— Дёрганая. У тебя рука дрожит.

Фиона опустила расчёску и посмотрела на своё отражение. Он был прав. Но не в том, что она дёрганая. А в том, что что-то изменилось. Она добилась, чего хотела. Скордж был рядом. Всё должно было быть идеально. Но внутри поселилось странное, незнакомое чувство. Не раскаяние. Скорее, пустота. Словно она выиграла партию, но приз оказался не таким ценным, как она думала.

— Всё в порядке, — сказала она. — Просто устала.

— Ну-ну, — хмыкнул Скордж, закрывая глаза.

Фиона снова взялась за расчёску. И подумала, что ложь — это единственное, что у неё получается хорошо. Даже когда она лжёт самой себе.

Эми пришла в кафе «У Эрла» с намерением. Не просто взять какао — она надеялась снова увидеть Крим. После их первого разговора прошло несколько дней, и Эми поймала себя на мысли, что думает об этой девушке чаще, чем ожидала. «Словно нашла младшую сестру» — так она записала в скетчбуке тем вечером. И теперь ей хотелось эту сестру не потерять.

Она села за тот же столик, заказала какао и стала ждать. Час. Полтора. А потом в кафе зашла знакомая фигура с кремовыми волосами.

— Миссис Эми! — Крим просияла, заметив её. — Вы снова здесь? Какая приятная неожиданность!

— Я надеялась тебя встретить, — честно призналась Эми. — Мы тогда так хорошо поговорили, а я даже не спросила, как с тобой связаться.

— О, я об этом не подумала, — Крим чуть смутилась. — Но я часто сюда захожу. Так что вы меня непременно бы встретили. Просто чуть позже.

Они сели вместе, заказали ещё чай и какао, и разговор потёк сам собой. Эми рассказывала о группе — не о выступлениях, а о том, как они живут между ними: о гараже, где они собираются просто поговорить, о чае Салли, который всегда остывает, о шутках Ника и молчании Маркуса. Крим слушала с горящими глазами.

— Знаешь, — вдруг сказала Эми, — а ты не хотела бы как-нибудь зайти к нам? Не на репетицию. Просто в гараж, где мы обычно сидим после всего. Познакомиться с остальными. Без сцены, без зрителей.

Крим замерла на секунду, а потом её лицо озарилось той самой светлой улыбкой:

— Миссис Эми, это было бы чудесно. А можно... можно я приду с мамой? Она тоже вас видела на фестивале и очень тепло о вас отзывалась. Я уверена, она будет рада.

— Конечно, — Эми улыбнулась в ответ. — Пусть приходит. У нас как раз Салли давно хотела с кем-то нормальным чай попить.

— Тогда скажите, когда вам будет удобно. Мы с мамой почти всегда свободны по вечерам.

— Я напишу, — пообещала Эми. — Дай мне свой номер, и я сообщу, когда мы все будем в сборе.

Они обменялись телефонами, и Эми, прощаясь, чувствовала лёгкость. Теперь она точно не потеряет эту девочку.

Она вернулась в гараж тем же вечером. Соник, Наклз, Тейлз и Салли уже были там — без повестки, просто потому, что так сложилось. Эми села и сказала:

— Я тут кое-кого пригласила. Девушку, с которой мы познакомились в кафе. Она была на нашем фестивале. И её маму. На днях зайдут.

Соник поднял бровь:

— Маму?

— Ей шестнадцать, Ник.

— А Тео семнадцать, — спокойно заметил Наклз.

Тейлз, до этого молча возившийся с отвёрткой, поднял голову. Он ничего не ответил, только чуть отвёл взгляд и снова уткнулся в своё занятие. Кончики ушей едва заметно порозовели — не от смущения в привычном смысле, а оттого, что разговор коснулся темы, которую он ещё не научился воспринимать спокойно.

Эми заметила это, но ничего не сказала. Она понимала: Тейлзу нужно время. И она была рада, что рядом с ним сидят те, кто не давит и не требует объяснений.

— Ладно, — произнесла Салли, отставляя кружку.

— Когда? — Я напишу им в конце недели, — ответила Эми. — Мы обменялись номерами. Скорее всего, на выходных.

— Хорошо, — кивнула Салли. — Я чай заварю. Надеюсь, они не против того, что он остывает.

В субботу вечером гараж «Темпа» выглядел почти празднично. Салли притащила из дома нормальный чайник — не тот, что работал от аккумулятора, а настоящий, электрический, и теперь он мирно гудел в углу. Соник с Наклзом расставили ящики и стулья полукругом — не то чтобы кто-то специально готовился, но всем хотелось, чтобы было уютно. Эми разложила на столе салфетки и пару чистых кружек. Тейлз сидел у синтезатора и в сотый раз проверял соединения — не потому, что они барахлили, а потому, что руки нужно было чем-то занять.

— Ты сегодня как на первом концерте, — заметил Соник, проходя мимо с гитарой.

— Я не нервничаю.

— Ага. А конденсатор ты перепаял трижды. Я видел.

— Там был плохой контакт.

— Там был идеальный контакт. Ты просто психовал.

Тейлз хотел возразить, но не нашёлся. Соник хлопнул его по плечу:

— Расслабься, бро. Это просто чай. С девочкой и её мамой.

— Вот именно, — пробормотал Тейлз.

В семь вечера в дверь тихо постучали. Эми открыла первой.

На пороге стояла Крим — в светлом платье, с аккуратной сумочкой через плечо и букетом полевых цветов в руках. Рядом с ней, чуть позади, стояла Ванилла — высокая, стройная, с мягкими чертами лица и тёплыми карими глазами. Её длинное лавандовое платье струилось до щиколоток, а на плечи был накинут бордовый жилет. В руках она держала корзинку, накрытую салфеткой.

— Добрый вечер, миссис Эми, — произнесла Крим с лёгким поклоном. — Мы пришли. Это моя мама, Ванилла.

— Очень приятно, — мягко улыбнулась Ванилла. — Крим столько о вас рассказывала.

— Проходите! — Эми посторонилась, пропуская гостей. — Ребята, это Крим и её мама, Ванилла.

— Просто Ванилла, — мягко поправила женщина, переступая порог. — Я наслышана о вас. Крим после фестиваля только о вас и говорит.

— Надеюсь, хорошее? — усмехнулся Соник, подходя ближе.

— Исключительно, мистер Соник, — ответила Крим с полной серьёзностью, и Соник чуть не поперхнулся.

— Мистер Соник, — повторил он и издал смешок, в котором смешались удивление и лёгкое притворное возмущение. — Ну знаешь... Я, конечно, солидный, но не настолько же!

— Ты не солидный, — бросил Наклз от стены.

— Я очень даже солидный!

— Ты вчера уронил на себя стойку с микрофоном.

— Это был стилистический приём!

Крим тихо рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. Ванилла чуть заметно улыбнулась и прошла к столу, где Салли уже заваривала чай.

— Я принесла кое-что к чаю, — сказала она, ставя корзинку. — Печенье и маленький пирог. Надеюсь, вы не против.

— Мы только «за», — ответила Салли. — У нас тут обычно булочки из пекарни, так что домашняя выпечка — это... это неожиданно и прекрасно. Садитесь, пожалуйста.

Ванилла села, и между ней и Салли сразу завязался тихий разговор — о чае, о погоде, о том, как трудно бывает найти хороший рецепт. Две женщины, два центра притяжения, и обе чувствовали себя на удивление естественно.

Крим тем временем обошла гараж, разглядывая инструменты. Она остановилась у синтезатора и встретилась взглядом с Тейлзом.

— Мистер Тейлз, — сказала она, — я помню вашу партию с фестиваля. Та, где синтезатор вёл мелодию во втором треке. Это было очень красиво. Воздушно, как облака.

Тейлз моргнул. Он ожидал чего угодно — вежливого «здрасте», формального вопроса, — но не этого. Она запомнила. Она слушала.

— Сп-спасибо, — выдавил он, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Я... это была импровизация.

— Тем более, — улыбнулась Крим. — Значит, вы чувствуете музыку.

Тейлз не нашёлся, что ответить, и просто кивнул. Крим не стала настаивать на разговоре — она отошла к Эми, оставив его в покое. И это «в покое» было странно приятным. Она не давила. Просто сказала то, что думала. И этого оказалось достаточно.

Вечер тёк неторопливо. Чай остывал, но никто не жаловался. Ванилла и Салли нашли общий язык — они говорили о музыке, о воспитании, о том, как трудно иногда отпускать тех, кто младше. Крим рассказывала Эми и Сонику о своём увлечении тяжёлым роком, и когда она достала телефон и показала плейлист — Metallica, Iron Maiden, Black Sabbath, — Соник округлил глаза и картинно всплеснул руками:

— Да как так-то?! Ты — и такое слушаешь?!

— А что, мистер Соник, я не похожа на поклонницу тяжёлой музыки? — невинно спросила Крим.

— Вообще нет! Ты же... с бантиком!

— Бантик не мешает, — кротко заметила Ванилла, и все рассмеялись.

Наклз всё это время стоял у стены и молчал, но в его молчании не было отстранённости. Он слушал. И, кажется, ему нравилось то, что он слышал.

Когда гости собрались уходить, Крим подошла к каждому по очереди. Сонику она сказала: «Спасибо за смех, мистер Соник». Наклзу: «Спасибо за тишину, мистер Наклз» — и тот впервые за вечер чуть заметно хмыкнул, явно оценив формулировку. Салли она поблагодарила за чай и добавила: «Берегите себя, миссис Салли». А перед Тейлзом она задержалась на пару секунд дольше.

— Мистер Тейлз, — произнесла она, — я рада, что вы теперь на сцене, а не только за пультом. У вас очень живой звук.

И ушла, не дожидаясь ответа. Тейлз остался стоять с открытым ртом, а Соник тихо присвистнул.

— Ну что, Тео? Кажется, ты ей понравился.

— Замолчи, — буркнул Тейлз, но в уголках его губ дрожала улыбка.

Вечер закончился. Гараж опустел. И только чайник ещё долго не остывал — Салли забыла его выключить. Но сегодня это было не важно.

Они возвращались домой пешком — вечер был тёплым, и Ванилла предложила пройтись.

— Ну как? — спросила она, когда они свернули на свою улицу. — Понравилось?

— Очень, мама. Они именно такие, как я думала. Настоящие.

— Я заметила, — Ванилла мягко улыбнулась. — Особенно тот мальчик, который краснел.

— Мама!

— Я ничего такого не сказала, — Ванилла чуть склонила голову, и в этом жесте было столько невинности, что Крим невольно рассмеялась.

— Он просто стесняется. У него, кажется, была непростая история. Я читала кое-что.

— Ты и твоё «кое-что», — Ванилла покачала головой, но в её глазах светилась гордость. — Ладно, иди отдыхай. Завтра расскажешь подробнее.

Дома Крим поднялась в свою комнату. Там, на столе, её ждал дневник — толстая тетрадь в кремовой обложке, исписанная аккуратным почерком. Она села, включила настольную лампу и открыла чистую страницу. На секунду задумалась, а потом вывела первые слова:

Дорогой дневник,

сегодня я познакомилась с группой «Темп». По-настоящему. Не как зритель на фестивале, а как гость. Миссис Эми пригласила нас с мамой в их гараж — то самое место, где они собираются после репетиций. Я очень волновалась, но всё прошло чудесно.

Теперь, когда впечатления немного улеглись, я хочу записать то, что знаю о них. Чтобы не забыть. И чтобы, возможно, однажды показать им — когда мы станем настоящими друзьями.

Итак.

Мистер Соник. Его я узнала первой, ещё до фестиваля. О нём писали в старой статье про «Изумруд»: уличный музыкант, которого выгоняли из кафе за то, что он не мог усидеть на месте. На фестивале он играл так, словно сцена — это его дом. А сегодня он смеялся и называл себя солидным, хотя потом мистер Наклз рассказал про стойку с микрофоном. По-моему, он совсем не солидный, но очень добрый.

Миссис Эми. О ней я узнала из интервью после «Открытого звука». Там было написано, что она долго не решалась выйти на сцену, хотя у неё прекрасный голос. Я помню, как она пела на фестивале — у меня мурашки бежали по спине. А сегодня она сидела рядом, рассказывала о группе так, словно мы сто лет знакомы. Мне кажется, мы подружимся.

Мистер Наклз. О нём почти ничего не пишут. Он самый молчаливый в группе. Но я читала в одном комментарии к видео с их первого концерта, что он «держит ритм, как скала». Сегодня я в этом убедилась. Он почти ничего не сказал, но когда я поблагодарила его за тишину, он чуть заметно улыбнулся. Мне кажется, это дорогого стоит.

Миссис Салли. Она продюсер. Я читала про неё ещё до фестиваля: она купила репетиционную базу, когда ей было двадцать два, и сама искала таланты. Говорят, первые месяцы к ней никто не приходил. А теперь у неё целая группа. Сегодня она заваривала чай и говорила с мамой о рецептах. Мне понравилось, как она смотрит на своих — как на семью.

И наконец, мистер Тейлз. О нём я знаю больше всего — может быть, потому, что искала специально. В том же интервью после «Открытого звука», где рассказывали про миссис Эми, упоминали и его. Там было написано, что он не сразу стал участником группы: сначала работал за пультом, звукорежиссёром. А потом, незадолго до фестиваля, впервые вышел на сцену как синтезаторник.

На старой афише их первого концерта в «Изумруде» его действительно не было среди участников. Только мистер Соник и мистер Наклз. А на афише «Открытого звука» он уже был. Я сопоставила даты и поняла: он долго оставался в тени. Но теперь вышел на свет.

А ещё я нашла видео с фестиваля, где он играет. И поняла: этот человек не должен прятаться за кулисами. Его музыка — как свет. Как облака.

Сегодня, когда я сказала ему об этом, он покраснел. Я не хотела его смущать, честное слово. Но, кажется, ему редко говорят такие вещи. А зря.

Я не знаю их настоящих имён. Ни одного. Может быть, когда-нибудь они сами мне их назовут — когда решат, что я заслужила. Это было бы большой честью.

А пока я просто запишу: сегодня был хороший вечер.

Завтра я поставлю их трек на повтор и буду рисовать. Кажется, у меня будет новая афиша.

P.S. Мама права: мистер Тейлз очень милый, когда краснеет. Но я, конечно, никогда ему этого не скажу.

Крим закрыла дневник и потянулась. За окном уже стемнело. Где-то в городе, в старом гараже, ещё гудел забытый чайник. А в маленькой комнате на втором этаже, под плакатами Metallica и Iron Maiden, девушка с кремовыми волосами сворачивалась под одеялом и улыбалась, думая о том, как странно устроен мир. Ещё вчера она была просто зрителем. А сегодня у неё появились друзья.

Репетиционная база встретила утро привычным запахом пыли и старого дерева. Салли пришла первой — как всегда. Она отперла дверь, включила свет, достала термос. Чай был горячим. Новый термос работал исправно, и это было маленькой, но приятной победой над хаосом.

Соник влетел через полчаса — без опозданий, но с таким видом, будто за ним гналась по меньшей мере половина города. Гитара за спиной, кеды зашнурованы наспех, в руке — недоеденная булочка.

— Ты сегодня рано, — заметила Салли, откручивая крышку термоса.

— Мне приснилось, что мы опаздываем на собственный концерт, и ты стоишь на сцене одна и объявляешь: «К сожалению, группа "Темп" не смогла прийти, поэтому я спою вам а капелла».

— Я не умею петь.

— Вот во сне это было особенно страшно.

Наклз и Тейлз подошли вместе — как часто бывало в последнее время. Наклз молча кивнул и занял своё место за барабанами. Тейлз проскользнул к синтезатору, но перед этим бросил быстрый взгляд в угол, где обычно сидела Эми. Эми ещё не пришла — она предупредила, что задержится на полчаса.

— Что, без Эми скучно? — хмыкнул Соник, перехватив его взгляд.

— Я просто смотрю.

— Ага. Как в тот раз, когда ты «просто смотрел» на сообщение от...

— Замолчи.

Соник рассмеялся, но осёкся под взглядом Наклза. Тот ничего не сказал, но пауза была красноречивее слов. Тейлз уже не краснел — просто вздохнул и начал настраивать синтезатор.

Эми пришла через двадцать минут, запыхавшаяся, с неизменным скетчбуком под мышкой.

— Простите! Крим написала, и я не заметила, как пролетело время.

— Крим? — переспросил Соник. — Та самая?

— Она самая. Спрашивала, как мы готовимся к следующему выступлению.

— А мы готовимся?

— Пока нет, — ответила Салли. — Но скоро начнём. Данте и Риз обещали дать знать, когда «Неоновый зал» утвердит дату. А пока — поддерживаем форму.

И они заиграли.

Это была рутинная репетиция в лучшем смысле этого слова. Никто не дёргался, не нервничал, не пытался доказать, что он лучший. Они просто играли, потому что любили играть вместе. Соник больше не ускорял, Наклз больше не давил, Тейлз не отвлекался на телефон, а Эми выводила верхние ноты так чисто, что Салли, стоявшая у стены, на мгновение закрыла глаза и просто слушала.

А потом у неё зазвонил телефон.

Она глянула на экран — Данте. Тот самый Данте, который обещал им слот в «Неоновом зале». Она вышла в коридор, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Слушаю.

— Госпожа Вудс, — голос Данте звучал устало, — у меня плохие новости.

— Какие?

— Слот, который мы вам обещали. Его пришлось перенести. Салли прикрыла глаза. Знакомое чувство. Уже было. С «Изумрудом». С «Петлёй». Теперь — с «Неоновым залом».

— Обстоятельства? — спросила она ровно.

— Вы же понимаете, — Данте вздохнул. — Я пытался спорить. Но давление сверху слишком сильное.

— Эггман.

Данте не ответил. Этого и не требовалось.

— Я разберусь, — сказала Салли.

— Я знаю. Простите.

Она нажала отбой и несколько секунд стояла в коридоре, глядя на погасший экран. Потом глубоко вздохнула и вернулась в зал.

Группа играла. Соник перебирал струны, Наклз держал ритм, Тейлз вёл мелодию синтезатора, Эми пела. Они не заметили, как она выходила. И не заметили, как она вернулась.

Она дождалась конца трека и сказала спокойно, почти буднично:

— «Неоновый зал» перенёс наш концерт. Музыка стихла.

— Опять? — спросил Соник.

— Опять.

— Эггман?

— Похоже на то.

В зале повисла тишина. Не тяжёлая, не паническая — скорее усталая. Все уже проходили это. Все знали, кто за этим стоит.

— Мы справились в прошлый раз, — сказал Наклз.

— Справимся и сейчас, — кивнул Соник.

— Я позвоню Данте позже, — продолжила Салли. — Узнаю, есть ли другие варианты. Если нет — будем искать, как искали. Фестиваль показал, что мы можем играть где угодно.

— Кроме «Неонового зала», — буркнул Тейлз.

— Кроме «Неонового зала», — согласилась Салли. — Пока.

Эми подошла к ней и тихо спросила:

— Ты в порядке?

— Да. Просто устала от того, что каждый раз, когда всё начинает налаживаться, он снова напоминает о себе.

— Мы рядом, — сказала Эми. — Все.

— Я знаю, — Салли слабо улыбнулась. — Это единственное, что держит.

Репетиция закончилась раньше обычного. Никто не расходился — просто сидели в зале, перебрасываясь тихими фразами. Соник что-то рассказывал про уличные выступления, Наклз молча кивал, Тейлз проверял синтезатор, Эми рисовала. А Салли смотрела на них и думала о том, что Эггман, при всех его ресурсах, не понимает одной простой вещи: он не может сломать то, что держится не на контрактах и площадках.

Но он может сделать так, чтобы они устали. И сейчас она чувствовала именно это — усталость.

Вечером, когда база опустела, она села в кабинете и открыла список контактов. Хани. Николь. Ванилла. Данте. Риз. Она пролистала список и остановилась на имени Николь.

Та взяла трубку после второго гудка.

— Привет, Никки.

— Привет. Плохой день?

— Догадалась?

— У тебя голос уставший. Рассказывай.

И Салли рассказала. Не о деталях — о чувстве. О том, что устала бороться с тенью. О том, что каждый раз, когда группа делает шаг вперёд, кто-то подставляет подножку. О том, что ей страшно не за себя — за них.

Николь выслушала молча. А потом сказала:

— Ты не одна. Помни об этом. У тебя есть друзья. У тебя есть я. И у тебя есть Ванилла — мы с ней, кстати, пересекались на одном из джазовых вечеров, ещё до того, как я ушла в онлайн. Она о тебе спрашивала.

— Правда?

— Правда. Зайди к ней как-нибудь. Она хорошая.

— Зайду, — пообещала Салли.

Они поговорили ещё немного, и когда Салли положила трубку, ей стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы не чувствовать себя одной в пустом кабинете.

Дом Ваниллы встретил Салли запахом выпечки и сухих трав. На пороге её уже ждали — Ванилла открыла дверь прежде, чем она успела постучать, словно почувствовала гостью заранее.

— Проходи, — мягко сказала она, отступая в сторону. — Крим ушла в музыкальный магазин, так что у нас есть пара часов тишины.

— Ты специально её отпустила?

— Попросила найти редкий винил. Она была только рада.

Салли слабо улыбнулась, переступая порог. В доме было светло и уютно. На подоконниках — горшки с лавандой, на стенах — рисунки Крим в аккуратных рамках. В гостиной уже стоял чайный столик: две чашки, заварочный чайник и тарелка с печеньем.

— Ты как будто знала, что я приду, — заметила Салли, садясь в предложенное кресло.

— Николь написала, что у тебя был трудный день, — Ванилла опустилась в кресло напротив и взялась за чайник. — Я подумала, что чай — это лучшее, что можно предложить в такой ситуации.

— У меня у самой чай вечно остывает.

— Значит, сегодня будешь пить горячий.

Ванилла разлила чай по чашкам, и в комнате повисла спокойная, уютная тишина. Салли сделала глоток, потом ещё один. Чай был горячим, с нотками мяты и чего-то сладкого.

— Вкусно, — сказала она.

— Старый семейный рецепт. Крим его обожает.

— Крим — чудесная девочка.

— Я знаю, — Ванилла улыбнулась, но в её глазах мелькнула лёгкая тень. — Иногда мне кажется, что она взрослее меня.

Салли тихо рассмеялась.

— Мои тоже иногда кажутся старше. Особенно когда начинают философствовать.

— Соник?

— Он. Ты бы слышала его на днях. «Мы не просто группа, мы — семья». Я чуть чаем не поперхнулась.

— Он прав.

— Знаю. Поэтому и дорожу.

Они помолчали. Ванилла не торопила, не задавала вопросов — просто сидела, обхватив чашку ладонями, и ждала. И Салли, сама не заметив как, начала говорить.

— Знаешь, когда я купила базу, мне было двадцать два. Я думала, что справлюсь со всем. Что если работать достаточно много, то всё получится. И поначалу так и было. Я нашла их — одного за другим. Соника — его привела Эми. Он упирался, говорил «я пас», а потом записался, чтобы её не расстраивать. Эми — она пришла с ним и смотрела на него так, словно он уже звезда. Наклза — он пришёл сам, молчаливый и тяжёлый, как скала. Тейлза — он прятался в каморке и боялся, что я его выгоню.

— А потом появился Эггман, — тихо сказала Ванилла.

— Он был всегда. Просто сначала — как тень. Слухи о группах, которые пропадают. Потом — площадки, которые закрываются одна за другой. А потом он позвонил мне. Лично.

Ванилла чуть подалась вперёд.

— Что он сказал?

— Ничего конкретного. Что он «с интересом наблюдает за ростом моей группы». Что «Темп» — очень перспективный проект. Что жаль, что площадки закрываются, но «в этом бизнесе без связей никуда». И напоследок — «надеюсь, мы ещё поговорим, когда вы будете готовы обсудить условия».

— Условия?

— Чтобы мы работали на него. Или исчезли.

В комнате повисла тишина. Салли смотрела в чашку, и её пальцы чуть заметно дрожали.

— Я не сказала им, — продолжила она. — Никому, кроме Николь. И теперь тебе. Я боялась, что это напугает их. Что они начнут оглядываться. А они только-только перестали.

— Ты защищала их, — мягко произнесла Ванилла.

— Да. Но иногда мне кажется, что я защищаю их от того, с чем не могу справиться сама.

— Ты справляешься. То, что ты делаешь — это уже чудо.

Салли подняла глаза. Ванилла смотрела на неё спокойно и тепло.

— Ты не одна, — сказала она. — У тебя есть группа. У тебя есть Николь. У тебя есть я. И Крим, которая после знакомства с вами ходит и светится. Ты собрала вокруг себя людей, которые готовы быть рядом. Это не слабость. Это сила.

Салли долго молчала. Потом тихо сказала:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что слушаешь. И за чай. Он всё ещё горячий.

Ванилла улыбнулась и подлила ей ещё.

Они просидели до вечера — говорили о разном: о музыке, о воспитании, о том, как трудно иногда отпускать контроль и позволять другим помогать. А когда Салли уходила, Ванилла вложила ей в руку маленький бумажный пакетик.

— Чай. Мятный. Заваривай, когда будет тяжело.

— Спасибо, — сказала Салли. — Я заварю.

И она знала, что заварит. Потому что теперь у неё было больше, чем просто группа. У неё были друзья.

Музыкальный магазин на углу Второй и Кленовой был из тех мест, о которых знают только свои. Никакой яркой вывески, никакой рекламы — только облупившаяся дверь и витрина, заставленная старыми пластинками. Внутри пахло пылью, воском и временем. Тейлз любил этот запах. Он заходил сюда нечасто — только когда нужна была редкая деталь для аппаратуры или когда хотелось тишины среди музыки.

Сегодня ему нужен был переходник. Старый, ещё советский, с круглыми контактами — такие уже почти нигде не продавались. Но у старика Марка, хозяина магазина, можно было найти всё. Тейлз толкнул дверь и шагнул внутрь.

И замер на пороге.

У витрины с винилом стояла Крим.

Она была в светлом плаще поверх всё того же аккуратного платья, в руках — маленькая сумочка. Она оживлённо беседовала с Марком, который, высунувшись из-за прилавка, показывал ей какую-то пластинку в потёртом конверте.

— Это довольно редкий экземпляр, мисс, — говорил он. — Последний альбом перед распадом. Звук — чистый, без цифровой обработки.

— Спасибо, мистер Марк. Я как раз искала что-то подобное.

Тейлз хотел тихо выйти. Он даже сделал полшага назад, но в этот момент Крим повернулась и заметила его.

— Мистер Тейлз!

Он замер. Бежать было поздно.

— З-здрасте, — выдавил он, мысленно проклиная свою неспособность говорить с девушками без запинки.

Крим, напротив, ничуть не смутилась. Она просияла — той самой светлой, открытой улыбкой, которую Тейлз уже видел в гараже.

— Какая неожиданная встреча! Вы тоже за пластинками?

— Нет, я... переходник. Круглые контакты. Для пульта.

— О, — Крим перевела взгляд на Марка, который уже скрылся в подсобке. — Мистер Марк как раз специализируется на таких вещах. Он найдёт.

— Знаю. Я здесь... бываю иногда.

— Я тоже, — призналась Крим. — Мама попросила найти кое-что для её коллекции. У неё целая полка старых записей. А я просто люблю здесь бывать. Тут пахнет временем.

Тейлз моргнул.

— Я... я тоже так думаю. Про запах.

Они замолчали. Не неловко — скорее выжидающе, словно оба понимали, что разговор можно продолжить, но не знали, с чего начать. Крим первая нарушила тишину.

— Вы сказали — переходник для пульта. Вы сами чините аппаратуру?

— Да. То есть... я вообще всё чиню. С детства. У меня отец был инженером, и я...

Он осёкся. Слишком много слов. Слишком личное. Но Крим смотрела с интересом, и в её глазах не было ни насмешки, ни снисхождения.

— Это замечательно, — сказала она. — Я всегда восхищалась людьми, которые понимают, как устроены вещи. Я сама могу только слушать.

— Слушать — это тоже... умение, — выдавил Тейлз. — Не все умеют.

— Спасибо, мистер Тейлз.

Марк вернулся из подсобки с переходником в одной руке и пластинкой в другой. Тейлз расплатился, сунул коробочку в карман и уже собирался попрощаться, когда Крим вдруг сказала:

— Знаете, я хотела вас поблагодарить.

— За что?

— За ту музыку. На фестивале. Я потом неделю ходила и напевала её. Мама даже спросила, не влюбилась ли я.

Тейлз поперхнулся воздухом. Крим тихо рассмеялась.

— Я не влюбилась. Но музыка была прекрасна. Это правда.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я... рад.

Они вышли из магазина вместе. Улица блестела в свете фонарей. Крим поправила плащ и повернулась к Тейлзу.

— Мне сюда, — она кивнула в сторону набережной. — А вам?

— Мне... туда, — он махнул в противоположную сторону.

— Тогда до встречи, мистер Тейлз. Я рада, что мы встретились. Не в гараже, а вот так.

— Я... я тоже, — сказал он. И это было правдой.

Они разошлись. Крим — лёгкой походкой, с пластинкой в сумке и лёгкой улыбкой на губах. Тейлз — чуть быстрее обычного, сжимая в кармане коробочку с переходником и чувствуя, как внутри что-то оттаивает.

Вечером он сидел в гараже и настраивал синтезатор. Вошёл Соник, бросил гитару на ящик и плюхнулся рядом.

— Ты сегодня какой-то... не такой. Случилось что?

— Ничего.

— Ага. У тебя уши горят.

— Ничего они не горят!

— Горят-горят. Случайно, не встретил кого-нибудь интересного?

Тейлз промолчал. Соник усмехнулся, но развивать тему не стал. Просто взял гитару и начал тихо перебирать струны. «Green Hill». Медленная, спокойная, без обычного драйва. Тейлз послушал немного, а потом вплёл в неё синтезатор — мягко, почти неслышно. И они играли, пока за окном не стемнело.

В офисе «Эггман Индастриз» было тихо. Мониторы на стене показывали десятки залов, клубов, репетиционных баз — весь город, разложенный на пиксели. Но сегодня Эггман смотрел только на один экран. Запись фестиваля «Открытый звук». «Green Hill». Эми выходит к микрофону.

Он смотрел не на толпу, не на музыкантов. Он смотрел на неё — на то, как она поёт, как держится, как время от времени бросает короткий взгляд в сторону гитариста. Соник этого, конечно, не замечал. Или делал вид, что не замечает.

— Три года, — произнёс Эггман, не оборачиваясь. — Она любит его три года. И до сих пор молчит.

Помощник ждал.

— У нас есть запись с фестиваля. Есть записи с первых концертов. Её взгляд везде одинаков. Это не увлечение. Это то, что держит её рядом с группой. То, ради чего она вышла на сцену. И то, о чём он, кажется, не догадывается.

Он нажал паузу. Лицо Эми застыло на экране — с приоткрытыми губами и глазами, полными света.

— Если правильно надавить — не на группу, а на неё, — эффект может быть... интересным.

Он выключил монитор.

— Пока ничего. Пусть забудут о нас. А когда решат, что опасность миновала, — напомним.

О джазовом вечере в полуподвале на Кленовой улице Эми узнала от Крим — та написала ей утром, приглашая всех желающих. «Мама говорит, что это лучшее место в городе, чтобы просто послушать музыку. Никакой сцены, только свет и звук». Салли, получив сообщение, подумала ровно три секунды и кивнула: «Идём. Давно пора куда-то выбраться».

К восьми вечера гараж опустел, и вся группа переместилась через город к старому дому, из подвала которого доносился приглушённый гул контрабаса.

Внутри было именно так, как описывала Крим. Полумрак, разрезанный тёплым светом ламп, расставленные полукругом стулья, старые афиши на стенах и плотный, почти осязаемый запах джаза — табака, воска и времени. Публики было немного: несколько завсегдатаев, пара студентов с блокнотами и Ванилла с Крим, сидевшие в первом ряду.

«Джаз-Хаос» уже играли. Вектор, огромный в своём длинном пальто, вёл мелодию на контрабасе, прикрыв глаза и чуть покачиваясь в такт. Эспио, элегантный и невозмутимый, выводил саксофоном что-то тягучее и сложное. Чарми, в своём жёлтом пиджаке, отбивал ритм на барабанах с таким энтузиазмом, что палочки иногда взлетали выше головы. Но при этом звучали они удивительно слаженно — не как группа, которая играет по нотам, а как трое, которые слышат друг друга кожей.

«Темп» расселся позади. Соник сразу откинулся на спинку стула и затих — он всегда уважал чужую музыку. Наклз прикрыл глаза. Эми достала скетчбук, но почти не рисовала — просто слушала. Салли сидела с краю, сжимая в руках термос с горячим чаем. Тейлз устроился между ними и сначала просто смотрел на музыкантов, а потом его взгляд зацепился за Вектора.

Тот как раз бросил короткий взгляд в зал — туда, где сидела Ванилла. И на мгновение сбился с ритма. Не сильно, не так, чтобы кто-то заметил. Но Тейлз заметил — он слишком хорошо знал это чувство. С ним такое бывало на репетициях. Раньше.

В перерыве публика потянулась к столу с чаем, а музыканты спустились в зал. Вектор на ходу схватил со стола чашку, которую явно наливал для себя, но тут же забыл об этом, потому что его траектория неумолимо вела к первому ряду.

— Миссис Флорес! Какая неожиданная радость! Выпьете что-нибудь? У нас есть отличный чай. Я сам заваривал. Дважды. То есть проверял. В общем, он горячий.

Ванилла мягко улыбнулась и приняла чашку.

— Спасибо, Виктор. Вы очень любезны.

— Это не любезность! — Вектор чуть повысил голос, но тут же осёкся и понизил. — То есть да, любезность. Самая обычная. Ничего особенного.

Тейлз смотрел на них. И чем дольше смотрел, тем яснее понимал: то, что делает Вектор, — это не игра. Не та игра, которую он сам пережил. Ванилла не говорила двусмысленных фраз, не касалась его руки, не обещала того, чего не собиралась давать. Она просто сидела и пила чай. А Вектор, при всей своей неловкости, был этому рад.

Он узнавал себя в этом большом, шумном человеке — суетливость, попытки казаться спокойным, провалы в ритме при одном взгляде. Но было здесь и что-то другое. Что-то, чему Тейлз не мог подобрать названия.

Крим, сидевшая рядом с мамой, перевела взгляд на Тейлза. Она не знала его истории — мама бы никогда не рассказала. Но она видела, как он краснел в гараже, как запинался в магазине, как сейчас он смотрит на Вектора с каким-то особенным, изучающим выражением. Она не понимала причин, но чувствовала: между этими двумя есть что-то общее. Что-то важное. И она чуть заметно улыбнулась — не подшучивая, а тепло. Понимающе.

Тейлз перехватил её взгляд и опустил глаза к своим рукам, лежащим на коленях. Пальцы чуть дрогнули — словно сами хотели лечь на клавиши, которых сейчас не было. Он не был уверен, что именно она поняла. Но, кажется, осуждать не собиралась.

— Ты чего? — спросил Соник, сидевший рядом.

— Ничего.

— Ага. Ты чего к рукам прилип?

— Я не прилип. Я думаю.

— О чём?

Тейлз помолчал, потом сказал:

— О том, что можно быть неловким. И это не всегда плохо.

Соник моргнул. Потом хмыкнул и откинулся обратно.

— Дошло наконец.

— Что дошло?

— Да так. Показалось.

Тейлз не ответил, но спустя минуту, когда музыка зазвучала снова, он вдруг начал тихо отбивать ритм пальцами по колену. Не для кого-то. Для себя.

А Вектор снова сбился на полтакта, потому что Ванилла поправила платок на плече. И в этот раз Тейлз не стал отводить взгляд. Просто смотрел. И понимал: то, что он видит сейчас, — это не игра. Это что-то другое. Что-то, чему у него пока нет названия. Но, возможно, однажды появится.

После выступления, когда публика разошлась, а лампы в полуподвале притушили до мягкого янтарного свечения, «Джаз-Хаос» собрались в своей крошечной гримёрке за сценой. Здесь было тесно, жарко и пахло канифолью. Вектор сидел на продавленном стуле, рассеянно протирая контрабас, и вид у него был такой, словно он только что пробежал марафон, но финишную ленточку ему так и не дали.

Чарми, стягивающий с себя жёлтый пиджак, первым нарушил тишину:

— Ну и чего ты? Опять?!

— Чего — опять? — буркнул Вектор, не поднимая головы.

— Она же специально села в первый ряд! Ты сам говорил: если женщина садится близко — это сигнал!

— Это не сигнал. Это удобное место. Там хорошая акустика.

Эспио, до этого молча протиравший саксофон, поднял голову и произнёс ровным, лишённым эмоций голосом:

— Ты каждый день говоришь нам, что клиент должен быть смелым. Что решительность — залог успеха. Что агент, который медлит, проигрывает.

— Это другое!

— Почему? — невинно спросил Чарми.

— Потому что!.. — Вектор осёкся и уставился в потолок, словно там был написан ответ. — Потому что я не на задании, вот почему. И вообще, хватит.

— Ты ей чай предложил, — заметил Эспио. — Это уже похоже на задание. Осталось только довести до результата.

— Я не могу «довести до результата»! — Вектор всплеснул руками, чуть не уронив контрабас. — Она не клиент! Она... она Ванилла!

— Вот именно, — хором ответили Чарми и Эспио.

Вектор замолчал. Стул под ним жалобно скрипнул. Он снова взялся за тряпку и принялся тереть гриф контрабаса с таким усердием, словно от этого зависела его карьера.

— Я просто не хочу всё испортить, — сказал он наконец тихо. — Она... она особенная. Понимаете? С ней нельзя как с обычным... как с кем-то ещё. Я рядом с ней становлюсь каким-то... не знаю. Большим и громким. Ещё громче, чем обычно.

— Ты всегда громкий, — заметил Чарми.

— Замолчи.

— Молчу-молчу. Но ты всё равно сделай шаг. Хотя бы маленький. Ты же у нас лидер. Лидеры не боятся.

— Я не боюсь! Я... оцениваю риски.

Эспио чуть заметно хмыкнул — в его исполнении это звучало как громовой хохот у обычного человека.

— Ты оцениваешь их уже полгода, Виктор. Если будешь ждать ещё полгода, кто-нибудь другой оценит их быстрее.

Вектор поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Чарми подошёл и хлопнул его по плечу.

— Короче, босс. На следующем концерте — или ты делаешь шаг, или я сам ей скажу.

— Что скажешь?!

— Что ты её любишь, но боишься, как первоклассник.

— Я тебе скажу! — Вектор вскочил, но Чарми уже метнулся к двери, хохоча.

Эспио проводил их взглядом и едва заметно покачал головой. Но в уголках его губ пряталась тень улыбки.

А на другом конце города, в своей квартире, Ванилла сидела у окна с чашкой остывшего чая и смотрела на ночной город. Крим уже спала. В доме было тихо.

Она думала о Векторе. О том, как он суетился, как предлагал чай, как сбивался с ритма, когда думал, что она не видит. Она видела. Она всегда видела. И ей было тепло от мысли, что этот большой, шумный человек ради неё становится тише.

Может быть, однажды он перестанет бояться. А может, и нет. Но даже сейчас, без всяких шагов, это уже было чем-то настоящим.

Она допила чай и улыбнулась своим мыслям.

Репетиционная база «Картеля» находилась не в подвале и не в гараже. Это было просторное помещение на верхнем этаже бывшего склада — с панорамными окнами, звукоизоляцией профессионального уровня и аппаратурой, которую Тейлз, окажись он здесь, разглядывал бы с открытым ртом. Никаких облезлых стен, никаких старых афиш. Только металл, стекло и холодный, выверенный свет.

Шедоу стоял у гитарного усилителя и методично перебирал струны — не играл, а именно разогревал пальцы. Его движения были экономными, точными, как у хирурга перед операцией. Омега сидел за барабанной установкой — массивной, почти монструозной, собранной под его личные спецификации. Он не разминался. Он ждал. Его палочки лежали на малом барабане, и он смотрел на них так, словно оценивал дистанцию до цели.

Руж стояла у окна, спиной к ним, и что-то просматривала на планшете. Её поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовался контроль. Она всегда контролировала пространство — даже когда, казалось бы, не делала для этого ничего.

— Начнём, — произнесла она, не оборачиваясь. — Прогон третьего трека. Шедоу, ты в прошлый раз опережал ритм на мостике. Омега, придерживай его, если снова полезет вперёд.

— Я не лезу, — ровно ответил Шедоу. — Это он отстаёт.

— Я не отстаю, — прогудел Омега. — Я держу темп.

— Держи медленнее.

— Держу ровно.

— Значит, ровно неправильно.

Руж чуть заметно усмехнулась — уголком губ, не более. Этот спор длился уже не первый месяц и всегда заканчивался одинаково: они сыгрывались идеально, но обязательно проходили через короткую пикировку.

— Разберётесь по ходу, — отрезала она. — Поехали.

И они заиграли.

Это была не та музыка, которую играл «Темп». Никакой воздушной лёгкости, никакой солнечной энергии. «Картель» звучал тяжело, плотно, мрачно. Шедоу вёл партию гитары — сложную, с резкими переходами и глубокими, почти оркестровыми низами. Омега отбивал ритм, от которого вибрировал пол. А Руж, отложив планшет, подошла к микрофону и запела — низким, гортанным голосом, который не просил, а требовал.

Они звучали как единый механизм. Не семья — команда. Не друзья — профессионалы. Но в этой холодной слаженности была своя красота.

Когда трек закончился, Руж кивнула:

— Мостик всё ещё плывёт. Шедоу, сбавь на полтакта.

— Я сбавлю, если он добавит.

— Я не добавляю, — отозвался Омега. — Я держу.

— Держи иначе.

— Руж.

Одно слово — и оба замолчали. Она не повышала голоса. Ей не нужно было.

— Мостик поправим завтра. Сейчас перерыв.

Омега отложил палочки и остался за установкой — он никогда не уходил во время перерывов, просто замирал, как статуя. Шедоу прислонил гитару к усилителю и отошёл к окну, где уже лежала его бутылка с водой. Руж снова взялась за планшет.

Именно в этот момент в дверь постучали. Негромко, но уверенно. Так, как стучат люди, которые привыкли, что им открывают.

— Открыто, — бросила Руж, не поднимая головы.

Дверь отворилась, и на пороге появился Эггман.

Он был один — по крайней мере, в дверном проёме. Охрана, если и была, осталась снаружи. Одет он был в дорогой, идеально сидящий костюм, и его широкая улыбка сияла так, словно он пришёл на светский раут, а не в репетиционную базу группы, которая ему отказала.

— Добрый день, — произнёс он, обводя помещение взглядом. — Впечатляющее пространство. У вас отличный вкус, мисс Руж.

Руж наконец подняла голову. Её лицо осталось бесстрастным, но в бирюзовых глазах мелькнуло что-то острое.

— Мистер Эггман. Не ожидала увидеть вас лично.

— Я предпочитаю решать важные вопросы лицом к лицу. А вы, безусловно, важный вопрос.

Шедоу от окна даже не обернулся — он продолжал пить воду, но Руж знала: он слышит каждое слово. Омега не шевельнулся, но его палочки теперь лежали чуть ближе к рукам.

— Присаживайтесь, — Руж указала на стул. — Раз уж вы здесь.

Эггман сел. Он не закинул ногу на ногу, не развалился — наоборот, держался подчёркнуто уважительно. Именно это и настораживало.

— Я буду краток, — начал он. — «Картель» — лучшая группа в этом городе. Технически, стилистически, концептуально. Я слежу за вами давно. И я хочу предложить вам сотрудничество.

— У нас уже есть контракты, — спокойно ответила Руж.

— Знаю. Но с моими ресурсами вы можете выйти на уровень, который вам и не снился. Международные площадки, студийная запись высшего класса, полная творческая свобода. Я не вмешиваюсь в музыку. Я обеспечиваю логистику. Маркетинг. Связи.

— И что взамен?

— Лояльность. Исключительность. Вы работаете со мной — и только со мной. Никаких сторонних проектов, никаких совместных выступлений без моего одобрения. Впрочем, — он чуть усмехнулся, — вам это и не нужно. Вы самодостаточны.

Руж молчала, разглядывая его. Пауза затягивалась. Эггман ждал.

— Знаете, что меня смущает? — произнесла она наконец. — Ваша репутация.

— Репутация — вещь субъективная.

— Группы, которые с вами работают, исчезают. Или появляются снова, но уже другие. Без души. Без своих песен. Без... лиц.

— Вы верите слухам?

— Я верю фактам. «Красный рассвет». «Стальной гребень». «Ночные сирены». Хотите, продолжу?

Улыбка Эггмана стала чуть менее широкой. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то холодное.

— Эти группы не смогли адаптироваться к требованиям индустрии. Я дал им шанс. Они им не воспользовались.

— Или вы просто сломали их, когда они отказались играть по вашим правилам.

Эггман откинулся на спинку стула. Его лицо снова стало благожелательным, но теперь эта благожелательность выглядела как маска, надетая второпях.

— Мисс Руж, я пришёл сюда с уважением. Не думайте, что это мой обычный метод. Вы и ваша группа — исключение. Именно поэтому я здесь лично.

— Ценю, — Руж чуть склонила голову. — Но ответ — нет.

В комнате повисла тишина. Шедоу наконец поставил бутылку и повернулся. Омега чуть заметно подался вперёд. Эггман переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка теперь напоминала оскал.

— Вы делаете ошибку.

— Возможно. Но это наша ошибка.

Он поднялся. Поправил пиджак. Направился к двери, но на пороге задержался.

— Я не тороплюсь, мисс Руж. Обстоятельства меняются. И когда они изменятся — возможно, вы передумаете.

— Не передумаем, — спокойно ответила она.

Дверь закрылась. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как гудит усилитель.

— Самодовольный мерзавец, — произнёс Шедоу без выражения.

— Согласен, — прогудел Омега.

Руж ничего не сказала. Она снова повернулась к окну и долго смотрела на город, раскинувшийся внизу. Где-то там, в другом конце, репетировал «Темп». Она вспомнила их выступление на фестивале. Соника с его дурацкими кедами. Эми с её голосом, который дрожал только на первых нотах. Наклза, отбивающего ритм с закрытыми глазами. Тейлза, который играл так, словно боялся, что музыка исчезнет, если он остановится.

— Они тоже отказались, — произнесла она задумчиво.

— Кто? — спросил Шедоу.

— «Темп».

Шедоу промолчал. Омега чуть заметно качнул головой.

— Интересно, надолго ли их хватит, — добавила Руж, и в её голосе не было ни насмешки, ни тревоги. Просто наблюдение. Холодное, точное, как всё, что она делала.

«Гала-вечер индустрии» — так это называлось в приглашениях, разосланных за месяц до события. Большой зал «Кристалла» сиял белым и золотым: белые скатерти, золотые ленты, хрустальные люстры под потолком. Здесь пахло дорогим одеколоном, шампанским и тем особым напряжением, которое бывает только там, где собираются конкуренты.

Правило этого года было беспрецедентным, но единогласно одобренным: на сцену выходят только продюсеры. После прошлогоднего инцидента, когда двое солистов подрались прямо во время вручения, а один басист запустил в другого статуэткой, организаторы решили — хватит. Продюсеры умеют держать лицо. Или хотя бы делают вид.

Салли стояла у колонны с бокалом нетронутого шампанского и смотрела, как зал заполняется людьми. Она была в тёмно-синем брючном костюме — строгом, элегантном, без лишних деталей. Хани, когда Салли показала ей этот наряд, одобрительно кивнула: «Никаких бантов. Ты не дебютантка. Ты — продюсер».

Рядом с ней, чуть позади, стояли её ребята. Соник впервые за долгое время был не в кедах, а в чёрных ботинках, и это доставляло ему видимое неудобство — он то и дело переступал с ноги на ногу. Эми была в светлом платье, которое Хани доработала специально для этого вечера. Наклз — в костюме, который сидел на нём так, словно он в нём родился. Тейлз теребил манжет рубашки и, кажется, считал минуты до конца мероприятия.

— Расслабьтесь, — тихо сказала Салли, не оборачиваясь. — Мы не на сцене. Мы в зале.

— Я расслаблен, — отозвался Соник. — Просто ботинки жмут.

— Это потому что ты их третий раз в жизни надел, — заметил Наклз.

— Четвёртый. Я считал.

— Тихо, — прервала их Салли. — Начинается.

На сцену поднялся ведущий — известный в индустрии конферансье с безупречной дикцией и улыбкой, которая, казалось, никогда не гасла. Он объявил открытие вечера, поблагодарил спонсоров и перешёл к номинациям.

Первыми шли технические категории: «Лучший звук», «Лучшая студийная работа», «Лучший клип». Здесь почти всё забрал Эггман. Вернее, его группы. Сам он не выходил на сцену — за него получали статуэтки его продюсеры-помощники, молчаливые и одинаковые, как манекены. Салли смотрела на них и думала: «Интересно, у них есть свои имена? Или только номера?»

Потом пошли артистические номинации. «Лучший дебют» — «Темп» не попал в эту категорию: они уже не считались дебютантами. «Лучший живой концерт» — здесь их обошёл «Картель». Шедоу, представлявший группу вместо Руж, вышел на сцену, взял статуэтку и произнёс ровно три слова: «Спасибо. Мы работаем». И ушёл. Салли заметила, что он даже не улыбнулся.

— Вот это выдержка, — прошептал Соник. — Я бы так не смог.

— Ты бы сказал «спасибо, я быстрый», — ответил Тейлз.

— И это тоже правда.

Наконец объявили номинацию «Открытие года». Ведущий выдержал паузу — и назвал «Темп».

Зал зааплодировал. Салли на мгновение закрыла глаза. Открытие года. Они.

Она поднялась на сцену — спокойно, с прямой спиной, как учила себя когда-то перед зеркалом в пустом кабинете. Приняла статуэтку. Подошла к микрофону.

— Спасибо, — сказала она, и голос её прозвучал ровно. — Эта награда — не моя. Она принадлежит людям, которые поверили в меня, когда я сама в себя не верила. Соник, Эми, Наклз, Тейлз — вы лучшая группа, о которой можно мечтать. Вы — «Темп». И это только начало.

Она спустилась со сцены под аплодисменты. Её руки чуть дрожали, но этого никто не заметил.

После официальной части начался фуршет. Люди разбились на группки, зазвенели бокалы, зазвучал тихий джаз — где-то на заднем плане Салли заметила знакомые фигуры: «Джаз-Хаос» обеспечивали музыкальный фон. Вектор, увидев её, чуть приподнял смычок в знак приветствия и тут же снова уткнулся в контрабас.

Салли отошла к столику с водой, когда рядом с ней материализовалась Руж. Сегодня она была в фиолетовом платье — длинном, облегающем, с высоким разрезом. На плече поблёскивала брошь в форме сердца.

— Поздравляю, — произнесла она, беря бокал с подноса. — «Открытие года» — это серьёзно.

— Спасибо. Ваш «Картель» тоже не остался без наград.

— Мы привыкли.

Они замолчали, глядя на зал. Салли заметила, как Соник и Шедоу стоят у противоположных стен и не смотрят друг на друга — но при этом явно друг друга замечают. Наклз и Омега стояли ещё дальше, разделённые всем залом, и это, как ни странно, выглядело почти как диалог.

— Знаете, — произнесла Руж, не глядя на Салли, — мы с вами, кажется, единственные, кто отказал Эггману в личной встрече.

— Вы тоже?

— Он приходил лично. Был весьма... убедителен.

— И что вы?

— Послала. Вежливо.

Салли чуть усмехнулась.

— Я тоже. Только по телефону.

— Значит, у нас есть кое-что общее.

Они снова замолчали. А потом Руж тихо добавила:

— Он не остановится. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И что будете делать?

Салли повернулась к ней и встретила её взгляд — прямой, оценивающий.

— То же, что и всегда. Играть.

Руж чуть заметно улыбнулась — той самой улыбкой, которая не обещает дружбы, но признаёт равенство.

— Может быть, когда-нибудь сыграем вместе.

— Может быть.

И они разошлись — каждая к своей группе. А где-то у дальнего столика Эггман, до этого молча наблюдавший за залом, отставил бокал и что-то коротко бросил своему помощнику. Тот кивнул и исчез в толпе. Вечер продолжался, но расстановка сил уже начала меняться.

После гала-вечера Наклз не пошёл с остальными. Салли, Эми, Соник и Тейлз отправились в гараж — отмечать «Открытие года» в своём кругу, без галстуков и чужих глаз. А Наклз сказал: «Я позже» — и свернул в сторону старого зала.

Ему нужно было проветрить голову. Весь этот официоз — белые скатерти, золотые ленты, вежливые улыбки людей, которые завтра могут переметнуться к Эггману, — давил сильнее, чем он ожидал. Единственное, что помогало в такие моменты, — работа. Тяжёлая, ритмичная, до пота.

Зал был старым, полуподвальным, с облезлой краской на стенах и запахом кожи, пота и канифоли. Тренер, пожилой мужчина с седыми усами и сломанным носом, встретил его привычным кивком:

— Маркус. Поздно сегодня.

— После мероприятия.

— Слышал, у вас награда. Поздравляю.

— Спасибо.

Наклз уже собирался пройти к груше, когда заметил в дальнем углу зала незнакомую фигуру. Высокий, широкоплечий, с коротко стрижеными тёмными волосами и абсолютно непроницаемым лицом. Он стоял у тяжёлого мешка, но не бил — просто смотрел на него, словно ждал, когда тот первым сделает шаг.

Тренер, перехватив взгляд Наклза, хмыкнул:

— Новенький. Вернее, не совсем новенький. Говорит, сменил полгорода залов, но нигде не прижился. Посмотрим, как здесь пойдёт.

— Как зовут?

— Омега, — ответил тренер. — Имени больше не назвал.

Наклз кивнул и стянул ветровку. Он направился к рингу — не специально к Омеге, а просто потому, что ринг был в той стороне. Омега заметил его движение и повернулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга — без враждебности, но оценивающе. Два человека, которые привыкли говорить не словами.

— Размяться? — предложил Наклз.

— Можно, — ответил Омега.

Тренер, услышав это, одобрительно крякнул:

— Лёгкий контакт, без фанатизма. Вы тут не на чемпионате.

Они встали в центре ринга. Никто не надевал перчаток — это был не бой, а скорее разведка. Омега двигался экономно, без суеты: короткий разворот корпуса, резкий выдох — и первый джеб ушёл вперёд, проверяя реакцию. Наклз ушёл в сторону легко, почти лениво — и ответил прямым. Омега блокировал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Дальше пошло быстрее. Удары сменялись блоками, блоки — захватами. Омега бил тяжело, но не грязно. Каждый его удар был выверен, как партия на барабанах — никакой суеты, только точный расчёт. Наклз держал ритм, уклонялся и отвечал. Он не пытался перебить противника — он слушал его, как слушал тишину между звуками. Каждый выпад Омеги был громким, но предсказуемым в своей механике. А Наклз искал в этой механике паузы.

Через десять минут оба взмокли. Тренер хлопнул в ладоши:

— Хватит! Хороший темп.

Они остановились. Тяжело дышали, стоя друг напротив друга. Омега потёр плечо — туда пришёлся один из ударов Наклза, точный и неожиданный. Наклз размял шею — Омега пару раз достал его в корпус, и синяки к утру обещали быть внушительными.

— Ты хорошо держишь удар, — произнёс Омега. Голос был низким, ровным, лишённым эмоций, но в нём появилась едва уловимая нотка уважения.

— Ты тоже.

Они замолчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что ритм разговора — как и ритм боя — требовал паузы. Омега первым нарушил тишину:

— Видел вашу группу на гала-вечере. «Открытие года». Хорошо звучите.

— Спасибо. «Картель» тоже не пустует.

— Знаю.

Снова пауза. На этот раз Наклз заговорил первым:

— Ты барабанщик, верно?

— Да.

— Чувствуется. Ритм держишь.

— Ты тоже.

Наклз чуть заметно хмыкнул — в его исполнении это было почти смехом.

— Меня Маркус зовут, — сказал он. — Для своих — Наклз.

Омега посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом коротко кивнул:

— Я — Омега. Только Омега.

— Понял.

Они разошлись по разным углам зала — без прощаний, без обещаний встретиться снова. Но когда Наклз, уже взявшись за ручку двери, обернулся, он заметил, что Омега чуть заметно кивнул ему. Так, как кивают равному.

Вечером того же дня Наклз вернулся в гараж. Соник, уже переодевшийся в привычную ветровку, сидел на ящике и перебирал струны. Эми что-то рисовала в скетчбуке. Тейлз возился с пультом. Салли, конечно же, пила чай.

— Ну как? — спросил Соник, заметив его. — Проветрился?

— Да.

— Что делал?

— Спарринговал.

— С кем?

— С Омегой. Из «Картеля».

Соник перестал перебирать струны и поднял бровь:

— С тем самым здоровяком, который на гала-вечере за спиной у Руж стоял?

— Он.

— И как?

Наклз помолчал, потом ответил:

— Он хорошо держит удар.

Соник хмыкнул и вернулся к гитаре. Но Эми, сидевшая с краю, заметила, как уголки губ Наклза чуть дрогнули — не в улыбке, но в чём-то очень к ней близком.

А где-то на другом конце города, в пустом тренировочном зале, Омега всё ещё стоял у мешка. Он не бил. Он думал. О человеке, который двигался не как боксёр, а как музыкант — слушая ритм, а не ломая его. О барабанщике, который держал удар не хуже него самого. О группе, которая, как сказала Руж, тоже отказала Эггману.

Он развернулся и вышел в ночь. На сегодня тренировка была окончена.

На следующий день после гала-вечера гараж «Темпа» был тих и немного сонен. Никаких репетиций Салли не назначала — все слишком устали после церемонии, а двое (Соник и Тейлз) ещё и слишком поздно разошлись. Но к вечеру народ начал подтягиваться — просто по привычке, просто потому, что тянуло.

Соник сидел на ящике и в пятый раз проверял карманы ветровки — медиатор, который он точно брал с собой, испарился. Наклз стоял у стены, разминая плечо, — синяк от спарринга с Омегой ещё давал о себе знать. Эми пристроилась в углу с раскрытым скетчбуком, но карандаш лежал без движения. Тейлз копался в пульте — не потому, что что-то сломалось, а потому, что руки должны быть заняты. Салли ещё не пришла.

Входная дверь тихо скрипнула, и в гараж, чуть замешкавшись на пороге, вошла Крим. В руках — небольшая корзинка, накрытая салфеткой.

— Добрый вечер, — произнесла она с лёгким поклоном. — Я подумала, что после вчерашнего вам, возможно, захочется чего-нибудь домашнего. Мама испекла печенье, и я решила занести.

— Крим! — Эми оживилась первой. — Проходи, конечно. Ты как раз вовремя.

— Я знаю, что репетиций сегодня нет, — Крим поставила корзинку на стол. — Но я подумала, что вы всё равно будете здесь. Просто... потому что.

Соник, продолжая шарить по карманам, рассеянно кивнул:

— Мы предсказуемые. Особенно когда теряем вещи. Ты случайно не видела мой медиатор?

— Случайно видела, мистер Соник, — ответила Крим и, наклонившись, достала маленький синий треугольник из щели между ящиками. — Он закатился под правый край. Вы проверяли левый.

Соник замер, глядя на медиатор в её пальцах, потом медленно перевёл взгляд на свои руки, которыми только что обшарил половину гаража.

— Я там полчаса искал.

— Вы просто смотрели не с той стороны.

Он взял медиатор, покрутил в пальцах и хмыкнул. Сказать было нечего.

Крим тем временем, не привлекая внимания, подошла к Наклзу. Он стоял у стены, разминая плечо, и в его движениях была та особая осторожность, которая бывает после хорошей тренировки. Она ничего не сказала — просто взяла со стола пакет со льдом, который лежал в морозилке ещё с тех времён, когда Тейлз прикладывал его к синяку, и молча положила рядом с ним.

Наклз перевёл взгляд на лёд, потом на Крим. Она уже отошла — к столу, где разбирала корзинку. Он ничего не сказал. Но через минуту лёд лежал у него на плече, и он чуть заметно расслабил челюсть.

Эми, наблюдавшая эту сцену, усмехнулась и снова взялась за карандаш. Но штрих не шёл — она хмурилась, переворачивала страницу, начинала заново и снова откладывала.

— Что-то не так, миссис Эми? — тихо спросила Крим, присаживаясь рядом.

— Да нет, просто... не знаю. Не ловится сегодня. Всё какое-то... не то.

Крим посмотрела на эскиз — афишу для будущего концерта, ещё не законченную, с набросками четырёх фигур.

— Знаете, — сказала она, — мне кажется, что рисунок ещё не знает, каким хочет быть. Иногда нужно просто подождать. Вы всегда ждали, когда нужно было. И всегда получалось.

Эми подняла на неё глаза. В них не было ни снисхождения, ни лести. Крим смотрела серьёзно и тепло.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю. Я видела ваши афиши. Все. Даже самую первую — из «Изумруда».

Эми моргнула.

— Ты её видела?

— Там ещё молния была между двумя фигурами. Мне очень понравилось.

Эми не нашлась что ответить. Она просто улыбнулась — тихо, благодарно — и снова взялась за карандаш. На этот раз штрих лёг увереннее.

Когда Салли вошла, гараж выглядел почти как обычно. Соник с медиатором в руке, Наклз с пакетом на плече, Эми с карандашом, Тейлз с отвёрткой. И Крим с корзинкой — в центре всего этого.

— Крим, — произнесла Салли, оглядываясь. — Ты как будто всегда знаешь, что нужно.

— Я просто смотрю, миссис Салли, — ответила она. — И слушаю.

Салли взяла печенье из корзинки, надкусила и кивнула.

— Тогда оставайся. У нас чай как раз горячий.

Крим улыбнулась и пересела поближе к столу. Она не говорила громких слов, не делала важных заявлений. Она просто была здесь. И этого было достаточно.

Музыкальный магазин на углу Второй и Кленовой жил своей обычной жизнью. Старик Марк протирал витрину, а в глубине зала кто-то тихо перебирал струны на пробной гитаре. Соник зашёл сюда не по делу — просто возвращался с пробежки, увидел знакомую вывеску и решил, что новый медиатор не помешает.

Он толкнул дверь, звякнул колокольчик, и направился к стойке. И замер.

У соседнего стеллажа, разглядывая набор струн, стоял Шедоу.

Чёрная ветровка, идеальная осанка, взгляд такой, будто он сейчас будет допрашивать эти струны, а не покупать их. Соник видел его на гала-вечере — через весь зал, не обменявшись ни словом. Видел и раньше, на фестивале. Но вот так, нос к носу, без свидетелей — впервые.

— Ого, — произнёс Соник, подходя ближе. — Сам Шедоу. А я думал, ты только по ночам выходишь. Как в кино про вампиров.

Шедоу поднял голову. Его красные глаза встретились с зелёными глазами Соника. Никакой реакции. Только лёгкое, едва заметное движение брови.

— Я не вампир.

— Ага. А солнце тебя не беспокоит? Просто ты всегда в чёрном, и вид такой... таинственный. Специально тренируешься?

— Это называется «стиль».

— Называется «гардероб без светофора». У меня у самого кеды красные, но я хотя бы иногда синее ношу.

Шедоу посмотрел на струны, потом снова на Соника.

— Ты всегда так много говоришь?

— Только когда встречаю мрачных гитаристов в магазинах. Это редкий вид. Занесён в Красную книгу.

— В Красную книгу заносят исчезающих.

— Вот именно.

Шедоу чуть заметно хмыкнул — в его исполнении это звучало как полноценный смех у обычного человека. Он взял упаковку струн с полки и повертел в руках.

— Зачем пришёл?

— За медиатором. У меня один закатился под ящик, полчаса искал. Нашла девушка, пока я с другой стороны смотрел.

— Значит, не ты нашёл.

— Какая разница? Главное — результат. Я быстрый, а она — внимательная. Идеальная команда.

Шедоу не ответил. Он расплатился за струны и уже собирался уходить, но на секунду задержался у двери.

— Видел вас на гала-вечере. «Открытие года». Неплохо.

— От тебя это, наверное, оскар.

— Констатация факта.

— А я вашу награду видел. «Лучший живой концерт». Ты на сцену вышел как на собственные похороны. Хоть бы улыбнулся.

— Я улыбаюсь. Внутри.

Соник фыркнул.

— Ну да, конечно. Как скажешь.

Шедоу толкнул дверь, но на пороге обернулся.

— Ты тоже неплохо играешь. Для того, кто вечно спешит.

— Это не спешка. Это темп. В темпе «энергично».

— Я запомню.

— Запомни. Может, когда-нибудь сыграем вместе.

— Возможно.

И вышел. Колокольчик звякнул. Соник остался у стойки с медиатором в руке и ухмылкой, которая не хотела сползать с лица.

Вечером того же дня Соник сидел в гараже и рассеянно перебирал струны. Эми, заметив его задумчивость, спросила:

— Ты какой-то тихий сегодня. Случилось что?

— Ничего. В магазине встретил одного... гитариста.

— Какого?

— Из «Картеля». Шедоу.

Эми подняла бровь:

— И как он тебе?

Соник помолчал, подбирая слова. Потом вдруг оживился:

— Да нормально. Мрачный, как туча перед грозой, но струны выбирает с чувством. Я ему говорю: «Ты на сцену вышел как на собственные похороны», а он мне: «Я улыбаюсь внутри». Представляешь? Внутри!

— А ты что?

— А я ему: «Это называется стиль». Нет, он мне сказал, что это стиль. А я ему — про Красную книгу. В общем, разговорились. Почти.

Наклз, стоявший у стены, чуть заметно хмыкнул.

— Ты его, похоже, впечатлил.

— Ещё бы! Я редкий экземпляр. Исчезающий.

— Это точно, — пробормотал Тейлз, не поднимая головы от пульта.

— Эй!

— Ты сам сказал, — пожал плечами Тейлз, и в его голосе впервые за вечер мелькнула тень улыбки.

Эми тихо рассмеялась. Соник дулся ровно секунду, а потом тоже улыбнулся — широко, как всегда. И гараж наполнился тем самым теплом, которое не требовало ни наград, ни чужих глаз.

Кафе «У Эрла» жило своей обычной дневной жизнью. За стойкой гремел посудой хозяин, за угловым столиком пожилая пара обсуждала внуков, а за тем самым столиком у окна, где когда-то Эми впервые разговорилась с Крим, сидела она сама. Сегодня она пришла одна — просто выпить какао и привести мысли в порядок после вчерашнего.

Она не ожидала увидеть здесь Руж.

Та вошла бесшумно — насколько это возможно для женщины на высоких каблуках — и, заметив Эми, направилась прямиком к ней. Сегодня Руж была не в вечернем платье, а в более простом, хотя всё равно безупречном наряде: белая блуза, тёмные брюки, всё та же брошь в форме сердца на лацкане. Она двигалась так, словно весь мир был её сценой, а каждый взгляд — приглашением.

— Можно? — спросила она, указывая на стул напротив.

Эми моргнула.

— Да, конечно.

Руж села, закинув ногу на ногу, и жестом подозвала Эрла.

— Чёрный кофе. Без сахара. — Потом перевела взгляд на Эми. — Не помешала?

— Нет, я просто... сидела.

— Я тоже иногда просто сижу. Редко, но бывает.

Эрл принёс кофе и, узнав Эми, чуть задержался взглядом на её спутнице, но ничего не сказал. Удалился, ворча что-то про «моду нынче».

— Я вас помню, — сказала Эми. — Вы подходили к Салли на фестивале.

— Подходила. И на гала-вечере мы пересеклись. Но с вами я не успела поговорить.

— О чём?

Руж сделала глоток, оценила вкус и чуть поморщилась — видимо, кофе был недостаточно хорош для неё.

— О вас. О вашем голосе. Я слышала вас на «Открытом звуке». Вы поёте не так, как большинство. Не чтобы понравиться. А потому что не можете не петь.

Эми чуть покраснела.

— Я... долго не могла. Вообще. Петь при ком-то.

— Я слышала об этом. Салли упоминала. Вы прятали голос. Годами.

— Откуда вы...

— Салли — продюсер. Я — продюсер. Мы обмениваемся информацией. Иногда даже добровольно.

Эми невольно улыбнулась. Руж заметила это и чуть склонила голову.

— Вы любите его, — произнесла она.

Эми замерла. Чашка застыла на полпути к губам.

— Что?

— Соника. Вы поёте для него. Я видела ваше лицо на фестивале. И на гала-вечере. И сейчас, когда вы просто сидите и думаете — я вижу, что вы думаете о нём.

Эми опустила глаза. Возражать было бессмысленно. Руж не спрашивала — она констатировала.

— Это так заметно?

— Только тем, кто умеет смотреть.

— Салли тоже так сказала. Когда-то.

— Значит, мы с ней сходимся во мнениях. — Руж сделала ещё глоток и отставила чашку. — Я не лезу в чужие дела. Но я знаю, каково это — быть голосом. Не просто петь, а говорить через музыку то, что не можешь сказать словами. Это одиночество. Даже когда ты на сцене, даже когда зал полон. Ты всё равно одна.

Эми подняла глаза. В бирюзовых глазах Руж не было ни насмешки, ни снисхождения. Только понимание.

— Вы тоже... поёте для кого-то?

Руж чуть усмехнулась.

— Я пою для себя. Но это не значит, что мне не знакомо то, о чём я говорю.

Они замолчали. За окном проехал трамвай, задребезжали стёкла. Эрл что-то напевал на кухне — фальшиво, но с душой.

— Знаете, — тихо сказала Эми, — я трижды пыталась ему сказать. Трижды. И каждый раз что-то мешало. Телефон, случайная фраза, мой собственный страх. А теперь я думаю: может, и не надо говорить? Может, достаточно того, что я пою?

— Не достаточно, — спокойно ответила Руж. — Но это больше, чем ничего. И это правда. А правда всегда слышна. Даже если он пока глуховат.

Эми невольно фыркнула.

— Глуховат. Хорошее слово.

— Я вообще хорошо подбираю слова.

Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не напряжённой, а почти уютной. Две женщины за столиком, два голоса, два пути. И что-то общее, что не требовало названия.

Руж поднялась первой.

— Мне пора. Но я рада, что мы поговорили. Вы интересный человек, Эми. Не только как вокалистка.

— Спасибо. Вы тоже. Интересная. И... немного пугающая.

Руж улыбнулась — на этот раз почти тепло.

— Так и задумано.

Она бросила на стол купюру, кивнула Эрлу и вышла, цокая каблуками. Эми осталась одна. Какао давно остыло, но она этого не замечала. Она думала о том, что только что случилось. О странном, неожиданном разговоре. О женщине, которая могла бы быть врагом, но выбрала быть кем-то другим.

И о том, что, кажется, она только что получила поддержку с совершенно неожиданной стороны.

— Не пойду.

— Пойдёшь.

— Ник, я не пойду. Она меня пригласила, а я не умею... ну, ты знаешь. Я начинаю запинаться, краснеть, забываю слова. Это катастрофа.

Соник вздохнул и отложил гитару. Они сидели в гараже — он, Тейлз и Эми. Наклз стоял у стены и молча слушал. Салли, как всегда, заваривала чай и делала вид, что не подслушивает.

— Тео, — мягко начала Эми, — Крим пригласила тебя не на свидание. Она пригласила тебя в гости. К себе домой. С мамой. Это совсем другое.

— Какая разница?

— Огромная. Свидание — это когда двое и свечи. А гости — это когда чай, печенье и мама. Ты же любишь чай.

— Я люблю чай...

— Вот видишь.

— Но там будет она. И её мама. И она будет на меня смотреть. А я буду краснеть.

— Ты всегда краснеешь, — заметил Соник. — Это уже традиция. Если ты перестанешь краснеть, мы решим, что тебя подменили.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Наклз отлип от стены и подошёл ближе.

— Тео. Ты боишься не Крим. Ты боишься, что повторится то же, что с Фионой.

Тейлз замолчал. Он не ожидал, что Наклз скажет это прямо. Но да — он боялся именно этого. Что снова поверит, откроется, а его используют.

— Крим не Фиона, — тихо сказала Эми. — Ты это знаешь. Ты видел её. Она не играет.

— Я знаю. Но...

— К тому же, — вдруг оживился Соник, — у них там, говорят, мятные конфеты есть.

Тейлз подозрительно прищурился:

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда. Эми сказала.

— Я не говорила «от верблюда», — возмутилась Эми. — Но про конфеты — правда. Крим упоминала, что у них дома всегда есть мятные. Ты же их любишь.

Тейлз открыл рот, чтобы возразить, но Салли, не оборачиваясь от чайника, добавила:

— Ванилла говорила, что держит их для гостей. Так что они там точно есть.

Повисла пауза. Тейлз смотрел на свои руки, потом на друзей, потом снова на руки. Мятные конфеты. Он действительно их любил. И то, что Крим помнила об этом — или просто так совпало, — почему-то казалось важным.

— Ладно, — вздохнул он. — Я пойду. Но если я опозорюсь, я вам этого не забуду.

— Не опозоришься, — уверенно сказал Соник. — А если что — всегда можешь залезть под стол. Проверено.

— Кем?!

— Мной. В «У Эрла». Дважды.

Крим ждала его у калитки — в светлом платье и с маленькой заколкой в волосах. Завидев Тейлза, она просияла и сделала несколько шагов навстречу:

— Мистер Тейлз! Я так рада, что вы пришли! Пойдёмте, мама как раз заварила чай.

— З-здрасте. Я... пришёл. Да.

Он шагнул за ней в прихожую, и почти сразу из гостиной донёсся гулкий, знакомый голос:

— Миссис Флорес, этот цветок — редчайший сорт! Я специально заказал его из питомника! Он называется... ну, неважно. Он прекрасен. Как и вы. То есть это просто цветок. Обычный. Но красивый.

Крим замерла, прислушалась и прошептала:

— Ой... Это, кажется, мистер Вектор. Я и не знала, что он сегодня зайдёт.

Она осторожно заглянула в гостиную, и Тейлз последовал за ней.

Там, у окна, стоял Вектор — огромный, в своём неизменном длинном пальто. В одной руке он держал чашку чая, а на столе рядом с Ваниллой уже стояла маленькая ваза со свежим букетом. Ванилла сидела в кресле, мягко улыбаясь, и явно только что приняла подарок.

— Спасибо, Виктор. Вы очень добры.

— Это не доброта! Это... — он осёкся, заметив Тейлза и Крим в дверях. — О! Мисс Крим! И... мистер Тейлз, верно? Я вас помню — вы были у нас на джазовом вечере, с вашей группой.

— Да, — кивнул Тейлз, всё ещё переваривая сцену с букетом. — Приятно познакомиться. Ближе.

— Взаимно! — Вектор, кажется, хотел пожал руку, но в одной руке у него была чашка, а другую он не знал куда деть, и в итоге он просто чуть поклонился.

Крим, заметив эту сцену, тихо прыснула и приложила палец к губам.

Пауза затянулась ровно на секунду. А потом Тейлз, сам не зная почему, вдруг сказал:

— Хороший цветок. Я тоже когда-то... дарил. Своими руками делал.

Вектор моргнул. Ванилла перевела тёплый взгляд с него на Тейлза. Крим тихо улыбнулась. И что-то в этой сцене — в том, как огромный детектив мялся с букетом, а Тейлз стоял и не краснел — было таким правильным, что никто не стал ничего добавлять.

— Чай, — произнесла Ванилла, поднимаясь. — Сейчас будет свежий.

И вечер потёк — спокойно, тепло, без неловкостей. Вектор, осмелев, рассказывал о своих детективных подвигах. Крим показывала Тейлзу свои зарисовки. Ванилла подливала чай и улыбалась. А на столе, в маленькой фарфоровой вазочке, стояли те самые мятные конфеты. Тейлз заметил их не сразу. А когда заметил — взял одну. И она оказалась такой же вкусной, как он помнил.

Он поймал взгляд Крим, которая смотрела на него поверх своего блокнота, и вдруг понял, что не краснеет. Совсем.

— Хорошие конфеты, — сказал он тихо.

— Мама всегда их покупает, — ответила она. — Я рада, что вам понравилось, мистер Тейлз.

— Тео, — вдруг сказал он. — Можно... можно просто Тео.

Крим замерла на секунду, а потом её лицо озарилось той самой светлой, удивительно тёплой улыбкой.

— Тео, — повторила она, пробуя имя. — Мне очень приятно. Правда.

Вектор, всё ещё держащий чашку, перевёл взгляд с одного на другого и одобрительно хмыкнул.

— Тео, значит. Хорошее имя. Короткое. Техничное.

Тейлз чуть заметно улыбнулся.

— В темпе «технично», — пробормотал он.

— Что? — переспросил Вектор.

— Ничего. Это наше. Групповое.

И вечер продолжился — так же спокойно, так же тепло, но теперь в нём появилось что-то новое. Что-то очень хрупкое и очень важное.

Ночь после разговора с Руж Эми провела без сна. Она лежала в своей комнате, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждое слово, сказанное этой странной, пугающе проницательной женщиной.

«Вы поёте для него».

«Он пока глуховат».

«Правда всегда слышна».

Эми перевернулась на бок и уставилась на скетчбук, лежащий на тумбочке. Сколько раз она рисовала его — Ника, Соника, просто парня с синими волосами и красными кедами? Сколько страниц заполнено его лицом, его руками на гитаре, его улыбкой, которую она знала лучше, чем свою собственную?

Она потянулась за скетчбуком, включила ночник и открыла на середине. Рисунок, сделанный ещё до фестиваля: он сидит на бордюре, гитара на коленях, волосы взлохмачены. И рядом — она сама. Маленькая фигурка в углу, которую Эми дорисовала позже, уже после того, как они стали группой.

«Ты всегда была равной, — сказала Хани тогда, на примерке. — Просто никто не догадался сказать тебе об этом раньше».

Она вспомнила, как впервые вышла на сцену. Как Соник протянул ей микрофон, а она чуть не убежала. Как Наклз чуть заметно кивнул — мол, давай. Как Тейлз улыбнулся и беззвучно прошептал «давай». Как Салли за кулисами округлила глаза, но не вмешалась.

И как потом, когда всё закончилось, Соник взял её за руку. Прямо перед всеми.

Она закрыла скетчбук и прижала его к груди.

«Я трижды пыталась ему сказать», — призналась она Руж. Трижды. Первый раз — ещё до шоу талантов, у фонтана. Он вскочил за мороженым. Второй раз — на скамейке, после того как записался ради неё. Он не расслышал. Третий раз — в коридоре, с рисунком в руках. Зазвонил телефон.

Три попытки. Три неудачи. И каждый раз она говорила себе: «Может, не судьба». Но Руж сказала иначе. «Недостаточно. Но это больше, чем ничего. И это правда».

Эми перевернулась на спину и уставилась в потолок. Что, если она перестанет ждать? Что, если в следующий раз не станет прятаться за скетчбуком и говорить про скамейку? Что, если просто скажет — прямо, глядя в его зелёные глаза?

От этой мысли сердце забилось быстрее. Она не была готова. Пока нет. Но, кажется, впервые за долгое время она хотя бы перестала отползать. Она просто лежала и думала. И этого уже было много.

За окном занимался рассвет. Где-то далеко, в своей квартире, Соник, наверное, досматривал очередной сон, даже не подозревая, что сейчас, в этот самый момент, всё немного изменилось. Что девушка с розовыми волосами, которая любит его уже три года, только что сделала крошечный, незаметный, но важный шаг.

Она не призналась. Но она решилась. Когда-нибудь. Скоро. Когда он будет готов — или когда она перестанет бояться. Что наступит раньше.

Она закрыла глаза и наконец уснула. Скетчбук лежал рядом, открытый на чистой странице, где только начали проступать первые линии. Она ещё не знала, что нарисует. Но знала: это будет что-то новое.

В офисе «Эггман Индастриз» в это же время горел свет. Эггман сидел перед монитором, на котором застыла запись с гала-вечера. Он просматривал её уже второй раз, но сегодня его интересовала не церемония. Его интересовали люди.

Помощник застыл у двери, ожидая указаний.

— Два отказа, — произнёс Эггман, не оборачиваясь. — Сначала «Темп». Потом «Картель». Две группы, которые решили, что могут существовать без меня.

— Они не последние, — заметил помощник.

— Верно. Но они — пример. И пока этот пример работает, другие тоже начнут думать, что можно отказаться. А я не могу этого допустить.

Он переключил изображение: теперь на экране был стоп-кадр с фестиваля «Открытый звук». Соник, Эми, Наклз, Тейлз. И отдельно — «Картель». Шедоу, Руж, Омега.

— Они начали сближаться, — продолжил Эггман. — Пока осторожно, пока на уровне жестов. Спарринг, случайные встречи, разговоры в кафе. Но это только начало. Если они объединятся — пусть даже временно, — это создаст прецедент. А прецедент — это зараза.

— Что прикажете?

— Пока ничего. Пусть думают, что они в безопасности. Пусть считают, что я отступил. А когда они меньше всего будут этого ждать...

Он выключил монитор и повернулся в кресле. Его широкая улыбка блеснула в полумраке.

— У меня есть идея. Но для неё понадобится время. И правильный момент.

Помощник кивнул и растворился в тенях. Эггман остался один. Он не торопился. Он умел ждать. И он знал: рано или поздно самый быстрый бегун споткнётся. И тогда он окажется рядом. Как всегда.

Эми пригласила Крим в гараж в субботу днём — время, когда база пустовала, а репетиций не было. Она расстелила на столе большой лист ватмана, разложила карандаши, ластики и две кружки — одну с чаем, другую с какао.

— Я подумала, — сказала она, когда Крим вошла и аккуратно повесила плащ на спинку стула, — что для следующего концерта нужна новая афиша. И, может быть, свежий взгляд. Ты видишь группу по-своему. Мне захотелось попробовать нарисовать её вместе.

Крим замерла на полпути к столу. Её глаза расширились.

— Миссис Эми, вы... вы правда хотите, чтобы я рисовала с вами?

— Да. Если ты не против.

— Я... я не против. Я просто не ожидала.

Она опустилась на стул с таким благоговением, словно перед ней лежал не ватман, а священный манускрипт. Осторожно взяла карандаш — тонкий, с твёрдым грифелем, — и несколько секунд просто держала его в пальцах, не решаясь начать.

— Я никогда не рисовала с кем-то вместе, — призналась она. — Обычно я одна. В комнате. Под музыку.

— Я тоже, — ответила Эми. — Всегда одна. Но сегодня давай попробуем иначе.

Они начали с набросков. Эми взяла на себя композицию — расположение фигур, ритм, баланс света и тени. Крим, оказалось, удивительно тонко чувствовала детали: она предложила для Соника не просто синий, а с серебристым отливом, «потому что он звучит быстро, но в нём есть что-то звонкое». Для Наклза — не просто красный, а терракотовый, приглушённый, с вкраплениями чёрного — «как земля, на которой он стоит». Для Тейлза она подбирала оттенки оранжевого, бормоча себе под нос что-то про «тепло, которое он прячет, но которое всё равно видно». А для Эми оставила розовый — но добавила к нему белый и серебро. «Вы светитесь», — сказала она просто, и Эми, не ожидавшая такого, чуть не испортила линию.

Они работали молча, но это молчание было наполнено пониманием. Иногда их пальцы встречались на листе, и они, не сговариваясь, уступали друг другу линию. Иногда Крим тихо спрашивала: «А как вы думаете, у мистера Наклза больше тени или света?» — и Эми задумывалась, потому что никогда не думала об этом в таких категориях.

Когда афиша была почти готова — четыре фигуры на сцене, и в центре, впервые за все версии, Эми стояла не с краю, — Крим вдруг отложила карандаш и сказала:

— Знаете, я раньше думала, что быть частью группы — это значит быть на сцене. Играть. Петь. Но теперь я понимаю: это не только. Это ещё и вот так. Сидеть и рисовать. Думать, как передать свет. Чувствовать, какой цвет правильный.

Эми посмотрела на неё. На эту девушку, которая пришла в их жизнь тихо и незаметно, а теперь сидит и рассуждает о цветах так, словно всегда была частью «Темпа».

— Ты уже часть группы, Крим, — сказала она. — Не на сцене. Но здесь, в гараже, за этим столом, с этим карандашом — ты точно часть.

Крим подняла глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Спасибо, миссис Эми.

— Просто Эми.

Крим замерла на секунду, а потом тихо повторила:

— Эми.

И в этом коротком слове, произнесённом без титула, было больше, чем в иной долгой речи.

Вечером того же дня, когда гараж уже опустел, а афиша сохла на столе, Эми сидела одна и смотрела на рисунок. Четыре фигуры. Четыре цвета. И где-то в углу, едва заметный, но очень важный — маленький кремовый штрих. Она не помнила, кто из них его оставил. Но он был. И это было правильно.

Уведомление пришло утром — на официальную почту группы, которую Салли проверяла дважды в день. Она открыла письмо, сделала глоток чая и замерла, не донеся кружку до стола. «Картель» и «Темп» — совместный концерт в «Кристалле». Дата, время, условия. Двадцать минут на разогрев у «Темпа», основная программа — у «Картеля».

Она перечитала трижды. Потом позвонила Данте.

— Ты в курсе?

— В курсе, — голос у него был усталый. — Инициатива площадки. Они хотят сделать «вечер двух стилей». «Картель» — хедлайнеры, вы — разогрев.

— Мы не разогрев. Мы «Открытие года».

— Знаю. Но «Картель» — это «Картель». У них «Лучший живой концерт», они старше, тяжелее, и билеты на них продаются быстрее. Площадка хочет гарантированный аншлаг. Вы — свежая кровь, они — проверенная мощь. Вместе — идеальный пакет.

Салли замолчала. Она понимала логику. «Картель» действительно был старше, опытнее, и их имя на афише продавало зал. Но где-то внутри всё равно заскребло.

— Я хочу обсудить это с Руж. И с владельцем площадки.

— Организуем. На сегодня?

— Да.

Вечером того же дня Салли сидела в переговорной «Кристалла» — просторной, залитой холодным белым светом. Напротив неё, закинув ногу на ногу, расположилась Руж. Владелец площадки, немолодой мужчина с усталым лицом, сидел во главе стола.

— Двадцать минут — это не разогрев, — начала Салли. — Это выход на сцену и уход. Мы не успеем разыграться.

— Разогрев не должен разыгрываться, — спокойно ответила Руж. — Он должен разогреть зал. У вас это получается.

— Мы можем взять тридцать. И закрыть блок «Green Hill», который у нас лучше всего идёт вживую.

Владелец задумался. Руж чуть склонила голову, разглядывая Салли.

— Тридцать минут, — произнесла она наконец. — И мы выходим сразу после вас, без паузы. Общий звук. Никаких техников, которые перенастраивают сцену.

— Идёт, — кивнула Салли.

Они ударили по рукам — не в переносном смысле, а вполне буквально. Владелец выдохнул.

— Значит, решено. Афиша будет готова через три дня.

Тейлз узнал о концерте от Салли, но мысли его в тот момент были заняты другим. Он стоял у дверей дома Флоресов с небольшой коробочкой в руках и пытался заставить себя нажать на звонок. В коробочке лежал старый плеер, который он починил специально для Крим — она как-то обмолвилась, что её любимый кассетник сломался, а такого же уже не найти. Он нашёл. И починил.

Дверь открыла Ванилла.

— Тео? Проходи, Крим у себя. Она как раз слушает что-то тяжёлое, так что стучи громко.

Он прошёл по коридору и замер у приоткрытой двери. Из комнаты доносился приглушённый рокот гитар — Metallica, кажется, старый альбом. Он постучал.

Музыка стихла.

— Мистер Тейлз? То есть... Тео?

— Я... тут принёс кое-что. Ты говорила, у тебя плеер сломался.

Она открыла дверь и увидела коробочку в его руках. Её глаза расширились.

— Вы... вы его починили?

— Я нашёл такой же. И починил. Он старый, но звук чистый. Я проверил.

Крим взяла плеер в руки с такой осторожностью, словно он был хрустальным. Провела пальцами по корпусу, по кнопкам, по маленькой царапине на боку — точно такой же, как на её старом.

— Тео... — прошептала она. — Это... я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Просто слушай.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась — той самой светлой, удивительно тёплой улыбкой, которую он запомнил с самой первой встречи.

— Спасибо. Правда.

— Пожалуйста.

Он хотел добавить что-то ещё, но слова застряли. Поэтому он просто кивнул и попятился к двери. Уже на пороге Крим окликнула его:

— Тео!

— Да?

— Приходите... приходи на чай. Завтра. Мама испечёт печенье. И я поставлю ваш трек. Не Metallica, а ваш. «Green Hill».

Он улыбнулся — не смущённо, не нервно, а просто. Искренне.

— Хорошо. Приду.

И вышел в ночь, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Что-то, чему у него пока нет названия. Но, возможно, однажды появится.

Репетиционная база встретила их привычным запахом пыли и старого дерева. Салли пришла первой, как всегда, и уже стояла у стены с неизменной кружкой, когда начали подтягиваться остальные. Соник влетел, насвистывая что-то быстрое, и сразу плюхнулся на ящик, вытянув ноги. Наклз зашёл следом, кивнул всем и молча занял место за барабанами. Эми пришла с скетчбуком под мышкой и лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица уже несколько дней. Тейлз появился последним — и, что удивительно, не запыхавшимся и не краснеющим.

— Ого, — заметил Соник, поднимая бровь. — Ты сегодня какой-то... подозрительно спокойный.

— Я всегда спокойный.

— Ага. Особенно когда идёшь в гости к Крим.

Тейлз не покраснел. Даже не запнулся. Он подошёл к синтезатору, поправил стул и ответил:

— Кстати, она передавала тебе привет. Сказала, что мистер Соник очень весёлый, и ей жаль, что ты такой неуклюжий.

Повисла пауза. А потом Эми тихо прыснула в ладонь. Наклз чуть заметно хмыкнул. Салли, не оборачиваясь, сделала глоток чая и, кажется, улыбнулась.

— Она... она сказала «неуклюжий»? — переспросил Соник.

— Дословно. Я запомнил.

— Я не неуклюжий! Я подвижный. Это разные вещи.

— Ты в прошлый вторник уронил стойку с микрофоном.

— Это был стилистический приём!

— Дважды, — добавил Наклз.

— Вы сговорились! — Соник всплеснул руками, но уже улыбался. — Ладно-ладно. Посмотрим, что ты запоешь, когда она придёт на наш концерт и будет смотреть на тебя из первого ряда.

Тейлз чуть порозовел — самую малость, — но ответил ровно:

— Я сыграю. Это моя работа.

— И плеер ей починил, — добавила Эми, не отрываясь от скетчбука. — Я слышала.

— О! — Соник хлопнул себя по колену. — Плеер! Наш технарь теперь ещё и личный мастер по ремонту!

— Ты тоже можешь попросить, — отозвался Тейлз. — Если что-то сломаешь. Например, ритм. Или чувство такта.

Эми рассмеялась в голос. Наклз издал звук, подозрительно похожий на смешок, но тут же сделал вид, что проверяет настройку барабанов. Соник смотрел на Тейлза с выражением, в котором смешивались гордость и лёгкий шок.

— Ты... ты сейчас меня подколол? Ты?

— А что такого? Я учусь у лучших.

— У меня?!

— У Наклза, — ответил Тейлз, и вот теперь улыбнулся — открыто, без тени смущения.

Наклз чуть заметно кивнул, принимая комплимент. Салли наконец повернулась к ним:

— Ладно, юмористы. У меня новости. «Кристалл» утвердил дату. Мы и «Картель» — совместный концерт. Тридцать минут у нас, основная программа у них.

— Тридцать минут? — переспросил Соник. — Это даже не разогрев. Это... микроразогрев.

— За тридцать минут можно многое успеть, если не болтать, — заметил Наклз.

— Я не болтаю, я общаюсь с залом.

— Вот именно.

Тейлз тихо фыркнул, но промолчал. Салли продолжила:

— «Green Hill» и два трека на наш выбор. После нас — «Картель». Без пауз, без перенастройки. Общий звук.

— Значит, мы открываем, — медленно произнёс Наклз. — И сразу после нас выходят они.

— Именно.

— Хороший шанс, — тихо сказала Эми. — Показать, что мы не просто «разогрев». Что мы — это мы.

— Вот именно, — подтвердила Салли. — Поэтому репетируем. С завтрашнего дня плотный график. Сегодня — просто прогон, без фанатизма.

— Как в старые времена, — усмехнулся Соник.

— Как в старые времена, — эхом отозвался Тейлз. — Только теперь я отвечаю на подколки.

— И это меня пугает, — признался Соник. — Но я справлюсь.

Они заиграли. Без напряжения, без гонки — просто потому, что любили играть вместе. И где-то на середине первого трека Эми, не сговариваясь, начала подпевать — тихо, почти неслышно, но достаточно, чтобы все улыбнулись. Даже Наклз.

Дни до концерта таяли, как лёд в стакане с чаем. Репетиции стали плотнее, но не тяжелее — «Темп» набрал форму и теперь скорее шлифовал детали. Салли уже не стояла у стены с блокнотом, а сидела на стуле, иногда закрывая глаза и просто слушая. Она знала: группа готова.

После одной из таких репетиций, когда Соник и Наклз уже ушли, а Эми задержалась у стола, перебирая карандаши, Тейлз собирал инструменты и вдруг сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Она попросила научить её играть на синтезаторе.

Эми подняла голову.

— Крим?

— Да. Говорит, хочет понимать, как устроен звук. Не петь, не выступать. Просто понимать.

— И ты согласился?

— Я... да. В субботу. После репетиции.

Эми отложила карандаш и улыбнулась — той самой мягкой, понимающей улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она видела, что кто-то из её семьи делает шаг вперёд.

— Ты изменился, Тео. Раньше ты бы отказался.

— Раньше я бы испугался, что она... ну, ты знаешь.

— Знаю. А теперь?

Тейлз помолчал, застёгивая чехол синтезатора.

— Теперь я думаю, что она просто хочет понять. И я хочу помочь. Это не страшно.

Эми ничего не сказала, но про себя отметила: он не покраснел. Ни разу.

В субботу, когда репетиция закончилась и база начала пустеть, Крим пришла ровно в назначенное время. Она была в своём обычном светлом платье, но на этот раз без сумочки — только маленький блокнот и карандаш. На пороге она чуть замешкалась, увидев, что в зале ещё горит свет, а у выхода стоят Соник и Наклз.

— О, Крим! — оживился Соник. — Ты сегодня без корзинки? А я уж думал, печенье будет.

— Печенье в следующий раз, — ответила она с лёгким смущением. — Сегодня я пришла учиться. Тео... мистер Тейлз обещал показать мне синтезатор.

— Уроки музыки? Наш технарь — теперь ещё и преподаватель. Бедные студенты.

— Я не бедная, — возразила Крим. — Мне нравится.

— Ну, тогда ладно. Если что — он строгий. Будет заставлять тебя играть гаммы до посинения.

— Я не играю гаммы, — отозвался Тейлз, появляясь из-за синтезатора. — Я импровизирую.

— Вот именно. В этом и опасность.

Наклз, стоявший у двери, чуть заметно хмыкнул и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

— По-моему, кто-то просто завидует, что не он даёт уроки.

— Я? Завидую? — Соник прижал руку к груди. — Я вообще-то мог бы давать уроки. По бегу. Или по остроумию.

— По скромности, — добавил Тейлз.

— Всё, я ухожу. Крим, удачи. Тео, не перегрейся. У тебя концерт через несколько дней.

— Я помню.

— Вот и помни.

Соник подхватил гитару и вышел, всё ещё улыбаясь. Наклз кивнул на прощание и последовал за ним.

В зале стало тихо. Тейлз пододвинул второй стул к синтезатору и жестом пригласил Крим сесть.

— Вот здесь клавиши. Восемь октав. Каждая нота — это частота. Если нажать несколько одновременно, получится аккорд. Если нажимать по очереди — мелодия.

Крим слушала очень внимательно, склонив голову. Её пальцы осторожно коснулись клавиш — не нажимая, просто ощупывая прохладный пластик.

— Можно? — спросила она.

— Давай.

Она нажала одну ноту — низкую, глубокую. Потом другую — чуть выше. Потом третью. Они сложились в простой, но чистый аккорд.

— Ой, — выдохнула она. — Это... это магия.

— Это физика. Но звучит как магия, да.

Она повернулась к нему. Её глаза сияли.

— Тео, а ты когда-нибудь... боялся синтезатора? Когда только начинал?

— Боялся. Что не получится. Что надо мной посмеются. Что я недостаточно хорош.

— И что помогло?

Тейлз посмотрел на свои руки, лежащие на клавишах. Потом на Крим.

— Друзья. Они просто... были рядом. Не смеялись. Ждали. И однажды я перестал бояться. Не сразу. Но перестал.

Крим кивнула — медленно, словно запоминала каждое слово. Потом снова коснулась клавиш.

— Тогда, может быть, и у меня получится. Не сразу. Но когда-нибудь.

— Обязательно получится.

И они остались в зале ещё на час — он показывал ей, как устроен звук, а она слушала так, словно это была самая важная лекция в её жизни. И когда урок закончился, она вытащила из кармана мятную конфету и положила на край синтезатора.

— Это вам. То есть тебе. За урок.

Тейлз взял конфету и улыбнулся.

— Спасибо. Зайдёшь завтра?

— Если можно.

— Можно. Я здесь почти всегда.

И она ушла, оставив после себя запах лаванды и маленький мятный подарок. А Тейлз сидел в пустом зале, вертел конфету в пальцах и думал, что, кажется, он больше не боится. Ни капельки.

«Кристалл» гудел. Зал, рассчитанный на полтысячи человек, был заполнен до отказа — билеты разлетелись за два дня, едва на афише появились два названия: «Темп» и «Картель». Свет ещё не погас, но воздух уже дрожал от предвкушения. За кулисами, в просторной гримёрке, которую выделили обеим группам, царила та особая, предконцертная тишина, которую каждый заполнял по-своему.

Соник стоял у окна, перекатывая медиатор между пальцами. На нём была та самая синяя ветровка от Хани, и он то и дело одёргивал рукава — не потому, что нервничал, а потому, что привык к кедам и свободным футболкам, а тут целый костюм.

— Тридцать минут, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тридцать минут, чтобы показать им.

— Им — это залу или «Картелю»? — уточнила Эми. Она сидела перед зеркалом, поправляя причёску. Сегодня она была в том самом розовом платье с серебряной нитью, которое выбрала для неё Хани.

— Всем, — ответил Соник. — Залу, «Картелю», городу. Всему миру.

— Скромно, — заметил Наклз. Он уже стоял у выхода, разминая плечи. Его терракотовый жилет сидел идеально.

— А что? Мы не разогрев. Мы — «Темп». Если кто-то забыл — напомним.

— Технично напомним, — добавил Тейлз от своего синтезатора. Он проверял настройки уже в третий раз, но не потому, что нервничал, а потому, что это успокаивало. Его оранжевый джемпер сиял в свете ламп, и он то и дело поправлял воротник.

— Вот именно, — кивнул Соник. — У каждого свой темп. И вместе — мы сила.

Салли, стоявшая у двери с неизменной кружкой, посмотрела на них и чуть заметно улыбнулась.

— Ладно, философы. Через пять минут выход. Помните: тридцать минут — это не мало. Это ровно столько, чтобы зал вас запомнил.

— Запомнят, — спокойно сказала Эми.

— Обязательно.

Ровно в восемь вечера свет в зале погас. Гул стих, сменившись напряжённой тишиной. И в этой тишине на сцену вышел Соник.

— Добрый вечер, «Кристалл»! — его голос ударил в зал, и тишина взорвалась аплодисментами. — Мы — «Темп». И сегодня мы будем играть. В темпе «энергично»!

— В темпе «мощно», — отозвался Наклз от барабанов.

— В темпе «технично», — подхватил Тейлз, и его синтезатор зазвучал в унисон с гитарой.

— В темпе «вместе», — тихо, но отчётливо произнесла Эми в микрофон, и зал замер.

А потом они заиграли.

«Green Hill» взлетела под своды «Кристалла», как птица. Тридцать минут — это действительно было немного, но за эти тридцать минут «Темп» выложился так, словно это был их собственный сольный концерт. Соник не стоял на месте — он двигался, скользил по сцене, и его гитара то ревела, то шептала. Наклз держал ритм с закрытыми глазами, и его барабаны звучали, как сердцебиение самого зала. Тейлз больше не смотрел на клавиши — он смотрел на группу, и его синтезатор вёл мелодию, воздушную и прозрачную. А Эми пела так, как не пела никогда: чисто, свободно, без страха. И когда на последнем припеве она отошла от микрофона и просто позволила голосу лететь, зал встал.

Тридцать минут пролетели как одно мгновение. «Темп» закончил сет, и Соник, тяжело дыша, подошёл к микрофону:

— Спасибо, «Кристалл»! Мы были «Темп». Берегите уши — сейчас сюда выйдут те, кто играет ещё громче. Встречайте — «Картель»!

И зал взревел.

За кулисами, пока «Темп» спускался со сцены, их уже ждали. Шедоу стоял у выхода, и когда Соник проходил мимо, он чуть заметно кивнул. Не улыбнулся — но кивнул. Соник ухмыльнулся в ответ:

— Не опозорь там мою публику.

— Это моя публика. Ты просто разогрел.

— Тридцать минут разогрева? Я ценю твою скромность.

Шедоу чуть заметно хмыкнул и вышел на сцену. Омега проследовал за ним, на секунду задержавшись рядом с Наклзом. Они не сказали друг другу ни слова — просто обменялись кивками. Два барабанщика, два фундамента. Руж прошла мимо Эми и вдруг остановилась.

— Хороший голос, — произнесла она вполголоса. — Сегодня — особенно.

Эми подняла глаза. В бирюзовых глазах Руж не было ни насмешки, ни оценивающего прищура. Только признание.

— Спасибо, — ответила она. — У вас тоже.

Руж чуть усмехнулась и вышла на сцену. Зал встретил её рёвом.

«Картель» играл час. Это была совсем другая музыка — тяжёлая, плотная, с резкими переходами и глубокими, почти оркестровыми низами. Но зал принял её так же горячо. И когда концерт закончился, и обе группы стояли на поклоне, кто-то из зала крикнул: «Вместе!» — и этот крик подхватили.

После концерта, когда зал опустел, а аппаратура была собрана, «Темп» и «Картель» впервые оказались в одной гримёрке. Не по плану — просто так вышло. Кто-то зашёл за водой, кто-то — попрощаться. Вектор, который был здесь в качестве приглашённого гостя, уже размахивал руками, рассказывая Чарми и Эспио о том, как «эти двое» (он кивнул на Тейлза и Крим, сидевших рядом) «спелись быстрее, чем мы настраиваем контрабас». Крим тихо краснела, Тейлз делал вид, что проверяет соединения на синтезаторе. Но оба улыбались.

Салли и Руж стояли у окна.

— Ну что ж, — произнесла Руж, глядя на ночной город, — кажется, вечер удался.

— Кажется, — согласилась Салли. — Спасибо, что согласились на общий звук.

— Это было разумно. Меньше пауз — больше музыки.

Они замолчали. А потом Руж добавила:

— Знаете, я видела много групп. Большинство — на один сезон. Вы держитесь дольше. Это заслуживает уважения.

— Мы — семья, — просто ответила Салли. — Семью не бросают.

— Семья, — повторила Руж, пробуя слово на вкус. — Хорошее слово. Берегите его.

И они разошлись — каждая к своей группе. А где-то далеко, в офисе «Эггман Индастриз», на мониторе застыла запись этого концерта. И человек, который её просматривал, не улыбался.

Утро после «Кристалла» встретило город тишиной и мягким осенним солнцем. Группа «Темп» спала до полудня — такого с ними не случалось, кажется, никогда. Даже Наклз, привыкший вставать затемно, позволил себе поваляться до десяти. Вчерашний концерт всё ещё звучал в ушах у каждого, но теперь к нему примешивалось новое, тёплое чувство. Чувство, что они это сделали.

К вечеру все потянулись в гараж. Не по обязанности, не на репетицию — просто потому, что тянуло.

Первой пришла Эми. Она принесла с собой скетчбук и маленький букет полевых цветов — просто так, для настроения. Следом появился Тейлз, за которым увязалась Крим. Он уже не краснел, когда она садилась рядом с ним, а она больше не извинялась за каждое своё слово. Они просто сидели плечом к плечу, и Тейлз что-то тихо рассказывал ей про вчерашний звук, про частоты, про то, как «Картель» настраивает бас — и Крим слушала так, словно это была самая важная лекция в её жизни.

Салли пришла с термосом. Чай был горячим.

— Ты сегодня не опаздываешь, — заметила она, глядя на Соника, который влетел в гараж последним.

— Я никогда не опаздываю. Я появляюсь в нужный момент.

— Вчера ты появился на сцену на две секунды раньше, чем нужно. Я считала.

— Это был творческий заход.

Наклз, стоявший у стены, чуть заметно хмыкнул. Соник плюхнулся на ящик, вытянул ноги и обвёл взглядом гараж.

— Знаете, что я вчера понял? — спросил он.

— Что ты всё-таки неуклюжий? — предположил Тейлз.

— Нет. Хотя... неважно. Я понял, что мы настоящие. Не просто группа. Не просто «Темп». Мы — те, кто может выйти на сцену после «Картеля» и не облажаться. И это... круто.

— Ты хотел сказать «после нас выходил "Картель"», — поправила Эми.

— Какая разница? Мы были на одной сцене. Мы звучали. И зал это запомнил.

— Зал запомнил, — подтвердила Салли. — Данте прислал сообщение. Говорит, «Кристалл» хочет повторить. И ещё три площадки написали с предложениями.

— Три? — переспросил Наклз.

— Три.

— Значит, всё было не зря.

— Не зря, — эхом отозвалась Эми.

Крим, сидевшая рядом с Тейлзом, тихо улыбнулась и что-то записала в своём блокноте. Никто не спрашивал, что именно. Все знали: это что-то хорошее.

Вечер тянулся долго, но не утомительно. Говорили о вчерашнем концерте, о будущих планах, о том, что «Картель» — это, оказывается, не страшно, а интересно. Вспоминали, как Омега кивнул Наклзу, как Шедоу чуть заметно хмыкнул на реплику Соника, как Руж сказала Эми «хороший голос». Строили планы на будущее — осторожно, без громких обещаний, но с тёплой уверенностью, что оно есть, это будущее.

Когда все начали расходиться, Соник задержался у двери.

— Увидимся завтра? — спросила Эми.

— Конечно. Куда я денусь.

Она улыбнулась и вышла. Последней ушла Салли, погасив свет.

Соник вернулся домой поздно. Квартира встретила его тишиной — той самой, которую он когда-то не любил, а теперь научился ценить. Он снял кеды, бросил гитару на диван и собирался уже плюхнуться следом, когда зазвонил телефон.

Он глянул на экран. Номер был незнакомым. Он нахмурился, провёл пальцем по экрану и поднёс трубку к уху.

— Да?

На том конце повисла короткая пауза. А потом голос — тихий, но отчётливый — произнёс что-то, отчего его лицо изменилось. Он больше не улыбался. Он слушал, и с каждой секундой его плечи становились всё более напряжёнными. Когда звонок закончился, он ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на погасший экран. Потом быстро, не раздумывая, начал собираться. Гитару он не взял. Он вообще ничего толком не взял — только ветровку. И вышел.

На столе осталась лежать недописанная записка. Он начал писать, но не дописал. Или не отправил. Или забыл. В любом случае, когда на следующее утро Эми набрала его номер, трубка молчала. А гараж, в котором они договорились встретиться, так и остался пустым.

Утро началось не с музыки. В гараже было тихо — так тихо, как не бывало уже много недель. Эми пришла первой, поставила скетчбук на стол и села на своё обычное место. Через десять минут появился Наклз — молча, как всегда, но в его молчании сегодня было что-то другое. Тяжёлое. Он не разминал плечи, не крутил палочки. Просто встал у стены и скрестил руки.

Тейлз пришёл вместе с Крим. Она тихо села в углу, достала блокнот, но не раскрыла его — просто держала в руках.

— Он опаздывает, — произнёс Тейлз, и его голос прозвучал слишком громко в пустом гараже.

— Соник часто опаздывает, — отозвалась Эми. — Но обычно он хотя бы пишет. Или звонит.

— Может, проспал? — предположила Крим. — После концерта все устали. Мистер Соник, наверное, просто выключил телефон и спит.

Эми слабо улыбнулась. Ей хотелось верить в это. Но что-то внутри уже сжималось холодным, липким комком. Прошёл час. Потом ещё полчаса. Соник не появлялся, и тревога, поначалу едва заметная, теперь висела в воздухе, как дым.

Салли вошла, когда часы на стене показывали почти одиннадцать. Она оглядела гараж, заметила пустой ящик, на котором обычно сидел Соник, и нахмурилась.

— Его до сих пор нет?

— Ни сообщения, ни звонка, — ответила Эми, и её голос прозвучал глуше, чем ей хотелось бы.

Салли отставила кружку и достала телефон. Набрала. Долгие гудки. Сбросила. Набрала снова. И снова. И снова. Телефон был включён, но на том конце никто не отвечал.

— Не берёт, — констатировала она. — Трижды.

— Может, занят? — спросил Наклз.

— Может. А может, нет.

Она прошла к столу, где обычно оставляла бумаги, и замерла. На краю, под пустой чашкой, лежал сложенный листок. Не её. Салли развернула его и прочитала вслух:

— «Ребята, мне нужно срочно уехать. Я...»

Всё. Дальше — только оборванная линия, словно рука дрогнула и не дописала. Или словно кто-то помешал.

Эми подошла и взяла записку из рук Салли. Перечитала. Ещё раз. Ещё.

— Это его почерк, — сказала она тихо. — Я знаю. Он всегда так пишет — быстро, с наклоном. Но... он не дописал. Почему он не дописал?

— Может, спешил, — предположил Тейлз. — Если что-то случилось, он мог просто выбежать и забыть дописать.

— Соник не забывает, — медленно произнёс Наклз. — Он импульсивный, но не забывчивый. Если он начал писать — значит, хотел предупредить. А если не дописал — значит, что-то его прервало.

— Или кто-то, — добавила Салли.

В гараже повисла тишина. Тяжёлая, густая, как воздух перед грозой.

Крим, не проронившая ни слова, вдруг тихо спросила:

— А куда он мог уехать? У него есть родственники?

Все переглянулись. Соник никогда не говорил о семье. Вообще. Ни разу. Эми знала его дольше всех — три года, — и даже она не могла вспомнить, чтобы он упоминал кого-то из родных.

— Я не знаю, — ответила она. — Он никогда... не рассказывал.

— Значит, мы не знаем о нём всего, — подытожил Наклз. — Но это не отменяет того, что он пропал.

Салли отложила записку и снова взяла телефон.

— Я звоню в больницы. И в участки. И всем, кому можно. Тейлз, проверь камеры у его дома — может, там что-то есть. Наклз, обойди район, ты знаешь, где он обычно бегает. Эми...

— Я буду ждать здесь, — перебила она. — Если он вернётся — я должна быть здесь.

— Я с ней, — тихо добавила Крим. — Если можно.

Салли кивнула. И гараж, который всегда был для них местом тепла и музыки, впервые превратился в штаб по поиску пропавшего.

Прошло полтора дня. Полтора дня тишины, оборванных гудков и пустого ящика в углу гаража. Салли обзвонила все больницы, все участки, всех знакомых. Наклз обошёл весь район, где Соник обычно бегал, расспросил соседей, но никто ничего не видел. Или не хотел говорить.

Эми почти не спала. Она сидела в гараже с самого утра и до позднего вечера, вздрагивая от каждого звука. Крим была рядом — молча, без лишних вопросов, просто держала её за руку, когда становилось совсем тяжело.

Тейлз сидел в углу с ноутбуком, пытаясь отследить сигнал телефона Соника. Последний пинг был зафиксирован где-то на окраине, а потом — тишина. Он перепроверил данные трижды, но результат был один и тот же. Телефон молчал.

— Камеры у его дома не работают, — сказал он, не поднимая головы от экрана. — Старая проводка. Я пытаюсь зайти через соседние перекрёстки, но это займёт время.

— Делай, что можешь, — ответила Салли. Она стояла у стола, перебирая бумаги, но мысли её были далеко.

Вечером второго дня в гараж вошёл Вектор. За ним, как тени, следовали Эспио и Чарми.

— Мы в деле, — объявил он с порога, и его голос, обычно гулкий и жизнерадостный, звучал сегодня непривычно серьёзно. — Ванилла рассказала. Мы — детективы, в конце концов. Пусть и с джазовым уклоном.

— Вы уверены? — спросила Салли. — Это не пропажа иголки.

— Знаю. — Вектор прошёл к столу, разложил карту города и блокнот. — Я уже сделал запросы по своим каналам. Больницы, морги, полицейские сводки — всё чисто. Его нет среди... ну, вы понимаете. Это хорошая новость.

— Он жив, — выдохнула Эми.

— Вероятнее всего. Но где именно — мои источники не знают. А это значит, что тот, кто его забрал, умеет не оставлять следов.

Салли подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Нам это и так известно, — тихо сказала она. — Он всегда умел не оставлять следов.

Все переглянулись. Никто не произнёс имя, но оно уже висело в воздухе. Эггман.

Эспио бесшумно переместился к доске, где висела старая афиша «Темпа», и прикрепил к ней листок с заметками.

— Записка, — произнёс он. — Почерк его, но фраза обрывается. Либо он спешил, либо ему помешали. Если учесть, что телефон включён, но он не отвечает, первое вероятнее. Если бы ему помешали — телефон бы уже был выключен.

— Спешил, но куда? — спросил Наклз. Он стоял у стены, как всегда, но его молчание сегодня было другим — не спокойным, а напряжённым, как сжатая пружина.

— Вот это нам и нужно выяснить. Чарми опросил соседей.

Чарми, который до этого молча крутил в пальцах барабанную палочку, встрепенулся:

— Старушка из третьей квартиры сказала, что видела, как он выходил. Торопился. Даже не завязал шнурки. И с ним был кто-то ещё.

— Кто? — Эми подалась вперёд.

— Она не разглядела. Темно было.

— Значит, не один, — подытожил Вектор. — Это уже зацепка. Не просто «ушёл и не вернулся», а «ушёл с кем-то». Эспио, проверь записи с камер на соседних улицах — может, где-то мелькнул. Чарми, обойди магазины, аптеки, заправки в том районе. Покажи его фото. Может, кто-то запомнил. А я пока свяжусь с парой знакомых из дорожной полиции — если он покидал город на машине, это могли засечь.

«Джаз-Хаос» работал. Чётко, слаженно, без лишней суеты. И глядя на них, группа впервые за полтора дня почувствовала что-то, кроме беспомощности. Надежду.

Тейлз поднял голову от ноутбука.

— Вы проверили его звонки? — спросил он.

— Салли дала доступ, — ответил Эспио. — Последний входящий — незнакомый номер. Одноразовый. Не отслеживается. Кто-то позвонил ему в ту ночь. Сразу после этого он начал собираться.

— Значит, его не схватили на улице, — медленно произнесла Эми. — Его заставили выйти. Или... попросили. Кто-то, кому он поверил.

— Или за кого волновался, — добавила Салли.

В гараже стало тихо. Каждый прокручивал в голове возможные сценарии. Соник не тот человек, которого легко обмануть. Но если ему сказали, что кто-то в беде...

Ночь опустилась на город, но в гараже никто не спал. Эми сидела с Крим, нервно теребя край скетчбука. Наклз стоял у стены, как всегда, но его молчание сегодня было другим — не спокойным, а напряжённым, как сжатая пружина. Тейлз снова и снова запускал поиск сигнала, но телефон Соника молчал. Салли мерила шагами гараж, кружка с остывшим чаем забыта на столе.

Около двух часов ночи дверь распахнулась. На пороге стоял Эспио. В руке он держал распечатку.

— Нашёл, — коротко сказал он. — Камера у перекрёстка. Соник садится в чёрный седан без номеров. Рядом с ним — человек в тёмном. Лица не видно.

— Когда? — спросила Салли.

— Следующей ночью после того, как мы все разошлись. Через несколько часов после того, как он был здесь, в гараже.

— Значит, его забрали не сразу, — тихо произнесла Эми. — Он уехал, а потом... это случилось.

— Похоже на то, — подтвердил Вектор, появляясь из-за плеча Эспио. — И это не случайность. Это спланировано.

— Кто?

Вектор помолчал, потом ответил:

— Тот, кто знал, когда он будет один.

В гараже повисла тишина. Эггман. Больше не нужно было слов.

Прошла неделя. Семь дней без единой весточки. Семь ночей, которые Эми провела, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Семь утр, когда Наклз приходил в гараж первым и молча стоял у стены, ожидая новостей. Семь вечеров, когда Тейлз запускал поиск сигнала и получал одну и ту же пустоту. Семь раз, когда Крим приносила свежее печенье и мятные конфеты, и никто к ним не притрагивался.

Салли больше не говорила «он вернётся». Она просто делала свою работу — обзванивала, искала, поддерживала группу, когда они собирались вместе. Но в её глазах появилось то же выражение, что было после звонка Эггмана: страх, который она прятала за кружкой чая.

«Джаз-Хаос» продолжал поиски, но след обрывался. Чёрный седан без номеров, незнакомый номер, человек в тёмном — всё это вело в никуда. Вектор хмурился, Эспио молча перебирал записи, Чарми перестал крутить барабанные палочки.

Восьмой день начался так же, как предыдущие. Гараж. Тишина. Пустой ящик, на котором никто не сидел. Эми раскрыла скетчбук на чистой странице, но карандаш лежал без движения.

И вдруг дверь открылась.

На пороге стоял Соник.

Та же синяя ветровка, те же красные кеды, та же ухмылка. Живой, невредимый, целый. Эми вскочила первой. Скетчбук упал на пол, но она этого не заметила.

— Ник! — она бросилась к нему, но замерла в шаге, словно боялась, что он исчезнет, если она прикоснётся. — Ты... ты вернулся. Где ты был? Почему не звонил? Мы тут чуть с ума не сошли!

— Привет, — сказал он. — Я в порядке. Ездил к родственникам. Срочно. Забыл предупредить.

Голос был его. Интонации — его. Но что-то... Эми сама не поняла, что именно её смутило. Может, то, как он стоял — слишком ровно, не переминаясь с ноги на ногу. Может, то, как смотрел — прямо, но как-то... без искорки.

— Ты забыл предупредить? — переспросил Наклз, отлипая от стены. — На неделю? Ты?

— Ну да. Сам виноват. Простите.

Салли, стоявшая у стола, медленно опустила кружку. Она смотрела на него очень внимательно, и её лицо было непроницаемым. Тейлз поднял голову от ноутбука и нахмурился. Он не сказал ни слова, но что-то в его взгляде изменилось.

— Ребята, я соскучился, — сказал Соник, оглядывая гараж. — Может, сходим на базу? Поиграем. Я давно не держал гитару в руках. В темпе «энергично», а?

— Ты... соскучился? — тихо переспросила Эми.

— Конечно. По вам. По музыке. По всему.

Салли перехватила взгляд Наклза. Тот стоял у стены и смотрел на неё — без паники, но с тем самым выражением, которое означало: «Я тоже это вижу». Что-то не так. Салли чуть заметно покачала головой — не в ответ на слова Соника, а в ответ на безмолвный вопрос Наклза. «Не сейчас».