Математика (джен)

На стёкла наметал снег. Мелкий, как манная крупа. Такой снег с сильным ветром очень злой, он обжигает кожу ледяными иголочками, от него приходится щуриться и натягивать шарф на лицо повыше. Но теперь он за стеклом маленького окна. Удивительно маленького. Дома окна большие и уютные. Они впускают так много света, что могут ослепить. Если встать на подоконник, то ещё остаётся много места над головой. Тут так не получится.

Почему люди делают дома с такими маленькими окнами и потолками? Если для ребёнка дом кажется таким маленьким, то взрослым в нём должно быть совсем неудобно. Но, возможно, бабушке Тане подходит такой маленький дом, она ведь тоже маленькая — всего на голову выше меня. Она что-то делает на кухне, пока я просто смотрю в окно и шаркаю носками по старой дорожке-половику под столом.

Стук алюминиевой посуды. Запахи сухого укропа и чего-то пыльного и странного — того, чем всегда пахнут кухни маленьких домов старушек. Я знаю этот запах, но не понимаю его. Определить, из чего он складывается, мне тоже не удаётся.

— Сейчас начнём, — слышен голос бабушки Тани из кухни.

Отрываясь от образа заснеженной улицы, я опускаю взгляд на открытую голубую тетрадь с нечётким клетчатым узором и неуместной алой полосой. В них больше не попадаются шершавые тоненькие промокашки. Почему? Теперь тетрадь по-своему одинока. Этот листик делал её особенной, а теперь образовалась какая-то необъяснимая пустота. Если бы у тетради была возможность сказать, как ей лучше, с промокашкой или без, что бы она ответила?

Я представила, как лежу на столе с открытой обложкой и смотрю в маленький крашеный потолок, на балки, шляпки ржавых гвоздей. Мне хочется спросить: «Тебе нравится этот потолок?», но она не отвечает. Её больше нет, такой пушистой, с маленькими цветными точечками, и я ощущаю грусть.

Я «вернулась на стул», когда пыталась представить, как по моим страницам бежит шарик ручки, оставляя чернильные следы. Это ощущается так, как по коже провести ногтем. Необычно и немного щекотно. Только в нос сильно бьёт запах чернил. Задохнуться можно. Мне не нравится этот запах, от него в голове всё сжимается.

Шаги. Внутри меня начинают трепыхаться «птицы», а в пальцах появляются «муравьи». Перед математикой этот зверинец всегда оживляется. Особенно в школе. Если бы они выползли и вылетели наружу, в классе был бы переполох и урок был бы сорван. И никаких тебе цифр и примеров. Хотя бы до следующего дня. Но они слишком глубоко внутри, без шанса на свободу, а я тщетно, но строго пытаюсь их усмирить. К сожалению, успеха в этом нелёгком деле ещё ни разу не добилась. А усталость такая, будто ходил по сугробам весь день.

Я понимаю, что сейчас не так страшно, как перед уроком, но дрожь остаётся. Если у меня получится собраться, возможно, в этот раз я начну понимать и, может, решу сама несколько простых примеров. Хотя бы один. У всех ведь получается… Даже у Игоря и Наташи иногда получается.

Бабушка села рядом и начала спрашивать, как дела дома. Я отвечала с улыбкой. Если улыбаться и быть приветливой, то ты начинаешь нравиться взрослым. А значит, есть маленький шанс, что они не будут сердиться и кричать, если ты сделаешь что-то не так. С Аллой Викторовной так не получилось. Когда я во втором классе пыталась сказать ей, какая она хорошая учительница, и улыбалась, она ничего не ответила, а на общей фотографии ей не нравилось, что я держала её за руку. На самом деле в тот момент я ещё очень боялась фотовспышки и хотела спрятаться, поэтому так сильно и вцепилась в неё. А сейчас мне кажется, что она просто не любила детей. Мама сказала, что у неё ещё пока нет своих и как с ними общаться, она не знает. Я не могла понять, почему человек идёт работать учителем. А может, ей просто не нравилась я, потому что не могла решать примеры? Если ты успешный ученик, тебе говорят, что ты хороший, замечают, хвалят. У меня не получилось.

И теперь, вспоминая её взгляд, худое тонкое лицо с опущенными книзу уголками губ, я начинаю замирать, а мои «птицы» и «муравьи» начинают восстание. Её рассерженный голос: «Дура!». Сколько внутри неприятного. Вот бы закрыть глаза и оказаться дома или на улице под снегом, возле школы, даже без куртки. Просто стоять и смотреть в окно, как урок математики проходит без тебя, и она не злится, и ты ничего не слышишь, просто наблюдаешь — недосягаемый и невидимый. Почему я не могу так сделать в реальности, в голове ведь так хорошо получается оказываться в других местах? Несправедливо так чётко себе это представлять и не иметь возможности повторить в реальности.

Я превращаюсь в слух. Бабушка Таня начинает объяснять, а я записываю. Слишком много цифр в одном примере. Становится не по себе. Слишком! Она переспрашивает меня и, видя моё замешательство, иногда сама же подсказывает ответ. Сейчас я незаметно под столом начинаю загибать пальцы, проговаривая цифры. Опять очень медленно. Почему с ними так сложно? Почему пальцев так мало? Из-за хлопанья крыльев птиц я перестаю слышать свой голос, который продолжает счёт. Но она ждёт. Я отвечаю. Правильно. Приходится записать цифру. Я знаю, что забуду. 57. Мне нравится пятёрка, семёрку не люблю. Пятёрка красивая, живая. Умножение на неё всегда в рифму. Не надо считать в уме. Легко и весело: 5 на 5 — 25, 5 на 6 — 30. А семь так долго считать, опять приходится зажимать пальцы, а все смотрят и ждут.

Эти ожидающие глаза напоминают тиканье бомбы из американских мультиков, только ничего смешного: ты уже знаешь, что облака со звуком «БАМ» не будет, а будет злость, или раздражение, или вопрос «Ну что тут непонятного?», «Думай!» или ещё что-то в этом духе. А потом ты киваешь на всё, что тебе сказали. В голове собираешь рассыпанные по столу счётные палочки из эпоксидного стекла. Зелёные и синие — они совсем не похожи на цифры, ничего общего. Что бы я с ними ни делала. Они не становятся пятёркой или семёркой. Они только палочки, которым я даю имена: один, два, три, четыре, пять…

Когда их становится больше, я должна запомнить имя последней, а потом будут ещё другие имена — но если я их уроню и рассыплю опять, всё придётся начинать сначала, со слезами на глазах и злостью, что они все одинаковые, так и не обретают форму своего имени. А ещё их надо добавлять или убирать друг от друга. Иногда появляются нули. По сути, они как призраки — их нет и ты их не видишь, но они всё меняют, да так, что ты ничего не можешь понять. Фокусники. Фокус есть, но в чём секрет, ты не знаешь. Меня удивляют те, кто знает все секреты. А ещё говорят, что им много чего доступно и в будущем ждёт успех. Они точно не станут дворниками.

Никогда не понимала, что плохого в том, чтобы быть дворником. Я не видела несчастных дворников, что же с ними не так? Мётлы, конечно, странные и неудобные, но вот грабли — вполне рабочий инструмент. Подметать листья и мусор не так уж и печально. Листья по осени шуршат и вкусно пахнут, а создать огромную кучу из листьев куда проще, чем превращать палочки в цифры. Получаются красивые и ароматные горки, по которым можно ходить, запускать в них руки, подбрасывать…

Бабушка Таня никогда не сердится. Она всегда объясняет своим немного гнусавым, но размеренным голосом. И я очень рада, что она не как все и её глаза хоть и тикают, но никогда не взорвутся. Мама считает её очень хорошим учителем математики, она проработала много лет в школе и знает, как общаться с такими детьми, как я. Таня говорит, что мне надо больше времени. Мы начали с того, что было в четвёртом классе. Она убеждена, что нужно возвращаться туда, где я перестала понимать, как общаться с цифрами.

Осенью наши дополнительные уроки проходили вместе с её внуком, который как раз тоже ходил в четвёртый класс. Мне было какое-то время неловко. Я в шестом, а значит, должна программу за четвёртый понимать, но Игорь считал быстрее. В шестом, кроме цифр, добавились дроби, запятые, буквы. Книг стало больше. Вместо одной математики с яркой обложкой с алыми яблоками появились неблестящие, с жёлтыми страницами алгебра и геометрия. Названия очень красивые, но цифры там всё те же, правда, мельче, сложнее, длиннее. Линии путаных символов и скобок при решении превращаются в шумный длинный поезд и иногда заканчиваются абсолютно скучным финалом в виде какого-то двузначного числа или нуля. Или вообще числа с нулём впереди. Такой длинный путь в пол-урока, под шум класса, страдания преподавателя, который вытягивает из всех версии подходящих символов с вопросом: «Что мы делаем?! Ну?», ради того, чтобы узнать, что Х = 0,25? Всего лишь 0,25?

Я обещаю себе, что запомню. В тот раз просто не получилось. Если я буду чаще повторять формулу, она отпечатается в моей голове и будет всплывать, когда надо. Птицы не будут прогонять её и превращать меня в немое пятно тишины. Эти мысли дарят мне надежду. Лист тетради уже исписан. Бабушка дала домашнее задание. Я собираюсь, натягиваю сапоги. Сейчас я выйду туда, под снег, который залетит в глаза и обожжёт кожу. Такой настоящий и понятный. Я буду идти домой почти вслепую, но с радостью, что остаётся целая половина воскресенья. А завтра будет понедельник. Понедельник лучше других дней, потому что в расписании нет математики.