Что написано пером (джен)

— Да чтобы я?! Да никогда! — Вспыхнула Шурочка, шумно отъезжая на офисном стуле от стола. Текст на экране компьютера безжалостно обличал её влюблённость в шефа, Романа Дмитрича Малиновского, главу отдела маркетинга. — Амур, ну ты глянь, какие гадости пишут! «Она ни на что не надеялась, тихо лелея робкое, нежное чувство, противоречащее её суровому виду и его распутному образу жизни».

— Да уж, Шуруп, где ты и где робкое чувство! — Сокрушённо покачала головой Амура, внутренне соглашаясь с автором. Подруга думала, что тщательно шифруется, но гадалке всея Зималетто было виднее.

Вторую неделю административный этаж Зималетто сотрясали бурные кулуарные обсуждения. Сначала прошёл шепоток, позже переросший в ропот и гул: на некоем сайте имелся некий анонимный форум, где среди прочих обсуждений на отвлечённые бытовые, культурные и политические темы появился раздел с рассказами — о реально существующем модном доме и его работниках (даже начальстве!) в качестве персонажей.

— А вот это? «Лишь изредка Александра могла позволить себе касание к руке начальника, когда передавала ему папку с документами или кофейную чашку». Я же всегда ставлю чашки на стол, зачем давать их в руки? Так и обжечься можно! — Уши у Шурочки розовели, а пальцы нервно комкали бумагу (возможно, какой-то очень важный документ).

— Ужас! — Поддакнула Буйо и потянулась за картами к ящику стола. Про неё пока ещё ни одного текста не появилось — что несколько обидно, — но то ли ещё будет, раз из колоды сама собой выпала карта Дьявола?..

* * *

Катя закусила губу, ближе подвигаясь к экрану — ещё чуть-чуть, и упрётся носом в чёрные на белом буквы:

«…он не мог не вызывать у неё интерес. Томление, испуг, предвкушение новой встречи — если таковыми можно было назвать редкие визиты А.Ю. Воропаева в офис компании. Встречались они с Е.В. Пушкарёвой в основном в коридорах, где она, несясь на всех парах, сшибала акционера с ног — хорошо, если на диван, хуже, если она всё же уворачивалась и пробегала мимо».

Какой странный пассаж, почему «хуже»-то?.. Пушкарёва поправила очки на носу и вчиталась дальше:

«Было в этих случайных (а, может, и специальных — ведь ни для кого не секрет факт вражды Жданова и Воропаева) столкновениях что-то такое, что действовало по принципу героина. Ну, или хотя бы молочного шоколада — кусочек за кусочком Екатерину Валерьевну хотелось смаковать. Позорно поддаться вредной привычке и, мысленно прикидывая стоимость лечения от диатеза, пробовать её на вкус…»

Если бы сейчас за Катей кто-то наблюдал, она бы обязательно в ужасе приложила руку ко рту, демонстративно отшатнулась от экрана и зажмурилась, чтобы не видеть ужасное, неправдоподобное и пошлое описание…

Но свидетелей не было, зато был текст — чего уж греха таить, неплохо написанный, ладный и весьма горячий. Автор иронизировал, сыпал эпитетами в нужных местах, вырисовывая комплиментарный портрет.

«…достаточно было представить прикосновение собственного пальца к абрису её губ, чтобы позвоночник прошивало сладкой дрожью. Чтобы возникало желание по-мужски, по-варварски сжать её личико ладонью — наблюдать, как она хмурится, дёргается, плачет почти, но держится отчаянно, показывая зубки. Пытается кусаться, что умиляет… если Воропаев А.Ю. вообще способен на подобное чувство».

— Нет, конечно! — Вслух фыркнула девушка. — «Абрис губ»…

Она коснулась своего рта кончиками пальцев: губы как губы, немного выпирают из-за брекетов. Сухие и обкусанные на нервах — дебет с кредитом никак не желал сходиться, зато в другом окне сходился Александр Юрьевич с её печатной версией. Та «Катя» была куда более привлекательным персонажем — автор ею словно… любовался?

«…существовало ли что-то более будоражащее, чем контраст грубой шерстяной ткани старомодного жакета с её тонкой, просвечивающейся венками кожей, давно не видевшей солнечного света? Казалось, сто́ит немного надавить, и она проломится как сахарная корочка на французском крем-брюле, обнажив нежную ванильную начинку…»

Катя покосилась на упаковку твердокаменных сухарей с изюмом. Автор ей безбожно льстил, но оторваться было невозможно.

«Пушкарёву Е.В. окружали слепцы бо́льшие, чем она сама, клинические идиоты, не способные разглядеть и осознать, какое счастье проплывает каждый день мимо них. Сидит в своём тёмном углу, не поднимая глаз, складывает цифры с азартом иллюзиониста и накачивается третьесортным кофе так, что сердце пытается выскочить из-под слоёв твида и кружев…»

А отчёт… Отчёт подождёт.

* * *

Малиновский громко присвистнул, откидываясь на спинку кресла:

— Н-да, что творится…

— Найду этого «творца», руки ему пообрываю! — Рявкнул Жданов, с силой сжимая ладони в замо́к. — Вот какая тварь?!..

— Очень талантливая, — хмыкнул маркетолог, покручиваясь на офисном стуле. — Какой слог, какие метафоры!

Президент набычился через стол, сверкая глазами сквозь очки:

— А, может, это ты написал, Сирано?

— Увы, мой репертуар ограничивается любовными смс-ками и поздравительными открытками, — развёл руками хозяин кабинета и снова бросил взгляд на экран.

«…новский в изнеможении рухнул на простыни из натурального шёлка цвета слоновой кости. Его мужественная грудь ходила ходуном, дыхание выравнивалось лениво — после таких-то скачек на вороном жеребце!..»

— И вообще, я тут должен оскорбляться, — попытался он успокоить друга, — меня поимели!

— А я там свечку, что ли, держал или всё-таки непосредственно участвовал?! — Вскочил Андрей и принялся расхаживать по кабинету. Гневно зыркнул на красотку с постера, словно она провинилась тем, что продинамила их в этой эротической истории.

— Да, очень непосредственно…

Малиновский, не вставая с места, дотянулся до дверцы шкафчика и выудил из его глубин початую бутылку коньяка для особых случаев. В отличие от Жданова, для Романа под эту категорию подходил не каждый рабочий день с банальнейшими производственными проблемами вроде перегоревшей лампочки или сломанного карандаша.

«…Андрей перекатился на живот и ткнулся лицом в плечо Малиновского.

— Теперь я, как честный человек, обязан жениться?

Рома запустил пальцы в чёрные волосы на затылке:

— Жданов, ты и «честный человек»?.. А жениться ты обязан на Кире.

Он попытался спрятать грусть в голосе за ироничной усмешкой, за игрой бровями, за почёсываниями ждановской головы.

Однако Андрей друга и любовника знал слишком хорошо.

— Да помню я! Помню… — Он стукнулся лбом о ключицу Малиновского. — Её забудешь… Ром, я не хочу! Ты знаешь, что не хочу, что я всегда буду любить только тебя.

— А также Лерочку, Леночку, Ларочку и Пушкарёву на сдачу, — Рома выполз из-под горячего мужского тела, стёр с себя следы их страсти краешком одеяла.

— При чём тут Пушкарёва? — Андрей поднялся на локте, разглядывая широкую спину, покрытую алыми соцветиями.

— Она всегда при чём, — Малиновский оглянулся, тряхнув русой чёлкой. — Прикрывает твою задницу. Кира твою задницу пытается окольцевать, а я… Мне остаётся только целовать её.

— Не делай вид, что тебе не нравится! — Жданов сгрёб его назад, завалил, зажал.

— Нравится, Андрюш, — зелёные глаза встретились с карими, и горечь в них стала совсем очевидной, — мне всё в тебе нравится. А вот я тебе полезен как посредник между тобой и бабами, мусорное ведро для твоих эмоций и тесная попка…»

— «Попка»! — За спиной Малиновского возник Андрей и вчитался через плечо. Пальцем обвинительно ткнул: — Да где это видано, чтобы взрослый мужик называл жопу другого мужика «попкой»?

— Друг мой критичный, это всё, что тебя волнует?

Вопрос был риторическим, ибо волновался Жданов как рыбацкая лодочка посреди тихоокеанского шторма. Его мотало из угла в угол, он что-то ворчал под нос, переставлял стаканы, дёргал жалюзи.

А Роман тихонько листал страницу, слабо понимая, что именно чувствует на словах:

«— Жданов, я в тебе… в тебя по уши, а ты даже не знаешь, какой у меня любимый цвет. Я с тобой в огонь, в воду и стриптиз-клуб, но ни разу ты не спросил, как я себя чувствую. Мне кажется, ты этого не умеешь. Ты меня не видишь, Андрюш…»

* * *

«Просто уйти». Кира увеличила текст на экране домашнего ноутбука и снова вчиталась в до боли лаконичное предложение. Текст о ней появился на сайте буквально пару минут назад: Воропаева обновила страницу, пролистав бредовые записки про Андрея, про — господи прости! — Пушкарёву и её подружек, и зарисовка возникла на глазах, мелькнув зелёной галочкой — автор был онлайн.

«Кира Юрьевна Воропаева была, в общем-то, чудесной женщиной. Образованной, пунктуальной, строгой. Каждый день она появлялась в стенах компании вовремя, цокала на своих каблуках по холлу в направлении отдела продаж так, что эхо долетало даже до парковки. Прямая спина, безупречная укладка — безумно красивая женщина. Безумно несчастная».

Кира налила белого сухого до серединки, а затем, подумав, наполнила бокал доверху.

«Глядя на внешнее — одежду, украшения, автомобиль — нельзя было заподозрить Киру Юрьевну в несчастье. Откуда ж ему взяться, если есть всё и даже больше? Рядовому работнику вроде секретаря, уборщика, бармена, курьера, охранника всего, имеющегося у Воропаевой, было бы за глаза!.. Только вот любви у неё не имелось».

Сердце пропустило удар. Кира сложилась в позу лотоса, пододвинула ноутбук поближе, рискуя залить клавиатуру вином.

«Нет, безусловно, Киру Юрьевну любили брат и сестра», — это верно, пусть и по-своему: Кристина обычно пыталась зазвать младшенькую в какое-нибудь экзотичное местечко и там провести обряд по изгнанию Жданова из её сердца, а Сашка Киру крепко-крепко, до хруста костей обнимал и грозился Жданова кастрировать. — «Ждановы-старшие относились к Воропаевой как к дочери и заменили ей родителей», — тут автор ошибся: не заменили. Не смогли, да и не выпала бы им такая честь! С Павлом она общалась ровно, уважительно, но вот Маргарита давила. Жужжала в ушах мухой про драгоценного Андрюшу и его любовь к красному цвету, учила прощать его измены… — «Подруга Виктория была готова подслушивать, вынюхивать и доносить свежайшие сплетни за еду», — интернетный писатель явно работал в Зималетто, и вот это напрягало. Кто крыса? — «…но всё это меркло в сравнении с любовью, которую Кира Юрьевна так и НЕ получила. Любовь Андрея Жданова».

Шардоне кислит — сорт ужасный, кажется, Андрей притащил в качестве очередного презента-извинения… Сколько их уже было? Это которая по счёту бутылка, который букет цветов, новые серьги или браслет — массивное ювелирное барахло вообще не во вкусе Киры, вслепую он с полки гребёт, что ли?

«…любой адекватный человек сказал бы, что Воропаевой надо просто уйти от такого жениха. Да сразу после целая очередь выстроится за её безымянным пальцем! Ей нет и тридцати, она акционер компании, успешный работник, умная девушка. Немного грустная, часто критичная к другим — да и к себе, скорее всего, пока никто не видит…»

Кира огляделась — пустая пурпурная спальня, одинокий огонёк свечи, бокал, фотографии в рамках… Нет сил на них смотреть. Андрея она отворачивает к стене, а вот фотографию с отцом забирает: гладит рамку, стекло, папино лицо под ним — такое родное, улыбчивое.

— Видел бы ты, — слёзы застилают глаза, нос закладывает и висок начинает ломить болью. — Папочка, был бы ты здесь…

«…кто знает, почему так сложилось? Боюсь, ответ на этот вопрос не сможет дать даже сама Кира Юрьевна. А я у неё не спрошу».

Таинственный автор на этом моменте как будто грустно усмехнулся и закурил, задумчиво глядя вдаль. Кира и сама бы затянулась, да нечем — пачки Андрея она после очередного скандала выкинула, сама никогда не тратилась на такую дурно пахнущую привычку…

Точно! Она же покупала набор элитных сигар для Сашки, в подарок на Новый год. Снова заказать ещё успеет, это можно будет сделать прямо сейчас в соседней вкладке, а пока… пока очень хотелось курить.

* * *

— Марина, никого не пускать, меня нет. — Сухо сообщил по селектору Воропаев и отключился. Отдел бюджетной политики подождёт, у него тут документ куда более важный.

«Хам. Циник. Подлец и хитрый змей. Александр Юрьевич Воропаев производил впечатление неоднозначное: интересная, яркая внешность, высокий рост, пушистые ресницы, приятный голос… и гадости, этим голосом озвучиваемые. Всё, что вылетало из его рта, было призвано оскорбить, унизить, заставить собеседника сомневаться в себе и во всех своих жизненных решениях, словно Воропаева кто-то сверху назначил судить: кто достоин, кто прав, а кто так, пыль под ногами.

Разумеется, большинство людей, по его мнению, представляли собой пыль. Себя он, вероятно, мнил сильным мира сего, образцом железной логики и здравого смысла…»

Кто-то на него злился, прячась за маской анонимности — безликой картинкой и пошлым юзернеймом. Кандидатов в потенциальные авторы было немерено, иначе он был бы не Воропаев!

«Опытный психоаналитик — а, впрочем, и студент первого курса психфака, — заявил бы, что Александр Юрьевич компенсирует свои детские травмы постоянными нападками на окружающих, словно это действительно делает его сильнее, умнее и важнее в чужих глазах, переписывая историю тяжёлого детства, в котором Воропаева дразнили за конопатость и сравнивали с сыном маминой подруги».

— Какие мы умные, ты посмотри, — едко выдохнул сигаретным дымом мужчина, скользя глазами по тексту. Узел галстука ослабил, чуть съехал в кресле.

«…оставалось загадкой — когда и где Андрей Жданов так сильно насолил Александру Воропаеву, что тот регулярно изводил обитателей Зималетто своим присутствием и изводился сам, ибо ни одна из перепалок двух наследных принцев не заканчивалась безоговорочной победой министерского работника — будь то совет директоров, показ, стычка по поводу измен Жданова его невесте, Кире Юрьевне Воропаевой».

Штоф с бренди Александр нашёл вслепую, плеснул в бокал на два пальца.

«Это, пожалуй, было одним из немногих положительных качеств Воропаева — готовность защищать сестру. Сестёр. В данном контексте можно было даже понять его набеги на компанию: поговаривают, в последнее время дела в Зималетто идут посредственно, сотрудникам задерживают зарплаты, а акционерам — дивиденды…»

Он резко выпрямился, вчитываясь в последние строчки.

Чутьё выло тревожной сиреной во время каждого визита в офис фирмы: Милко остервенело гоняет своих рыбок и срывается на них, Жданов прячет глаза и выпихивает вперёд себя Пушкарёву, а та тоже хо-ро-ша — грудью ложится, но ни одной официальной бумажки Воропаеву не показывает. При этом на собраниях им скармливают фантастические отчёты, обещают золотые горы в казне Зималетто и выход на международный рынок… Как же!

Вечно недовольного скептика Александра Юрьевича никто не слушал, только Екатерина Валерьевна сидела со странным, задумчивым видом, прячась за пластиковой папкой для документов.

«Впрочем, никакие родственные связи не дают ему индульгенции — хамство есть хамство везде и всегда, и маловероятно, что в своих высокопоставленных кругах господин Воропаев позволяет себе подобные выпады — там Страх и Ужас Зималетто скорее всего подпрыгивает зайчиком и трясёт хвостиком, чтобы выпросить повышение в должности».

— Дрянь! — Вдавил он сигарету в пепельницу так, что пальцы покрыло табаком и пеплом.

* * *

— Ой, девки! Про меня написали, — хихикнула Маша и начала читать вслух, для всех собравшихся вокруг её стойки, — «в высокой-высокой башне жила-была принцесса Мария. Глаза её были цвета летнего неба, а волосы золотились солнцем. Была принцесса доброй, весёлой и активной, дружила с птичками из разных отделов королевства…»

— Это про нас, — кивнула Танечка, шурша фантиками.

— Интересно, какие мы птицы? — Задумалась Локтева. — Шурочка похожа на цаплю…

— А Олечка Вячеславовна — на мудрую сову! — Поддержала Пончева, подсовывая коллеге её любимые шоколадные трюфели.

— Цыц!.. — Тропинкина пристукнула кулачком по стойке. — «…и любила разъезжать по шумным балам, где танцевала с различными принцами до упаду».

— Это Лёнчик-то принц? — Хмыкнула Шура, перегибаясь через Амуру за ореховой «Белочкой». — Скорее его лошадь.

Маша показала подруге язык:

— А ты не завидуй! «…до упаду. А падала принцесса Мария в основном в кровати своих спутников, которые наутро являли истинное обличье — не принц, даже не мелкий князёк, а шут придворный, конюх или овцепас, которому от принцессы нужно было одно — добраться до её сокровищницы, грязными сапогами потоптаться, руки загребущие почесать о перси мягкие да чреслами к устам прикоснуться…»

Тишина накрыла ресепшен, только многочисленные бусы Буйо звякали на её груди.

— «Горько плакала принцесса, вытряхивая из волос травинки сена, напудривая щёки и опаздывая на работу, где ждали её злющие драконы и противные ведьмы. И сынишка принцессы плакал не менее горько, скучая по маме в отдалённой избушке в Кузьминках, оставленный на воспитание бабкам-дедкам…», — дочитала секретарша отдела продаж, поглаживая по плечу подругу. — Издевательство какое-то, Мань! Надо пожаловаться на этого придурка.

— Да, да! — В один голос защебетал Женсовет и дружно склонился над клавиатурой, забыв про конфеты и давно подошедший к концу обеденный перерыв.

* * *

— Доброе утро, Катенька! — Улыбнулся Малиновский, но Пушкарёва взаимностью ему не ответила, только посмотрела смущённо на них со Ждановым и протопала к каморке, но и там замялась, словно боясь переступить порог. — У вас случилось что?

— Нет, всё в порядке! — Слишком бодро откликнулась она и всё же скрылась за тонкой дверью. Зашуршала пальто, щёлкнула кнопкой на лампе, чихнула от пыли, прочистила горло.

Президент и вице-президент скосили глаза на монитор и одновременно кинулись к мышке и клавиатуре, в четыре руки набивая адрес форума.

— …твою-то мать, когда же это закончится?! — Выдохнул под нос Андрей, видя обновление от злопыхателя.

«— Какой же неудобный у Пушкарёвой стол! — Рома придирчиво поморщился. Тесная клетушка-комнатушка пахла нафталином и вазелином. Последний размазывался пальцами Жданова по его мощному орудию страсти.

— Зато никому в голову не придёт лишний раз сюда сунуться, — парировал президент и толкнулся в горячие недра…»

— Палыч, кому ж мы так насолили-то? — Прикрыв глаза ладонью, выдавил Малиновский. Изображение под веками прыгало, двигалось, стонало и скрипело — чёрт бы побрал его бурную фантазию! — Как мне это развидеть?

— А ты ещё и представляешь, что ли? — Друг отъехал от него, перебирая колёсиками кресла.

— Оно само́!

«…капельки пота покрывали тело маркетолога и стол ждановской помощницы — поверх бесконечных бумажек с цифрами, графиками, столбиками два тела двигались в унисон, сквозь зубы подбадривая друг друга.

— Ещё, Андрюш, сильнее, — твёрдая плоть сладко била в выпуклый узелок внутри, заставляя вцепляться в край стола и прикусывать губу. Слишком хорошо!

— Ты мой, Ромео, ты только мой, — жадный Жданов метит Малиновского поцелуями и укусами, лезет пальцами в волосы, страстно шепчет, — кроме тебя мне никто не нужен!»

— Бедная Катя, — скрестив руки на груди, отозвался шёпотом Роман, — как же она теперь работать-то будет с этими своими столбиками?..

— А мне как по офису ходить? — Рванулся к своему излюбленному месту у окна Жданов. — Когда каждая собака прочитала про моё «орудие страсти».

— Не твоя «попка» опять пострадала, так что успокойся, — Малиновский утёр со лба выступивший пот и встал рядом. — К тому же, твоя репутация бабника всё ещё работает на тебя! Это ж сколько таких текстов нужно написать, чтобы перекрыть многие годы любовных и абсолютно гетеросексуальных подвигов? Да там руки отвалятся печатать!

Дорогой друг, президент и собрат по литературному несчастью пораженчески стукнулся головой Роме в плечо:

— У нас же показ скоро. Обязательно найдётся какая-нибудь гнида с микрофоном, которая спросит…

— Навет, клевета и происки врагов! — Отрезал Малиновский. — Мы что-нибудь придумаем.

«Если бы кто-то у Ромы спросил, он, разумеется, всё бы отрицал. Свёл в шутку по своему обыкновению — серьёзности у него не допросишься! И лишь очень внимательный человек мог заметить грусть, плещущуюся в глазах виридианового цвета…»

* * *

«Плохой кофе, плохая погода и Пушкарёва тоже очень, очень плохая. Одевается ужасно, нелепо бегает, размахивая руками, глазами хлопает, плетёт детские косички — которые ей не идут, разве что на ребро ладони их намотать да дёрнуть? Чтобы Е.В. голову запрокинула, выгнулась, натянулась струной…» — в спальне, заперевшись на все замки, Катя читает с экрана пузатого устаревшего компьютера новую заметку. Автор был на сайте в обеденное время, оставил пару комментариев под другими постами: в теме о театре выдал критику новаторской постановки по Достоевскому и поправил орфографию собеседника в обсуждении политической обстановки в Гондурасе… зануда.

«Дёсна чешутся как у заправского наркомана или упыря — хочется вгрызться в белое запястье или в бедро, скрытое юбкой, вышедшей из моды ещё в прошлом веке…»

Катя покосилась на шкаф, наполненный теми самыми юбками. Платьями, блузками, пиджаками — и ни одного приличного, ибо модные вещи слишком дорого сто́ят, и носят их только девушки лёгкого поведения, по мнению отца.

Впрочем, это не мешало писателю фантазировать:

«…пасть ниц, подобно мучимому жаждой зверю и наблюдать экспозицию, вдохновлённую «Происхождением мира» Курбе…» — быстрый поиск выдал Пушкарёвой картинку, от которой глаза на лоб полезли. Историю браузера она тут же очистила, окно закрыла и компьютер выключила.

А затем долго лежала в постели без сна, проклиная этого анонимного искусствоведа.

* * *

«Когда-нибудь Александра Воропаева обязательно убьют», — бодро начинался текст, выложенный в шесть утра. Его герой гонял по тарелке яичницу, скрипя вилкой по керамике. «Если, конечно, он не подавится собственным ядом».

— Банально, — вслух сообщил Воропаев ноутбуку, расправляясь с завтраком.

«Но скорее всего его цыплячью шею пожмёт чья-то крепкая рука — однажды Александр Юрьевич нарвётся на более сильного противника».

— Смело-смело, — хлебнул он эспрессо. Шея его пока была в порядке и такой планировала оставаться: Воропаев хамил и рубил правду-матку далеко не всем подряд, адресатов он умел выбирать и берега́ видел. Автор заметки всё же точно подметил — в Министерстве Александр куда чаще прикусывал язык, потому что повышение действительно было не за горами.

Разве что зайчиком не прыгал — несолидно как-то…

«Насколько быстро с него слетит вся спесь и он начнёт пресмыкаться? Последнее должно быть несложно — оно в его природе. Если другие люди произошли от обезьян, то Александр Юрьевич — от того самого эдемского Змея, что соблазнил Еву яблоком».

Мужчина покосился на вазочку с фруктами. Парочка представителей сорта Рэд Делишес подмигнули ему своими гладкими, красными бочками.

С сочным хрустом сладкая яблочная плоть наполнила рот.

«Правда, обычно Воропаев соблазняет людей деньгами. Никаких обвинений во взяточничестве — для них доказательная база слишком мала! Однако, поговаривают, что акционер Зималетто предпочитает платить за интимные отношения… Возможно, на его кислющую мелкую «Антоновку» никто не покупается».

Александр закашлялся — тонкая шкурка прилипла к нёбу. Как назло, кофе не осталось, пришлось бежать к раковине и пить из-под крана.

Покажет он им… райские яблочки.

* * *

«Под вечер пошёл снег. Чай в термосе давно закончился, но уйти с поста не позволяла привычка. Сергеич скучал».

Потапкин почесал лоб кончиком шариковой ручки. Буквы на располосованном листке блокнота прыгали — понять бы собственный почерк потом, когда до дома доберётся и выгонит сына из-за компьютерного стола. Может, даже погоняет в «Battlefield» перед сном…

«Важные люди ходили с утра до вечера, говорили в свои трубки про «дедлайн» и «фьючерсы». Сергеич не понимал этих слов. Он понимал другие: Боевая готовность номер один. Зачистка. Отход на исходные».

Передёрнув плечами под бушлатом, охранник Зималетто задумался над блокнотом. Что дальше?

Мимо пробежала, поскальзываясь на высоких каблуках, Вика Клочкова — рабочий день ещё не закончился, но она уже бодро покидала офис, лишь бы не засекли и не заставили работать. Декабрьский ветер донёс до Потапкина аромат секретарских духов — что-то сладкое, с цветами.

«Запах — смесь палёного мазута и пороховой гари. Грозный, весна 95-го. Всё серое вокруг, ни снега, ни травинки не видать — один бетон, арматура. Одни злость и горе».

Подвалил Федька, перекусывая на ходу булочкой с сахаром и корицей. Попытался заглянуть в блокнот, но Сергей отвернулся и отошёл на пару шагов.

— Это личное.

— Да ладно! — Коротков утёр с уголков рта крошки. — Мемуары, что ли, сочиняешь?

«На боевом дежурстве каждая минута имела вес и смысл. Каждый звук был важен: скрип снега, лай собаки, щелчок затвора. А тут…»

— А, или ты тоже на тот форум заходил? — Подозрительно прищурился курьер, глаза его, впрочем, оставались добрыми. Он протянул другу выпечку: — Сергеич, ну я ж не буду смеяться! Сам там… почитываю кое-что. И тема про байки у них большая!..

 

«…смеются, переговариваются с серьёзными лицами, ругаются, сплетничают. И всё пустое». Потапкин всё же откусил от булочки и глянул на текст: вроде ошибок нет, но надо будет жене дать вычитать. Не зря же Юлька репетиторствовала по русскому и литературе.

Иногда он ловил себя на том, что втайне скучает по «той» жизни. Сказать кому — не поверят, ведь как можно? И ведь не объяснишь же людям, что скука эта не по крови, не по смерти товарищей, а по…

— «По остроте жизни», «по цели»? — Предложил пристроившийся рядом Фёдор. Сергей покраснел, но за румянцем от холода это было не сильно заметно. — Что?.. Ладно-ладно, не лезу! Творческий процесс, все дела.

— Да ничего, — охранник вздохнул, стуча кончиком ручки по пружинке блокнота. — «Стотист» или «статист»?

Коротков на секунду задумался.

— «Статика» же. Значит, через «а».

«Там Сергеич знал, кто он и зачем. Защита, сила, надежда на мир. А тут? Тут он просто статист. Все эти важные люди, мимо ходящие, зачастую даже не здороваются!»

Повеяло кофе — это Верочка, продавщица из местной аптеки, выбежала на пять минут за капучиной и шмыгнула обратно. Красивая девушка, но… не Юлька.

«Стоять тут и пересчитывать количество проходящих через дверь-карусель… Скука. Когда летом Воропаев в ней застрял вместе с Катей Пушкарёвой — хоть какое-то развлечение было. А сейчас хоть сам там бегай, как белка».

Торопясь записать мысль, он пачкает пальцы чернилами. Раньше эти руки держали пулемёт и от них зависела жизнь шестерых человек. Теперь вот… бумажка. Ручка. Изредка мобильный телефон — в перерыве позвонить домой, спросить, чего к ужину купить.

«Прикурить бы, да нельзя. В прошлый раз, там, прикуривать было нельзя тоже. А то снайпер засечёт. На войне Сергеич был героем, здесь, под козырьком пластиковым — пустое место. Там земля грохотала, горела под ногами. Тут у него носок с пятки сполз в ботинке, и не поправить никак. Левое колено ныло».

 

Из носа потекло, Потапкин быстро пихнул блокнот в карман и достал платочек. В глазах что-то тоже защипало — Коротков подумает, что от холода, и лишних вопросов задавать не будет.

А внутри ёкнула «свинцовая тоска и тихая, сытая злоба на этот город, который не понимал, кто он такой. Наверное, это и есть мир: ничего не взрывается, стоишь, молчишь, жуёшь булку (у Юльки вкуснее). Только почему же тогда так больно?»

— Федь, ты прочитаешь, когда я выложу?

Добродушный курьер хлопнул его по плечу:

— Конечно, друг! И комментарий оставлю.

* * *

— Девочки, не надо! — Татьяна прикрыла рот ладошкой. Стыдно-то как, и хочется спрятаться да хоть вон под стол! — Не читайте, пожалуйста.

Но подруги лишь отмахнулись и оттеснили её от компьютера.

«Она прижимает стопку важных бумаг к пышной груди, скрытой розовой кофточкой (в ней она сама похожа на пирожное, на свежий, покрытый глазурью пончик), и забавно взвизгивает, когда Андрей Палыч втягивает её в свой кабинет: коньячку наливает, предлагает дорогую шоколадную конфетку из коробки и спрашивает какие-то глупости про Катьку и её жениха…»

— А ведь было же такое, Тань? — Гогочет Машка, чувствуя себя отмщённой. Того сказочника они так и не нашли, но текст через пару дней был удалён — вероятно, у него проснулась совесть. — Наклюкалась ты тогда-а-а…

«Татьяна и сама замужем, причём, долго и счастливо, а потому Андрей чувствует себя козлом, когда пытает эту наивную, мягкую телом и характером женщину, но ничего не может с собой поделать — от неё пахнет ванилью, она хлопает на него своими круглыми глазами и трясёт кудрявым хвостиком подкрученных волос. Они такие шелковистые на вид, а её кожа на ощупь, должно быть, нежнее бархата…»

В Танину щёку ткнулся палец Амуры:

— Действительно мягкие.

— Да ну тебя! — Секретарша кадрового отдела тряхнула тем самым хвостиком, стараясь не смотреть на смущающий текст.

«Фу, Жданов, нельзя! У тебя тоже невеста!.. Которая в курсе измен, но интрижка с Пончевой её… не добьёт, но вызовет как минимум нервный смех. А Татьяне и так доставались насмешливые комментарии по поводу лишнего веса… Хотя ничего не лишнего! Секретарша Урядова была далеко не 42 размера, но ладно сбитой, женственной и ухоженной. Не то что Катька Пушкарёва — вот где страх, смех, грех и импотенция в 30 лет!..»

— Как-то это жестоко, — нахмурилась Светлана. — Не такая уж Катя и страшная, просто гардероб надо сменить.

— И очки, — вставила Шура.

— И брекеты, — добавила Маша, косясь на Кривенцову. Та тоже носила скобки на зубах, только вот шутить над этим фактом никто не осмеливался: Шуруп могла и втащить словоохотливому комментатору, в отличие от тихой мышки Пушкарёвой.

«А Танечка — да, конечно, она именно «Та-а-анечка-а» — приятная. Мягонькая, сладкая, забавная… Замужняя.

Непонятная боль уколола циничное ждановское сердце».

— Вы же знаете, что я бы никогда! — Заморгала повлажневшими глазами Пончева. — Я Толика люблю!

— Правильно, куда тебе Жданов? — Постановила Тропинкина. — Ну объективно, девки? Танюха замужем, Андрей Палыч тоже почти женат… Да и вкусы мы его знаем. Тань, без обид.

Та лишь глубже уткнулась в носовой платок, оглушительно хлюпая.

* * *

— Я требую, чтобы автор этой гадости немедленно встал и признался! — Жданов в четвёртый раз стукнул кулаком по столу в конференц-зале. В четвёртый раз тишина была ему ответом. Он обвёл бешеным взглядом собравшихся — всех, до кого смог дотянуться на административном этаже. Работницы производства вряд ли тратили драгоценное время отдыха на подобные глупости, а вот это сборище лентяев и сплетниц — вполне. — Не хотите по-хорошему? Хорошо-о-о, значит, будет по-плохому. Очная ставка! С каждым!.. Катя, вы первая.

Пушкарёва нервно поправила воротничок своей старомодной блузки.

— Андрей Палыч, вы же знаете, как много у меня работы — мне некогда читать всякие гадости, не то что их писать. Финансовых отчётов, смет и справок мне достаточно, — она многозначительно посмотрела на начальника.

Не говоря уже о том, что Катя никогда не стала бы писать о себе в жарких объятиях Александра Юрьевича Воропаева.

— А после работы у меня нет сил сидеть за компьютером, я спать хочу. — И во сне наблюдать прочитанные сюжеты: где Воропаев заходит в её кладовку, усаживает на стол, стягивает свой пиджак, позволяет Кате запустить ладошки ему под рубашку, чтобы ощутить кубики пресса…

— Я тоже, да вот только не спится что-то! — Рявкнул Андрей Палыч и сдёрнул с носа очки. Протёр краешком рубашки, посмотрел сквозь прямоугольные стёклышки на присутствующих. — Хотелось бы знать, кто лишил меня покоя и сна!

— Кто-кто, Ро́мио, конечно! — Сообщил, прикрывшись шарфиком, Милко. — Судя по ра́ссказам…

— Ах ты!..

 

От немедленной смерти Вукановича спас стул, вставший на пути разгневанного президента — тот вписался в мебель коленкой, споткнулся, прошипев нечто, рифмующееся с «му́ка» и «прядь». Урядов с подобострастными охами кинулся его поднимать.

— Андрей, успокойся, прошу тебя! — Кира со слегка опухшими глазами вскинула ладонь. — Какие-то дурацкие сплетни, это не повод…

— Сплетни, Кирюш? Да это клевета! — Подал голос Роман. Это про Воропаеву писали тонкие, душевные заметки, сочувственные и деликатные. Малиновского со Ждановым изваляли в… в лучшем случае, в грязи. — Даже не жёлтая пресса, тех хоть как-то прижать можно. А тут сплошные анонимы, только если весь сайт снести.

— Башку бы я этому писаке снёс! — Потирая ногу, уселся на место Жданов.

Дизайнер обиженно похлопал ресницами:

— А вот про Милко никто ничего не напи́сал!

— Ты просто неописуем, — скривился Жданов и упёрся кулаками в стол. — Значит так, дорогие мои, если до вечера эта сволочь не признается…

— Может, их несколько? — Тихонько встряла Амура, бесконечно тасуя карты в поиске ответа.

— Ага, целая литературная плантация, — хмыкнул Малиновский.

Кира заправила волосы за уши и подобралась:

— А вдруг это заказные тексты от наших конкурентов? Я слышала, Лера Изотова ушла в «Фонтану», могла им что-то рассказать о нас.

— Нет, Лера не такая, — отмахнулся Андрей и осёкся. — В смысле, я давно с ней не общался, не знаю, как там что…

— Свежо предание, — сухо прокомментировала Воропаева. — Судя по содержанию, этот человек неплохо знаком с нашей неформальной кухней, мог общаться с каждым, чтобы составить, так сказать, психологический портрет.

— Я проанализировала пользовательскую активность, — вставила Катя, — больше всего публикаций от пользователей «All_brecht75», «ШальнаяИмператрица», «ZhenyaOgonek» и «Донна Телла», причём между первыми двумя ведётся бурная переписка.

Девушка глянула на своё отражение в чайной ложке — сползла ли мамина тоналка с синяков под глазами? Недосып её когда-нибудь точно добьёт.

— «Огонёк» пишет коротко, но подмечает детали, недоступные постороннему человеку. «Донна Телла» изобилует цветастыми описаниями и тяготеет к кхм, романтике. «Императрица» иронична, а первый…

— Извращенец! — Кивнул Жданов, но после намекающего покашливания Малиновского замялся. — В смысле… Я имею в виду… Катенька, этот человек нагло использует ваше имя для своей писанины!

— А что, про меня писать нельзя? — Вскинулась она. — Андрей Палыч, я понимаю, что недостаточно хороша для традиционной лирической героини…

Жданов никогда бы не назвал её кожу ванильной. Не подметил бы следы от чернил на пальцах, не расписал в красках парфюмерную пирамиду её тела — начальник старался не приближаться к помощнице больше необходимого, хватал, конечно, на эмоциях от удачной сделки, например. Но сразу же отпускал, неловко воздевая руки.

Этот Альбрехт подобрался к ней достаточно близко, чтобы помнить о цвете ремешка наручных часов, о привычке носить кучу документов в руках, потому что какой-то из них может срочно понадобиться прямо сейчас. Он писал об удовольствии и о боли — эмоциональной и физической.

«Пушкарёва Е.В., несмотря на невзрачный и безобидный внешний вид, могла поставить на колени любого, но скрывала это умение, оставляя на сладкое. Для особого случая. На чёрный день, который в стенах Зималетто непременно наступал, стоило Воропаеву А.Ю. припарковаться у подножия башни. Местечко для коленопреклонения дрянное — серые металлические колонны, такой же серый холодный бетон, снующие офисные крысы и смертоубийственные лопасти…»

 

— Катя, с вами всё в порядке? — Выдернула её из воспоминаний Кира. — Вам плохо?

Беспокойства в голосе Воропаевой не было ни грамма, в отношении ждановской помощницы — тогда ещё секретарши… — она могла чувствовать только раздражение.

— Д-да, да, — Пушкарёва сглотнула, озираясь: понял ли кто-то ещё? Помнит ли сама Кира, как Катя размазала по бетону её любимого братца?

И он точно должен — такое позорище не забывается, синяки с его колен, локтей и, боже, паховой зоны должны были сходить долго.

— Водички? — Малиновский протянул свой стакан. — Катюш, не переживайте, мы вычислим этих гадов по айпи и заставим написать извинительный текст!

«Встреча с прекрасным», «чудо природы», «я читала о вас в журнале» — цедя прохладную минералку, Пушкарёва вспоминает каждый взгляд, каждое прикосновение. Растрёпанную рыжую чёлку, галстук на плече, осоловевшие чёрные глаза. Нос, втягивающий воздух возле её лица, запредельная близость и вни-ма-ни-е к Кате, какового не уделял никто — ни Денис, ни Андрей.

Поползновения последнего вызывали смешанные эмоции, благо всё закончилось быстро — Жданов отвлёкся на порочащие его мужественность рассказы, оставив девушку наедине с немыми вопросами и плюшевым медведем.

 

— Гусе́ница, ты должна ска́зать спа́сибо тому гению, что напи́сал про те́бя! — Вклинился Вуканович, наматывая шёлковый шарфик на запястье. — Хоть где-то то́бой восхи́щаются.

Аксессуар в его руках мелькнул геометрическим, чёрно-золотым узором — в трендах и брендах Катя разбиралась плохо, но…

Вдруг в голове что-то щёлкнуло одномоментно, звонко.

— Это Версаче? — Она выгнула бровь, прямо глядя на модельера.

— Неужели наука Милко до́шла до самых о́тсталых слоёв? Са́дись, пять! — Выпятил грудь тот. Катя продолжала смотреть — должно же и до него дойти? — Ну что ты мо́ргаешь? Убери свои гла́зы, из ме́ня выветривается всё вдохно́вение!

Которое ему ещё пригодится для написания очередного гомоэротического пасквиля: мстил Вуканович со вкусом, посчитав, что Андрей Палыч слишком легко отделался своим приключением в клубе. Малиновского ставил в различные художественные позы просто за компанию, видимо.

Локтева с Буйо вроде бы тоже поняли — и переглянулись, но тактично промолчали, дабы не навлечь на себя гнев начальства.

 

— …та-а-ак, по какому поводу собрание? — Тягучий бас влетел в конференц-зал впереди своего обладателя. — Виктория, спасибо, можешь быть свободна!

— Уволю! — Добавил свою истеричную ложку дёгтя Жданов. В приёмной что-то упало. — Тебя только не хватало, родной.

— Упаси боже от такого родства, — поморщился Александр, проходя вглубь комнаты. Сестру обнял, чмокнул в макушку, кивнул Милко и Роману. — Что, в Зималетто опять проблемы?

— Не совсем, — Кира отодвинула для него стул. — Ты случаем не натыкался на форум «Boltolog.ru»?

— Кирюш, у меня нет времени даже состав поваренной соли прочитать, какие уж тут форумы! Вы для этого собрались — обсуждать запросы в интернете? Чья история браузера на повестке, Романа, Андрюши?

— Твоя! — Оскалился Жданов. — Потому что про тебя там тоже пишут. Мне особенно понравилась часть, где тебя душат.

Кате тоже понравилось — представляла в красках, как смыкает ладони на воропаевской шее, давит, чувствует подёргивание кадыка. Хотела описать этот процесс более детально — краснеющее лицо Александра Юрьевича, испуганно распахнутые глаза, когда он поймёт, что притока кислорода не предвидится — Пушкарёва рук не разожмёт… Но побоялась, что за такие подробности текст удалят администраторы, а, может, и весь аккаунт снесут.

— Избавь меня от своих фетишей, — фыркнул Воропаев, источая невозмутимость. Артист. — Если про меня пишут гадости, пусть пишут — это единственное, что им доступно.

— Твою-то честь там никто не порочит, — стараясь скрыть смех, шепнула Кира. — Кому-то досталось сильнее…

— Давайте уж начистоту! — Ожил Роман, предчувствуя неудобную тему. Жданов по соседству поёрзал. — Да, на этой площадке публикуются тексты, оскорбляющие наши честь и достоинство. Бог знает, сколько человек это прочитало, возможно, что-то уже просочилось в прессу — я видел комментарии, ничем хорошим нам это не грозит. Желтушники такое очень быстро подхватывают, не сегодня завтра припрутся с вопросами и камерами, за уши притянут всё, что можно. Мы вовек не отмоемся от этого бреда, если сейчас будем тратить время на ругань и шуточки.

— Ро́мио, ка́кой ты серьёзный! — Приложил ладонь к груди Вуканович, в глазах его мерцали смешинки. — Кто бы мог по́думать, что те́бя можно сделать серьёзным та́ким образом… Надо было да́вно напи́сать, у меня уже были бы лучшие и́ранские ткани, а не то синтетическое де́рьмо!

 

В конференц-зале умолкли даже сверчки — и в этой тишине скрежет шестерёнок в головах президента и вице-президента слышался как никогда отчётливо.

Девочки из Женсовета резко заинтересовались абстрактными полотнами на стенах, Катя под столом загнула один палец, затем второй. Кажется, сидящий напротив Воропаев сделал то же самое.

— Ах ты падла! — Взревел Андрей, вскакивая со стула во второй раз, теперь более успешно. Серой тенью он метнулся к дизайнеру, хватая того за грудки. Шарфик от Версаче чёрно-золотой птичкой вспорхнул в воздух над столом. — Сука ты дырявая!

— Не смей!.. Убери руки, — возопил дизайнер, лягаясь длинными ногами в обтягивающих джинсах, — ты без Милко ни́кто! Если хоть один си́няк останется на моём прекрасном ли́це!..

— Не думаю, что ему нужно твоё лицо, — саркастично брякнул Александр, за что получил в ухо — то ли лапой Жданова, то ли изнеженной ручкой Вукановича.

Огребли оба: президенту дали в лоб, отпихнули так, что он кувыркнулся через стул под ноги верному вице-оруженосцу; модельера окатили минералкой и силой усадили подальше, в угол. Заодно послали Вику за Ольгой Вячеславовной и её успокоительными капельками.

— Завалились все! — Гаркнул Воропаев во всю мощь лёгких. — И успокоились!.. Балаган, блядь.

 

И на манеже всё те же: сестричка, которой опять изменяет жених — правда, теперь на виртуальных страницах и с лучшим другом; Жданов, как всегда думающий нижней головой; его подпевала, которому не хватает яиц вступить в открытую конфронтацию; истероидный павлин Милко — новый творческий кризис не за горами просто в пику му́жлану и ти́рану Андрюше, не оценившему его литературного гения!

И Пушкарёва — притихшая, тщательно собирающая пазл воедино Екатерина Валерьевна, в своём извечном сером кардигане, заплетённая-завязанная, скрытая от посторонних глаз. И тем не менее, выделяется, как выступающий гвоздь, который ещё попробуй забить. Не вписывается никуда… кроме воропаевского текста.

Во всеобщем шуме, наэлектризованном воздухе и атмосфере конфликта ей некомфортно, причину уйти она находит быстро — «должны звонить из банка по поводу кредита» — и выбегает из конференц-зала, оставляя уважаемых акционеров наедине с их проблемой.

Александр что-то обещает — найти, решить, покарать… Стандартный набор чиновника, который по молодости оброс нужными связями.

Ничего из этого он реализовывать, конечно, не собирается, потому что в расследовании придётся выйти на самого себя.

Потому что Кире действительно нужно уйти от Жданова — Александр не писал тот текст, но одобрительный смайлик оставил. Кем бы ни был этот загадочный ZhenyaOgonek, суть он уловил верно.

Потому что работникам этой богадельни нужно где-то выплёскивать эмоции и делиться мыслями — и пусть лучше за домашними компьютерами, чем на работе, хотя их привычка сплетничать неискоренима.

Потому что Малиновский бросает на друга слишком уж сложные взгляды.

И потому что Пушкарёва Е.В. ещё не всё сказала Воропаеву А.Ю.

 

— Трусишка зайка серенький под ёлочкой скака-а-а-ал, — пропела она, рассматривая декоративную новогоднюю ёлочку на своём рабочем столе. Александр застыл в дверях настороженной горгульей. — Порою волк, сердитый волк рысцою пробе-…

— …гал. — Закончив за неё, мужчина всё же вошёл в тёмную кладовку. Горящий монитор подсвечивал голубоватым оттенком лицо ждановской помощницы, пахло пылью и бумагой. — Добегался, я бы сказал. Странный у вас репертуар, почему же не Аллегрова?

— А почему Дюрер? — Склонила голову к плечу она, уголок рта криво пополз вверх. Воропаев присел на край стола рядом с ней, перебирая мысленно все варианты колкостей и скабрезностей, что можно было озвучить.

Но почему-то не подходил ни один, кроме:

— Крем-брюле или яблочный пирог?

Как он и ожидал, за Пушкарёвой не заржавело — встала, вплотную подошла, упрямо выпятив подбородок. Лукаво глянула на него поверх чуть съехавших с носа очков:

— А потом экскурсия на выставку Курбе?