Ученик алхимика (джен)

Воздух над магическим куполом был густым, как испорченный эль, он пах синей рудной пылью, потом, железом и кровью. Мигель сжал в кулаке простой амулет — подарок Игнаца, его наставника, который удалось утаить при обыске. Стражник грубо толкнул осуждённого к краю обрыва.

Полёт со скалы в озеро словно вывернул внутренности, и Мигель рухнул в ледяную воду. С трудом вынырнув на поверхность, он неуклюже подгрёб к берегу и выполз на камни. На Мигеля тут же упали взгляды, тяжёлые и оценивающие, словно удары кирок.

— Смотри-ка, птенчик алхимика выпал из гнезда! — прохрипел человек в потрепанной кольчуге, сплюнув под ноги. Взгляд его глаз, мутных, как болотная жижа, скользнул по худощавой фигуре новичка, остановившись на бледном лице.

— Ты его знаешь? — спросил второй стражник.

— Конечно. Это ж Мигель, ученик старого Игнаца из Хориниса. Видно, доигрались со своими зельями... — ответил первый. Мигель, как ни вглядывался в его хмурую рожу, так и не смог вспомнить, где и когда они встречались прежде.

— Ну, раз он твой знакомый, обойдёмся без обычного приветствия, — потирая кулак, криво ухмыльнулся его напарник.

Мутноглазый кивнул и склонился над Мигелем.

— Запомни, малыш, здесь твои зелья не вскипят. Тут выживает только тот, кто может что-то предложить… или отнять, — с расстановкой проговорил он.

Мигель молча поднялся, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь мокрую ткань одежды. Стражники уже забыли о нём и принялись подгонять измождённых каторжников, которые грузили на деревянную платформу подъёмника тяжеленные ящики с магической рудой. Вот один из них замешкался, выпустил угол ящика и тут же со стоном полетел на камни, сбитый с ног ударом в лицо. Страх, острый и кислый, подкатил к горлу, но Мигель вспомнил слова учителя: «Разум — лучшая реторта для дистилляции опасности».

Платформа, скрипя старыми шестерёнками, поднялась наверх, а затем возвратилась, вместо руды нагруженная какими-то мешками. Один из них навьючили на спину Мигелю, и он вслед за остальными оборванцами потащился по узкой неровной дороге. Стражники, подгоняя носильщиков, шли впереди и позади каравана.

Час спустя, до смерти усталые, они спустились к реке и перешли её по шаткому деревянному мосту, а вскоре вступили в Старый лагерь. Носильщики подтащили груз к воротам замка, который высился в центре поселения, и Мигель с облегчением сбросил с натруженной спины ставший неподъёмным мешок. Он с негромким стоном выпрямился и поспешил отойти в сторону, чтобы не попасть кому-нибудь под горячую руку, а затем огляделся.

Мигель заметил, как у покосившейся хижины трое каторжников делят скудную пайку — заплесневелый хлеб. Их жесты были резкими, голодными, а самый рослый из них, со шрамом через губу, положил ладонь на плечо более тщедушного товарища, пальцы впились в ткань, заставляя того вздрогнуть.

— Делиться надо, дружок. Или мне тебя… уговорить? — его голос был тихим и каким-то... скользким.

Мигель отвернулся, сердце колотилось в груди как молот. Ему нужен был союзник, источник информации, а лучше — защиты.

У стены, в тени, сидел седой старик и точил на камне обломок ножа. Его взгляд был спокоен и равнодушен, как у старого ворона. Подойдя ближе, Мигель почувствовал, как напряжение в воздухе сгущается, обещая не просто разговор, а некую сделку.

— Привет... Меня зовут Мигель, — сказал он.

— А меня давно уже не зовут, — усмехнулся старик, показав остатки зубов.

— Я здесь новенький...

— Заметно.

— Мне нужен кто-то, кто объяснит, как здесь выжить. Ты, я вижу, давно в колонии. Может быть, дашь несколько советов?

— А что я получу взамен?

— У меня ничего нет... Чего ты хочешь за свою помощь?

— Тот шнурок у тебя на шее... Это ведь амулет?

— Верно. Мне его дал учитель.

— Как он действует? Защищает от ран, увеличивает жизненную силу или?..

— О, нет, это очень простой амулет. Он всего лишь помогает заснуть и отгоняет кошмары.

— Ценная вещь для Рудниковой долины. Кошмары — истинная кара богов для здешнего сброда, — вновь ощерился старик. — Я согласен взять твой амулет в качестве платы.

— Ладно... — чуть поколебавшись, согласился Мигель. — Но прежде я должен убедиться, что от твоих советов будет польза.

— Договорились, — кивнул старик. — Тогда вот тебе мой первый совет. Скоро стражники погонят нас добывать руду. У тебя ещё есть несколько дней, постарайся использовать это время с толком и хотя бы обзаведись более-менее приличной киркой. Той дрянью, которую Ян, смотритель Старой шахты, выдаёт новичкам, ты много не наработаешь.

— Мне придётся работать в шахте? Но я учился у алхимика и мог бы...

— Это Старый лагерь, сынок. Здесь людей интересует только магическая руда. А кем ты там был в прежней жизни, всем плевать.

Костёр потрескивал, отбрасывая танцующие тени на влажные стены пещеры. Мигель выгребал последние крошки из мешочка, желудок болезненно сжимался. Но усталость брала своё, глаза слипались, и время от времени Мигель вздрагивал, пытаясь отогнать сон. После того, как он отдал амулет, каждая ночь превращалась в нелёгкое испытание.

В памяти всплывали свирепые рожи стражников Бладвина и Шакала, с усмешкой вымогавших его руду. Проныра-проводник, обещавший отвести Мигеля в Новый лагерь, предал его, как и все остальные в этой проклятой долине. Даже забравший его амулет старик, имени которого ученик алхимика так и не узнал, оставил новичка одного — на следующий день после того, как их привели в шахту, дед забрался в дальний забой в поисках руды и сгинул без следа. Может, погиб в жвалах ползуна или попал под завал.

Завывание ветра у входа в пещеру и отдалённый шум водопада смешались с новым звуком — мягким шорохом шагов по гальке. Мигель испуганно схватился за кирку. Из мрака в оранжевое сияние костра выплыла знакомая фигура. Это был старик-рудокоп. Его кожа отливала бледным сиянием подземной грибницы, а в волосах, казалось, застряли осколки горного ледника. Взгляд его белёсых глаз был тяжёлым и изучающим.

— Тепло твоего огня влечёт не только тебя, — голос его прозвучал как шелест падающих листьев. Он сел напротив, не спрашивая разрешения, и протянул руки к пламени. — Мне надо согреться, там очень холодно... А тебя, я вижу, этот мир уже обжёг.

Мигель молчал, как заворожённый. Его знакомец по Старому лагерю словно вернулся из страны кошмаров. От него пахло влажной землёй, а ещё чем-то древним и жутким.

— А куда ты дел мой амулет? — спросил Мигель, только чтобы сбросить охватившее его оцепенение.

— Руды много добыл? — не обратив внимания на его слова, спросил рудокоп, и его взгляд скользнул по потрескавшимся, грязным ладоням Мигеля. — Руки натруженные... но пустые.

Он наклонился чуть ближе, и свет костра заплясал в глубине его зрачков.

— Знаешь, некоторые руды… можно ощутить иначе. Не только киркой. Они жаждут тепла живой плоти, — его пальцы лёгким, почти невесомым движением коснулись тыльной стороны руки Мигеля. Прикосновение было прохладным, но при этом обжигающим. Оно заставило сердце на миг замереть от смертной тоски. — Голод бывает разным. Я мог бы… показать.

Старик растянул пепельные губы в улыбке, и Мигель вдруг заметил, как вместо остатков жёлтых истёршихся зубов во рту у него блеснули острые белые клыки.

Лёд боли пронзил виски Мигеля, когда сознание вернулось в реальность — не постепенно, а с резким обрывом сна о бледном рудокопе, чьи пальцы были холоднее пещерного камня. Шёпот пришельца из чертогов Белиара всё ещё змеился в ушах: «Найди меня в сиянии рудных жил…»

Мигель отряхнул остывший пепел костра с одежды и выбрался наружу, в предрассветный мир, расколотый синими молниями барьера, рвущими небо, как когти хищного ящера.

Путь к Новому лагерю выбил из Мигеля последние силы. Воздух пах дождём, тленом и страхом. У частокола, увенчанного грубо вытесанными остриями, его встретили двое — фигуры в потёртых кожаных доспехах с глазами-щёлочками. Один, с цепким взглядом бывалого вора, преградил путь шипастой дубинкой.

— С какой это радости нам пропускать бродягу? Лагерь и так трещит по швам, — прохрипел охранник ворот.

Мигель поднял пустые ладони, чувствуя, как притяжение ночного кошмара тянет его обратно к пещере. Он постарался придать голосу твёрдости, вложив в него всю оставшуюся волю:

— Я не доставлю вам неприятностей. Мне нужен только кров и огонь. Мои проблемы остались там, — он кивнул в сторону скал, скрывавших башни Старого лагеря, — со всем, что пыталось увязаться следом.

Второй вор, помоложе, с нервным взглядом, перешёл на язык жестов, быстрый и непонятный для непосвящённого. Охранники недолго посовещались. Наконец, старый вор плюнул под ноги:

— Ладно. Но шаг в сторону — и твои кишки станут украшением для частокола.

Ворота со скрипом отворились, выпуская Мигеля на неожиданно просторную полосу земли, тут и там покрытой пятнами не до конца вытоптанной травы. Справа от тропы журчал ручей, впадавший в небольшое озеро мутной воды, а впереди виднелось сооружение, разом похожее и на плотину, и на крепостную стену. У его основания копошились человеческие фигурки, казавшиеся отсюда не крупнее мясных жуков.

Мигель судорожно вздохнул и шагнул навстречу неясному будущему.

Мигель уронил очередной росток риса в мутную жижу. Спина горела огнём под насмешливым взглядом Лефти. Солнце, жестокий надсмотрщик, висело в зените. Вор, костлявый и жилистый, как корень старого дерева, стоял на разделявшей рисовые чеки узкой меже, его пальцы нетерпеливо барабанили по рукояти заткнутой за пояс дубинки.

— Корни глубже, новичок! Не для красоты сажаем, а для выживания, — сиплый голос Лефти прозвучал прямо за ухом Мигеля. От надзирателя пахло потом, дымом болотной травы и неприятностями.

Мигель, не оборачиваясь, снова вонзил пальцы в тёплую грязь. В очередной раз мелькнула мысль о побеге, но он отогнал её — выходы из лагеря охранялись денно и нощно.

С тех пор, как по пути вглубь Нового лагеря Мигеля перехватил Лефти и силой загнал на залитые водой участки, где уже гнули спины десятки таких же бедолаг, его дни сплетались в одно тягучее, серое полотно. Но сегодня в воздухе висело что-то иное. Лефти был беспокоен, его взгляд слишком часто скользил не по полю, а вдоль линии кустов у подножия скал, с двух сторон нависавших над дамбой. Но затем он снова уставился на Мигеля.

— Если будешь так работать и дальше, то скоро тебе придётся платить не только за еду, но и за тень, — прошипел он. Его грубая рука легла на затекшее плечо Мигеля, пальцы впились в мышцы. В его прищуренных глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк — смесь злобы и расчёта. Он наклонился так близко, что щетина коснулась уха пленника. — Твоя городская мягкость тут долго не продержится. Привыкай работать как остальные, или сдохнешь!

Лефти занёс другую руку для удара, Мигель зажмурился и втянул голову в плечи, но в этот миг раздался хриплый голос заведовавшего рисовыми полями каторжника, который носил кличку Рисовый Лорд. Он что-то рявкнул, и его лысая башка блеснула на солнце, как начищенный котёл. Лефти бросил на Мигеля короткий взгляд — смесь презрения и угрозы — и поплёлся к толстяку, волоча ноги, будто на них были кандалы.

Мигель выдохнул, распрямил спину. Пальцы, измазанные в чёрной грязи, осторожно прижали влажный комок земли у корней нового ростка. Небо над долиной было мутным, как прокисшее молоко, но солнце всё так же жгло плечи даже сквозь плёнку магического барьера.

Он услышал их раньше, чем увидел: хриплое, рваное дыхание, шорох подошв по меже. Двое воров тащили третьего, повисшего у них на плечах мёртвым грузом. Его синяя рубаха превратилась в тёмно-багровые лохмотья, а с пальцев, вцепившихся в мех чужой куртки, срывались тяжёлые капли.

— Что стряслось? — Мигель шагнул вперёд, оставив на земле серп, которым срезал спелые метёлки риса.

— Призрачная гончая, — выдохнул один из воров, морщинистый, с глазами цвета выцветшей меди. — Проклятая тварь подобралась совершенно бесшумно и цапнула парня за бок. Мы его еле утащили.

Мигель присел возле раненого и задрал обрывки рубахи. Рана была глубокой, края рваными, с тёмными, будто прижжёнными прожилками, которые расползались от неё по всему телу. Пахло гнилью и смертью.

— Я был учеником алхимика, — сказал Мигель спокойно, хотя внутри всё сжалось от узнавания — этот запах он помнил. — Отойдите.

Он порылся в карманах штанов, пропахших затхлой водой рисового поля, и вытащил пучок перемятых трав: орочий лист, фиолетовые цветки серафиса, нити могильного мха, что рос по краям поля, где камень встречался с водой. Растёр их на плоском куске песчаника, смешал с подёрнутой плесенью мякотью оставшегося со вчерашнего дня хлеба. Раненый застонал, дёрнулся, но Мигель прижал его плечо к земле, без злости, но твёрдо.

— Держи его.

Вор с медными глазами присел на корточки, сжал руки друга. Третий их спутник стоял рядом, нервно следя за действиями Мигеля. Тот наложил на рану получившуюся бурую пасту, затем разорвал свою рубаху на длинные полосы, пропитал её остатками сока трав и туго обмотал торс пострадавшего. Ткань мгновенно пропиталась кровью, но тёмные нити под кожей раненого стали бледнеть, отступать, словно чернила под струёй воды.

Второй вор, молодой, с бегающим взглядом, сглотнул.

— Ты… ты спас его. Я не забуду.

Мигель покачал головой, вытирая руки о траву.

— Не спас. Пока лишь отсрочил встречу с неизбежным. Призрачная гончая ошибок не прощает. Её яд — это память. Она останется в крови. Чтобы излечить твоего друга, нужен более опытный алхимик, а лучше — маг.

Он поднялся, посмотрел на свои руки — теперь они были не только в земле, но и в чужой крови. Если раненый умрёт, и его друзья обвинят в этом Мигеля, на нём повиснет ещё один долг, который придётся отдавать. Сейчас же воры, ободрённые надеждой, потащили незадачливого приятеля дальше, к воротам у входа на плотину.

Где-то за спиной в очередной раз рявкнул Рисовый Лорд. Мигель не обратил на него внимания. Он повернулся к полю, к свету уходившего за скалы солнца, и тихо, почти беззвучно, произнёс молитву Инносу, которой его учили когда-то давно, в другой жизни, от которой остался только этот запах мокрой земли и памяти.

Мигель вышел из барака за плотиной, куда невольников загоняли каждый вечер после работы. Поёжился, по неприкрытой рубахой обгорелой спине пообедали мурашки. Ночной туман ещё держался на поверхности озера, посреди которого возвышалась таверна Нового лагеря, когда голос, холодный и глубокий, словно вода подо льдом, остановил Мигеля. Лефти уже развернулся, чтобы заорать на замешкавшегося работника, но маг в синей мантии служителя Аданоса поднял руку — и надзиратель замер, будто его горло сжала невидимая ладонь.

— Риордиан, — представился маг. В его имени было что-то от шороха мха и запаха сырой земли. — Ты спас вора, которого призрачная гончая едва не отправила к праотцам. Не простая повязка, а целебные травы, правильно подобранные. Ты знаешь, что где растёт, что исцеляет и что убивает.

Это был не вопрос. Мигель молчал, глядя на серо-голубые глаза Риордиана, в которых тонули отражения тумана над озёрной гладью.

— Мне нужен помощник, — продолжил маг. — Грибы, травы, мхи. Туманные топи возле берега моря, за лагерем Братства Спящего. Лес, кишащий чудовищами. Изрытые пещерами скалы. Колючие заросли вдоль окраины земель орков... Алхимия прощает ошибки не чаще, чем кнут, — он кивнул в сторону Лефти, который всё ещё стоял с перекошенным лицом, не в силах произнести ни слова. — Но плачу я лучше. И без кнута.

Мигель чувствовал на себе завистливые взгляды каторжников, что тянулись мимо, сгибаясь под невидимым весом рассвета. Рисовое поле с его жирной грязью, затхлой водой, колючей стернёй и верной миской похлёбки после работы — или туманные топи, где сырой воздух пахнет тайной и смертью в пасти болотожора? Выбор был, как выбор между двумя цепями. Но вторая цепь — с позолоченным ключом.

— Я согласен, — сказал Мигель, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.

Риордиан едва заметно склонил голову, и в его глазах мелькнула искра — не одобрения, а чего-то иного, первобытного, как первый глоток воздуха после глубокого погружения. Видно, долго он искал безумца, согласного собирать для него травы в самых гиблых углах долины. Маг развернулся и пошёл вдоль берега, не сказав больше ни слова, и Мигелю оставалось лишь последовать за ним.

Тропа вилась вдоль берега, у основания плотины, и вскоре барак, воспоминания о рисовом поле и выкрики Лефти растворились в утренней дымке. Риордиан шёл впереди, и его мантия колыхалась так, будто он двигался под водой, а не на воздухе. Они поднялись на плотину — серые, скользкие брёвна, покрытые нитями мха, который блестел влагой, как кожа после купания. Внизу, за плотиной, лежали рисовые чеки — почти чёрные в предрассветном сумраке, а слева раскинулось рукотворное озеро, уже почти свободное от тумана, и Мигель увидел, что оно дышит, а на его поверхности расходятся круги, хотя ветра не было вовсе.

— Помощник, — Риордиан остановился, не оборачиваясь, и его голос стал ещё глубже. — Ты знаешь, что алхимия — это не просто смешивание трав? Это умение слушать, что шепчет земля. Что шепчет вода.

Мигель шагнул ближе, чувствуя, как покрытый каплями росы край мантии касается его босых ног, и озеро за плотиной вдруг затихло — так, как затихает таверна в порту Хориниса, когда туда входит кто-то чужой и все оборачиваются.

— Ты умеешь слушать, — сказал Риордиан, и эта фраза прозвучала не как похвала, а как приговор. — Иначе ты бы не нашёл ту траву, что спасла вора.

Наконец он повернулся, и Мигель смог как следует разглядеть его лицо — не старая, не молодая, почти лишённая возраста кожа, на которой время оставило не морщины, а блики, как на воде. Риордиан смотрел не на Мигеля, а сквозь него, и в этом взгляде не было жестокости — только глубокое, всепоглощающее спокойствие, что пугает сильнее любого гнева.

— Сегодня мы идём в земли орков, — он указал на юго-восток, где тянулись окутанные дымкой скалы. Их ещё не озарило солнце, которое уже должно было выглянуть из-за скрытого горами горизонта. — Там растёт мох, который цветёт только в полнолуние. Нам нужно до заката найти его, пока местные твари не выползли из своих нор. А потом оставаться рядом и ждать, пока взойдёт луна...

Мигель опустил глаза. Вода за плотиной качнулась — глухо, тяжело, как удар сердца, — и он понял, что озеро слушает его. Что оно всегда слушало. И что Риордиан выбрал его не за травы и спасение вора. За что-то другое. За то, что Мигель умел видеть. Видеть то, что скрывает застилающий поверхность воды туман.