Каждому ангелу нужен демон... (гет)

В баре «У Руссо» пахло пылью, застоявшимся алкоголем и той особенной, тяжелой тишиной, которая воцаряется в местах, где еще недавно кипела жизнь. Спустя неделю после траура город казался вымершим, а бар — его эпицентром.

Элайджа замер на пороге, его безупречный костюм казался здесь чем-то чужеродным, почти оскорбительным. Он ожидал увидеть пустоту, но в полумраке, подсвеченная лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь витрину, двигалась одинокая фигура. Камилла. Она методично сметала осколки разбитых бутылок, и звук щетки, скребущей по дереву, резал слух.

— Почему ты здесь и одна? — удивленно спрашивает Элайджа, делая шаг внутрь. Его голос звучит мягко, но в пустом помещении он кажется громом.

Камилла не вздрагивает. Она даже не поднимает головы, продолжая сгребать битое стекло в совок.

— Знаешь, иногда я задаюсь вопросом, — произносит она, и в её голосе слышится усталость, граничащая с апатией. — Почему я впускаю таких людей, как Клаус, в свою жизнь? Это будто вредная привычка. Меня всегда привлекают плохие парни. Наверное, мне кажется, что я это заслужила.

Она наконец останавливается, но взгляд её устремлен в пол, на кучу мусора, которая когда-то была дорогим виски. Она не смотрит на него, и эта её беззащитность заставляет Элайджу подойти ближе.

Он останавливается в паре шагов, чувствуя, как внутри него ворочается старое, привычное чувство пустоты, а еще боли. Он задается тем же вопросом. Почти. В его голове он звучит иначе, острее, болезненнее: почему она выбрала его брата? Почему Никлаус, с его хаосом и разрушительной натурой, заслужил ангела, способного согреть его ледяное, одинокое сердце?

Элайджа сжимает челюсти, подавляя в себе привычку судить брата. Он напоминает себе, что сам он — не лучше. Он — архитектор сделок, человек, чьи руки по локоть в крови ради «семьи», и его моральное превосходство — лишь тонкая вуаль, скрывающая такую же тьму: темную и лживую.

Камилла поднимает на него свои зеленые глаза редкого оттенка. В них — отражение всех тех смертей, что случились за последнюю неделю.

— Ангелы получают демонов для того, чтобы их исправить или последовать за ними во грех, — произносит Элайджа, и на его губах играет едва заметная, печальная улыбка. Он пытается перевести её мысли в более легкое русло, хотя сам чувствует, как тяжесть этих слов давит на плечи.

Камилла горько усмехается, откладывая щетку в сторону.

— А что, если ангел просто устал? — спрашивает она, глядя прямо в его темные, глубокие глаза. — Что, если он больше не хочет ни исправлять, ни грешить?

Элайджа делает еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. В этот момент он видит не просто девушку, которая связалась с его братом. Он видит человека, который, как и он сам, заперт в клетке из чужих ожиданий и собственных ошибок.

— Тогда, — тихо отвечает он, — ангел должен позволить себе просто быть. Без демонов и попыток спасти всех вокруг ценой собственной жизни. Провести одну ночь в тишине без искупления чужих преступлений. Хотя бы одну короткую ночь.

В баре становится еще тише. Элайджа протягивает руку, словно собираясь коснуться её плеча, но замирает, вовремя вспомнив о границах. Но Камилла не отстраняется. Она смотрит на него, и в этом взгляде столько невысказанного, что Элайджа на мгновение забывает о том, кто он такой, и о том, что его брат ожидает от него вестей в семейном особняке.

Его пальцы, замершие в дюйме от её плеча, едва уловимо дрожат от волнения, чего не происходило слишком давно. В этом жесте больше честности, чем во всех его многовековых речах о чести и семье. Камилла всегда видела это — и теперь замечает так ясно, как в глазах первородного вампира, обычно холодных и расчетливых, появляется искра чего-то, что он так отчаянно пытался похоронить под слоями безупречных манер.

— Просто быть, — повторяет она, пробуя эти слова на вкус, словно горькое лекарство. — Ты хоть представляешь, Элайджа, как это сложно? Ты ведь тоже привык видеть мир через призму чужих грехов, когда твоя жизнь — это бесконечная попытка удержать равновесие на краю пропасти, в которую тебя тянут те, кого ты любишь... «Просто быть» кажется роскошью, которую ни ты не я не можем себе позволить.

Она решительно делает шаг навстречу, нарушая ту невидимую черту, которую он сам так старательно выстраивал месяцы между ними. Теперь она стоит так близко, что он чувствует до боли в легких аромат её духов — едва уловимый запах ванили и чего-то тревожного, напоминающего о дожде и приближающимся шторме.

— Дорогая… Милая Камилл … ты говоришь о роскоши, — голос Элайджи становится ниже, почти вибрирующим в тишине бара. — Но разве не мы сами выбираем свои оковы? Я провел тысячу лет, пытаясь искупить то, что искуплению не подлежит. Я был щитом, мечом и судьей для Никлауса. И в итоге... — он горько усмехается, глядя на свои руки, — я лишь стал соучастником его падения.

Камилла медленно протягивает руку и, вопреки всем правилам приличия, касается его лацкана. Ткань дорогая, холодная, но под ней она чувствует едва уловимое биение сердца — ритмичное, и не живое.

— Ты не соучастник, Элайджа. Ты — свидетель, — шепчет она едва слышно в этой звенящей тишине. — И, возможно, именно поэтому ты так боишься остаться в тишине. Потому что в тишине ты слышишь не только его крики, но и свои собственные. Если с твоим братом мне дозволено только разделить грех, тебя я надеюсь еще спасти.

Ками многообещающе ему улыбается, будто давая какое-то обещание самой себе. Элайджа замирает от ее слов, которые греют его израненную и такую запятнанную грехами душу. Её слова ударяют точнее любого клинка и хлеще самой сильной пощечины. Он всегда считал себя тем, кто контролирует ситуацию, тем, кто держит нити управления, но сейчас, под её проницательным взглядом, он чувствует себя обнаженным. В этом полумраке, среди осколков разбитых надежд, он вдруг осознает, что его тяга к этой женщине продиктована не только заботой о брате. Это его шанс перестать утопать в крови и интригах. Родство душ, израненных одной и той же войной, что оставила уродливые шрамы глубоко внутри. Искалеченные они стоят у барной стойки, он — в темноте, а она в свете уличного фонаря. И метафора «Каждому ангелу нужен свой демон», произнесённая при начале разговора, не кажется уже такой страшной.

— Я демон, — произносит он, и в его голосе звучит странное, почти пугающее обещание, — Если я останусь… если я позволю себе эту ночь рядом с ангелом... ты ведь понимаешь, что завтрашний день не станет легче? Другие демоны не исчезнут, Камилла. Они просто будут ждать за дверью.

Камилла слабо улыбается, и в этой улыбке больше печали, чем радости. Она не убирает руку с его груди, не ищет дистанции.

— Пусть ждут, — отвечает она, прикасаясь кончиками пальцев к пуговице на кармане его пиджака. — Завтра я буду знать, что хотя бы один из них на моей стороне. Всё будет завтра... а сегодня я хочу, чтобы кто-то разделил со мной эту тишину. Без осуждения. Без планов на спасение мира и интриг. Хватит с нас …

Элайджа медленно накрывает её ладонь своей, и в этом жесте столько осторожности, но и скрытой нежности. Его кожа прохладна, но прикосновение — обжигающее. В этот момент бар «У Руссо» перестает быть местом траура. Он становится убежищем — хрупким, временным, но единственным, что у них есть в этом бесконечном, жестоком мире. В мире, где у каждого ангела должен быть свой демон, чтобы его исправить или последовать за ним во грех.