Take a step back and kneel (гет)

Утренний Лондон укрыт туманом. Влага оседает на её волосах и на кашемировом платке, дышится сложно: воздух мокрый и густой, словно дождь прошел минуту назад, а не вчерашним хмурым вечером. Прохожие почти не встречаются и тротуары свободны — можно обходить забитые урны вдоль еще не открывшихся кафешек так широко, как захочется. Арка, из которой тянет мокрым асфальтом и чем-то откровенно городским и затхлым, обзавелась этой ночью очередным небрежным граффити: неоновые буквы перекрывают собой затертые художества прошлых лет.

Ей бы вдохнуть полной грудью, да нечем. Город заперт в душном воздушном пузыре, а ветер словно прекратил свое существование. Идея навестить вечером родителей в часе езды от города кажется всё более и более привлекательной. Главное сделать перед этим кое-что важное — выспаться, наконец. Бессонница ей знакома не так давно, но уже очень близко. Когда ей последний раз снились сны? Она не помнит. Кажется, что годы назад. Когда она могла лечь в кровать и заснуть, просто закрыв глаза? Кажется, что в далеком детстве, утомленная днём, проведенным в бесконечных играх на улице.

Нос кроссовка цепляется за выступ в разбитом асфальте, и она спотыкается, на секунду выпростав руки из карманов толстовки, в попытке поймать потерянный баланс. Ловит. Большой палец ноги неприятно саднит от удара, а в паре метров переключается сигнал светофора. Она переходит пустую дорогу по полузатёртым остаткам зебры. Сочно-зелёное око светофора прощально моргает с её первым шагом на узкий поребрик. До лестницы к ее апартаментам остается пара десятков шагов. У ступеней ей машет синими ручками жирный мусорный мешок, который соседи привычно выставили на улицу с утра пораньше. Значит, уже ушли выгуливать своих собак. На секунду она медлит, прикрывая рукой усталый зевок. Может, ей и в самом деле удастся теперь заснуть. Останься она в квартире, то скорее всего так и пролежала бы в кровати, не сомкнув глаз до самого полудня. Теперь у неё есть шанс превратить оставшиеся три-четыре часа в подобие сна.

Звон ключей перекрывается потужным скрипом и жужжанием древнего лифта. Она крутит брелок на пальце, вновь широко зевая, но уже не утруждаясь прикрыться. В узком лифте на неё смотрит лишь её отражение в замусоленных стальных стенах. Тот же усталый взгляд. То же мятое лицо.

Входную дверь она за собой закрывает с громким хлопком. Иначе старый замок её может и не выпустить обратно. Кроссовки — на нижнюю полку в обувнице, тапочки — на ноги. Половицы поскрипывают на её пути до ванной. Звук телевизора, а точнее, утреннего выпуска погоды, доносится снизу, из глубин первого этажа. Особенности дюплекса в как минимум столетнем здании. Да и не то чтобы Лондон нуждается в прогнозе: каждый, кто прожил здесь хоть какое-то время, знает, что фразой «переменная солнечность с преимущественной сыростью» можно смело описать большую часть недель в году. Зевота настигает её в процессе смены одежды, и с такой настойчивостью, что приходится протереть глаза от выступивших слёз. По пути домой хотелось прийти да выпить горячего чаю, а теперь даже страшно, вдруг сон за это время передумает и убежит? Она натягивает поверх домашней майки тонкий хлопковый лонгслив, следом за ним — мягкую кофту пижамы и решительно спешит к расправленной кровати, которую она оставила всего пару часов назад, до прогулки. Наволочка холодит кожу лица, а одеяло она натягивает по самые уши и заправляет под ноги в махровых носках. Очередной зевок грозит вывернуть ей челюсть. Она отворачивается от зашторенного окна и зарывается носом в мякоть пухлой подушки. Соседский телевизор размеренно бубнит где-то внизу:

— А теперь перейдем к мохнатой новости этого субботнего утра: бурые медведи Стив и Роберт, заселившиеся в питомник для пострадавших диких животных на прошлой неделе, сегодня пробуют свой приветственный торт, с любовью изготовленный сотрудниками! Фрукты, рыба и клубничное варенье — вот такое полезное мороженое лакомство уплетают за обе щеки новые зубастые постояльцы. А вы бы попробовали?

Господи, она бы и не такое съела, лишь бы наконец уснуть.

* * *

Первое, что она чувствует, — это свои руки. Они вытянуты вдоль тела, под ладонями что-то плотное и слегка шершавое. От этого наблюдения руки непроизвольно дергаются и сворачиваются в слабый кулак. Пальцы будто деревянные. К ощущению добавляется звук. Глухой и далекий, монотонный. От кистей к локтям и плечам ползут колючие мурашки, руки — словно мокрая вата, тяжелая и неподъёмная. Как и всё тело. В голове пусто, и она не знает, зачем ей так хочется что-то сделать. Пошевелить рукой, ногой, перевернуться на другой бок. А ведь только секунду назад обволакивающая дрёма была так приятно тяжела. На чём она лежит? Кажется, от этой мысли все её тело покрывается острыми колючками онемения, почти горит. В сумрачной пелене за закрытыми веками снова слышен звук, на этот раз более звонкий, но не менее смазанный и короткий. Но почему ей так сложно открыть глаза? Веки словно склеило клеем и сумрак под ними никак не желает рассеиваться. Он давит со всех сторон и становится так же сильно неприятен, как совсем недавно был успокаивающим. Она напрягается всем непослушным телом, и от этого вялого, но такого отчаянного усилия внутри, в грудной клетке, рождается неприятная резкая вибрация, которая кратковременно пугает её саму, пока в голове не появляется понимание, что это её собственное мычание.

На её ногу резко приземляется что-то в тот же момент, как совсем рядом раздается высокий звон.

Неожиданность и испуг разлепляют её свинцовые веки, и она видит. Ничего. Потому что тут же жмурится от резкости яркого света, и теперь за веками расцветают яркие цветные круги из множества мелких мерцающих точек. В этот раз звук раздается с другой стороны. И словно из-за головы. Но не звонкий, а глубокий и звучный, он словно что-то рокочет, но скоро обрывается. Тяжесть на ноге исчезает ненадолго и скоро возвращается теплом человеческой кожи на её запястье. В этот раз ей намного легче открыть глаза. Она приоткрывает веки совсем едва, только яркий свет уже не слепит её глаз. Темнота в её глазах выцветает в грязный серый, светлеет ещё, и вот она уже может различить две большие, постепенно зеленеющие и размытые кляксы на бежевом фоне. Рядом слышится громкий судорожный вдох.

— Сэр, я уже могу позвать главного врача?

Ранее высокий громкий звук преобразуется в звонкий девичий голос, взволнованный и взбудораженный. Одна из клякс перед её глазами размывается в последний раз и приобретает чёткость. Зелёная одежда, круглое лицо, большие серые глаза, бегающие взглядом от неё к кому-то над ней. Ответом ей звучит низкое задумчивое мычание.

— Возможно, Бейтс, но не стоит слишком спешить. М-м. Посмотрим, — вторая клякса расползается шире и ближе, и вот над ней нависает седовласая голова мужчины в очках с необычно толстыми стеклами. Его карие глаза смотрят на неё с прищуром, рот поджимается, собирая лицо в морщинки. — Мисс Кроули?

Ей приходится проморгаться, но две фигуры не исчезают. В горле першит, а огромные глаза за увеличительными стеклами щурятся ещё уже и смотрят так пристально, что даже не моргают. Кто они? Где она? Её рука вновь непроизвольно дергается и ладонь, что обвивала её запястье и принадлежала, как оказывается, рядом стоящей девушке со звонким голосом, перемещается ниже, слегка сжимает её всё ещё полупослушные пальцы. Серые глаза на юном лице разглядывают её с неприкрытым любопытством и — удручённо?

— Вы нас слышите? Мисс Кроули?

В этот раз она понимает, что обращаются к ней. Пусть ей и мало о чём говорит произнесенное обращение. Она с трудом сглатывает слюну, но так и не может ничего сказать, горло словно слиплось. Потому только морщится, но слабо кивает. По крайней мере, ей кажется, что так, ведь шея с трудом слушается. Уже знакомое задумчивое мычание вновь раздаётся над её головой, и пока она переводит взгляд на мужчину, случается три вещи: девушка в непонятном зелёном балахоне оказывается совсем близко, её собственная голова и туловище внезапно меняют положение сами по себе, приподнимая её в полусидячее положение, губ касается стеклянная прохлада чаши с мутновато-белёсой жидкостью.

— Тихо-тихо, ничего страшного, вам просто нужно попить, — её непонимание того, что только что произошло, видимо, отражается на её лице, потому что девушка коротко ей улыбается. Чуть прижимает чашу к её неподвижным губам.

— Я вам помогу, попробуйте сделать хотя бы глоток. Станет намного легче, обещаю.

Она сглатывает нарастающее першение в горле и косится на малоприятную жидкость в чаше. Странным образом, она ничем не пахнет. Губы плохо слушаются, и она чувствует, как небольшая капля влаги стекает по её подбородку. С первым же глотком горло обдаёт мягкой и до того приятной прохладой, что она тут же делает ещё несколько спешных глотков, не заботясь о мокнущей шее.

— Во-о-т так, отлично! — чаша исчезает из поля зрения, а перед глазами мелькает тонкая деревянная палочка в длинных пальцах всё шире улыбающейся ей девушки. Кажется, что её ранее взбудораженное состояние возрастает втройне. А намокшая было кожа шеи и подбородка странным образом больше не холодится воздухом.

— Мисс Кроули, — девушка наклоняется, вновь деликатно касаясь её запястья, заглядывает в глаза с каким-то сочувственным выражением, которое соревнуется с чем-то радостным, — я понимаю, что вы, должно быть, себя странно чувствуете.

На этих словах мужской голос хмыкает, а седая голова выпрыгивает из её поля зрения, как редиска. Где-то сверху и справа раздается пружинистый скрип.

— Скажите, как вы чувствуете, вы бы смогли оставаться в сознании ещё пару минут?

Глубокий вздох прерывает её недоумение такому странному вопросу, а рядом с девушкой вырастает фигура с уже знакомой морщинистой физиономией.

— Бейтс, сколько можно вам напоминать? Пациенты нашего крыла не в состоянии давать ответы на подобные вопросы. Даже если сами они думают иначе.

Прижимистый мужчина, в таком же зелёном одеянии, обходит её кровать и бросает на неё цепкий внимательный взгляд, останавливаясь чуть поодаль от девушки. Бейтс. Он держит в одной руке лист пергамента, по которому, словно по воздуху, быстро, но плавно скользит остриём длинное перо с густым белым оперением. Вторая рука доктора висит вдоль его тела. Морщинистые узловатые пальцы потирают друг друга. Словно выдают сдержанное предвкушение и волнение своего обладателя.

— Простите, сэр.

В юном голосе ни капли сожаления.

— Мисс Кроули, как вы себя чувствуете? Хочется спать?

На второй вопрос проще отрицательно покачать головой, а вот над первым приходится подумать. Она чувствует своё тело, оно почти перестало её тревожить немеющим покалыванием, пусть и слабо поддаётся сознательному движению. Её не пугает эта слабость. Она знакома ей. Словно так уже было. Словно это нормально. После долгого сна. Её уши слышат, глаза — видят, нигде ничего не болит. Она окидывает взглядом помещение: светлые стены и потолок, под ней — кровать, на ней — плотное тонкое одеяло, ярко-зелёный цвет которого прячется под белым пододеяльником. Слева — окно, зашторенное простыми занавесками, которые подсвечивает яркий белый свет снаружи. За фигурами Бейтс и пожилого мужчины раскрыта светлая ширма, она заслоняет от её взгляда всё остальное в помещении. Или её от всего остального. Она сглатывает и вновь качает головой, на этот раз голос её слушается без всяких неприятных ощущений.

— Я в порядке, спасибо.

Улыбка на лице Бейтс такая широкая, что она чувствует, как собственные уголки губ едва дергаются в ответ.

— Что-то болит? Тошнота? Головокружение?

Она вновь качает головой.

— Я в порядке, — собственный голос звучит одновременно знакомо и чуждо.

Бейтс переводит настойчивый взгляд на старшего мужчину рядом.

— Сэр, — под длинным зелёным балахоном заметно, как нетерпеливо переступают девичьи ноги в чёрных туфлях на низком каблучке, — а теперь можно?

Сэр неспешно поправляет очки и не сводит с неё карих глаз, но всё же отвечает, не глядя на Бейтс.

— Пожалуй, Бейтс, пожалуй.

Бейтс исчезает за ширмой в мгновение ока. Скоро всё, что она слышит, — это быстрое удаляющееся цоканье каблуков по каменному полу. Мужчина вновь вздыхает, а после медленно опускается на круглый стул, оказавшийся за его спиной в какой-то незаметный ей момент. Она не уверена, когда он успел избавиться от пера и пергамента.

— Что же, мисс Кроули. Смею поздравить вас с пробуждением. Удивили так удивили.

— Спасибо, сэр, — это всё, что она может придумать в ответ. Ей кажется необычным принимать поздравления по такому обыденному поводу.

Издали звучит приближающаяся уже знакомая быстрая поступь, которую сопровождает многоногий топот.

Вы когда-нибудь просыпались с ощущением, будто всё ещё спите? Будто не проснулись полностью, всего лишь видите сон о своём пробуждении и ждёте, что вот-вот проснётесь «по-настоящему»? Именно так она себя и чувствует, когда вновь просыпается за той же белой ширмой, под тем же шершавым одеялом. За окном не слышно шума, только слабый и холодный солнечный свет проходит сквозь двойные деревянные окна и лижет изножье её кровати. Она не знает, сколько сейчас времени. Бейтс обещала заглянуть утром для осмотра.

Она потягивается, разводит руки, тянет мыски, даже привстает с постели. Ощущение, что её телу необходим ещё как минимум десяток потягиваний, не оставляет. Очередное последствие её положения? Она хмыкает. Ей сказали, что она пришла в сознание впервые за десять лет. Ей почти исполнилось двенадцать, когда она попала в этот госпиталь. Больницу Святого Мунго. Больницу магических заболеваний и травм Святого Мунго. Ей сказали, что она волшебница. Ну, или была ею, пока не впала в магический сон, из которого её не могли вывести никакими стараниями.

У вас бывало, что ваш же собственный сон удивлял вас своими поворотными сюжетами и оставлял в полном недоумении? Ей бы расхохотаться в голос, выбежать из этого монотонно-светлого здания да потрогать траву снаружи, если она там вообще растёт. Только она не помнит. Ничего не помнит. Ей не с чем сравнить. Магия существует? Ей сказали, что да. Возможно, её больше должен беспокоить тот факт, что такое откровение её мало смущает. Будто оно ей знакомо и не удивительно. Действительно ли она мисс Кроули? Вернее, Розамунд Кроули? Имя вынуждает её внутренне поморщиться, но оно не чувствуется фальшивым.

Размеренный шаг оповещает её о посетителе раньше, чем она его видит. Это целитель Баббингтон: пух седых волос как нимб над головой, те же увеличивающие очки.

— Мисс Кроули, — приветственно рокочет он, прежде чем замирает справа от её кровати. Круглый табурет возникает рядом с ним так же незаметно, как и вчера. — Рад видеть, что вы уже проснулись. Как ваше самочувствие?

Он косится на неё своим пронзительным взглядом, в то время как в его левой руке лениво рассекает непонятные фигуры и вензеля в воздухе бурая деревянная палочка.

— Доброе утро, сэр. Я в порядке. Но поесть хотелось бы, — она, Розамунд, или, как ей больше нравится, Роуз, немного нерешительно улыбается целителю и не удерживает любопытства. — А разве не мисс Бейтс обещала заглянуть утром?

— Так то было утром, Мисс Кроули, совершенно верно. Будьте добры, прикройте глаза.

Роуз послушно закрывает глаза, по телу пробегает странная тёплая волна, которая оставляет за собой умеренно-колючие мурашки.

— А какой сейчас час, сэр?

— Пять часов вечера ровно, дорогая. Ваш режим сна будет непредсказуем ещё некоторое время. Дышим глубоко и ровно, если изволите.

Ей на секунду кажется, что её грудную клетку обвивает едва ощутимая тонкая сеть, которая расширяется и сжимается с каждым её вдохом.

— Можете открывать глаза, мисс Кроули. Ваши показатели удивительно хороши для вашей ситуации.

Целитель Баббингтон довольно ловко для своего возраста приземляется на табурет, пока Роуз привстаёт с постели, чтобы принять полусидячее положение. Голова слегка кружится. Переусердствовала с глубоким дыханием. Внимательные карие глаза целителя уже направлены на неё, когда она поднимает на него взгляд.

— Ужин мисс Бейтс подаст вам в течение получаса, постарайтесь не есть слишком быстро и дайте знать тут же, если почувствуете себя в коей мере странно, договорились?

Роуз послушно кивает, теребит пальцами длинный рукав своей длинной серой робы.

— Спасибо, сэр. Могу я задать вам вопрос?

Впервые за всё время на тонких губах целителя мелькает улыбка. Очень быстрая, раз — и пропала, но Роуз успевает заметить. На долю секунды эта мимолетная улыбка меняет сухое серьёзное морщинистое лицо Бабингтона, тепло её оседает в светло-карих глазах за толстыми стёклами очков.

— Можете. Я был бы очень удивлен и даже насторожен, если бы у вас не было ко мне вопросов, мисс Кроули. Тем не менее, должен вам признаться, не на всякий я смогу вам ответить сегодня.

Где её семья? Где она живёт? У неё есть друзья? Как долго она будет ещё здесь находиться? В какой школе она училась до того, как попала сюда? Что ей делать после того, как её выпишут? Она и правда живёт в мире, где существует магия? Она тоже умеет ей пользоваться? Деревянная палочка, которой Бабингтон водил над ней мгновения назад, предназначена для того, чтобы творить эту самую магию? Роуз сглатывает, пытаясь разложить весь ворох вопросов в голове в приоритетном порядке.

— Моя семья, сэр. Когда я смогу её увидеть?

Она же у неё вообще есть? Этот вопрос остается неозвученным.

Целитель Баббингтон едва слышно вздыхает.

— Мне стоило полагать, что вашим первым вопросом будет именно тот, на который я пока не могу дать вам ответ, милая, — глубокий рокот его голоса звучит сочувственно, но не жалостливо, бескомпромиссно. — Попробуете другой?

Вряд ли такой ответ может её устроить, только вряд ли она может что-либо с этим сделать.

— Когда я смогу покинуть госпиталь, сэр?

— В первый же день как мы удостоверимся, что ваше выздоровление не грозит рецидивом в ближайшем будущем.

Роуз хмурится, припоминая обрывки вчерашнего дня.

— Но, сэр, ведь мне сказали, что никому так и не удалось понять причин, по которым я оказалась здесь?

Баббингтон отклоняется назад на своём табурете, и Роуз слышит энергичный перестук его туфель по каменному полу. Он снимает очки, и Роуз понимает, что её ждёт откровенный, может, и не совсем приятный ответ. Это одновременно радует и нервирует.

— Вы правильно поняли, мисс Кроули, Вечный Сон — это недуг, который встречается крайне редко в нашем сообществе. Вы являетесь одной из трёх пациенток, поступивших в больницу святого Мунго за последние восемьдесят лет с подобным диагнозом. Видите ли, дорогая, может, международная целительская ассоциация так и не выяснила причин возникновения этого недуга, тем не менее, ей известна одна его неизменяемая веками тенденция. Казалось бы, неизменяемая — до вас, конечно же. Она скрыта в названии, как вы уже, я полагаю, и сами догадались. Вечный Сон, мисс Кроули, он… — Баббингтон разводит руками, в одной — очки, в другой — жёлтый платок в красный горошек.

— Вечен, — они заканчивают в унисон.

— Вернее, как я уже сказал, был вечен. На протяжении всей предшествующей многовековой целительской практики, мисс Кроули.

Перспектива быть первым человеком, излечившимся от ранее непобедимой болезни, вовсе не кажется привлекательной. Значит ли это, что Роуз придётся находиться под наблюдением целителей всю её оставшуюся жизнь?

— Сэр, вы считаете, что я могу «заснуть» снова?

— Не могу ответить на ваш вопрос, мисс Кроули, — Баббингтон сажает очки на то же самое покрасневшее место на своей переносице, и его пронзительный внимательный взгляд удерживает Роуз от того, чтобы открыто выразить своё разочарование. — Просто постольку, поскольку не знаю на него ответа. В вашем уникальном, не побоюсь этого слова, случае вряд ли найдётся хоть один целитель во всём магическом сообществе целителей, который будет знать, каких прогнозов стоит ожидать. Могу только сказать вам с уверенностью следующее: если ваш режим сна на протяжении следующих дней вашего здесь пребывания будет иметь положительную динамику, то есть меняться в лучшую сторону с восстановлением естественных циркадных ритмов, то ровно до тех пор, пока ваш режим внезапно вновь не испортится крайне негативным образом, повторного рецидива вам опасаться не стоит.

* * *

— Они совсем нас не видят?

Роуз не может отвести глаз от улицы, по которой в разных направлениях спешат люди. Все в чёрно-бело-серых одеждах. Кто-то с детьми. По дороге снуют автомобили. Пару раз Роуз даже видела запряжённые лошадьми экипажи. Улица всего в паре десятков метров, упирается в небольшой огороженный двор больницы Святого Мунго и разворачивается налево, узкой мощёной лентой извиваясь меж тесно налепленных кирпичных домов. Некоторые из них совсем невзрачные, серенькие, грязные с будто никогда не мытыми окнами. Некоторые гордо тянутся вверх изысканными архитектурными формами и блестящим стеклом окон и витрин. И хоть бы кто из всех этих людей на этой улице, в автомобилях и всех этих домах посмотрел в сторону скромного двора больницы.

— Совсем, мисс Кроули. Больница Святого Мунго надёжно защищена и отгорожена от внимания маглов. Их взгляд видит разве что заброшенное здание, — Бейтс поправляет свою зелёную мантию. Ей, кажется, тоже по душе проводить время на свежем воздухе вдали от больничных палат.

Двор прямоугольный, под ногами — галька, в середине — круглый маленький фонтан. По периметру раскиданы лавочки, все из которых сейчас заняты. После четырёх часов дня самое время для легких прогулок — способ нагулять аппетит перед ужином и не попасть под агрессивные солнечные лучи полудня. Небольшое число пациентов больницы в инвалидных колясках, которые передвигаются сами, без усилий со стороны персонала или пациента. Вчера Роуз видела в такой коляске женщину, укрытую ярким розовым одеялом, из-под которого там, где должны бы быть видны ноги, торчал объёмный буро-голубой плавник. Бейтс сказала, что это запущенная стадия морской болезни у волшебников. Если не пройти лечение в самом начале, но регулярно подвергать себя нахождению в море, то в конечном счёте можно проснуться с хвостом вместо ног. А начинается всё с ужасной сухости кожи, которая проходит только при контакте с водой.

— Всё магическое сообщество Британии укрыто от глаз маглов, мисс Кроули. Магазины, пабы, банки, аптеки. Министерство Магии, например, скрыто под землёй, — на лице Бейтс расцветает довольная улыбка от сконфуженно-недоверчивого взгляда, который на неё бросает Роуз. Бейтс, судя по всему, нравилось рассказывать Роуз вещи из обыденной жизни волшебников и наблюдать за её реакцией.

— Я не шучу, мисс. Ходят слухи, что наш банк Гринготтс держит в своих глубоких подземельях дракона. Наша школа Хогвартс тоже скрыта от маглов. А еще на её территории есть Запретный лес, в котором обитают кентавры.

— Ты разговаривала с кентаврами? — Роуз несложно будет в это поверить. Она не знает, к чему до сих пор чему-то удивляется.

Бейтс разражается коротким смехом, он у неё бесшумный, такой, от которого дрожат плечи и даже всё тело, но который не выдает ни звука.

— Конечно, нет. Вы вряд ли в своей жизни встретите человека, который бы видел кентавров, не то что с ними говорил. Они, — Бейтс чешет короткими ногтями подбородок, видимо, подбирая нужные слова, — я бы сказала, они славятся скверным характером и особой неприязнью к волшебникам. Гоблины, впрочем, в этом на них похожи.

— И великаны, — кивает Роуз, припоминая что-то из их предыдущих разговоров. Бейтс же отрицательно качается головой.

— Не совсем так, мисс. Кентавры и гоблины, да и волшебники тоже, если сказать вам откровенно, просто не любят тех, кто не похож на них. А великаны не любят в том числе и друг друга. Они слишком непредсказуемы, и последствия их ярости разрушительны. Когда у вас будет возможность посетить Косую аллею, загляните в местный книжный магазин. Я думаю, вы найдёте там много интересного про другие расы. Могу даже набросать вам список книг, с которых можно начать.

— Спасибо, Бейтс. Ты очень добра. И оптимистична, — Роуз улыбается, но в душе её мучает сомнение, которое сжималось во всё более тугой и тяжелый ком всю прошедшую неделю. Действительно ли у неё будет возможность увидеть что-либо за пределами больницы? А если ей скажут, что её состояние не удовлетворяет целителей и ей придётся всю оставшуюся жизнь провести в белой палате и на лавочке в этом небольшом дворе? Бейтс может смениться другой медсестрой. Как и Баббингтон другим целителем. А она так и будет разглядывать людей и здания вне больничного двора издалека и слушать чужие рассказы о чужой жизни?

Удручающие мысли прерывает тёплая ладонь Бейтс, которая уже привычно ложится на её запястье. На лице напротив играет понимающая полу-улыбка, а в серых глазах светится твёрдое убеждение, которое Роуз очень хочет разделить.

— Вы обязательно посетите Косую аллею, мисс Кроули. Конечно же, вас выпишут. Ваши показатели так же хороши, как в день вашего пробуждения, и даже лучше, а сегодня уже вторая ночь, когда вы спите положенные вам часы как совершенно любой другой здоровый волшебник. И я не вижу никаких причин, почему бы вас не выписали.

Ответная улыбка растягивает губы Роуз против её воли, но она не может не попытаться спросить снова:

— Так почему же мне ничего толком не говорят? Почему меня до сих пор никто не навестил, Бейтс?

Бейтс отводит взгляд на долю секунды, а когда вновь смотрит Роуз в глаза, на её лице написана очевидная борьба между желанием раскрыть нечто, Роуз пока неизвестное, и стремлением следовать предписанным ей наставлениям.

— Я понимаю, как сильно это беспокоит вас, мисс, но поверьте, вас выпишут и с вами всё будет в порядке. Вам не долго осталось ждать. Пожалуйста, не мучайте себя угрюмыми мыслями и догадками, вам просто нужно ещё немного терпения пока к вам… Пока всё не будет организовано должным образом.

Роуз кивает, знает, что спрашивать, что же именно должно быть «организовано», тщетно. Да и мучить Бейтс совсем не хочется, её желание помочь совершенно искренно. Пожалуй, с ней и правда не случится ничего страшного, если она понаблюдает за людьми, маглами, ещё какое-то время. Не то чтобы у неё здесь было какое-то другое занятие.

* * *

Роуз отставляет в сторонку пустой бокал из-под апельсинового сока и усаживается на своей больничной койке поудобнее, расправляя свежий выпуск газеты, который ей принесла Бейтс сегодняшним утром. Она всё ещё не может перебороть зачарованность движущимися фотографиями. Ей любопытно, будут ли в её доме такие же фотографии из её детства. На развороте огромная, занимающая треть газетного листа фотография мужчин, пожимающих друг другу руки на камеру. Один из мужчин прижимист, формально одет, черная шляпа-табакерка сидит низко на его вздёрнутых кустистых бровях, он периодически затягивается из чёрной дымящей трубки, зажатой меж его толстых губ. Его компаньон менее вычурен в своей одежде, Роуз даже кажется, что она может разглядеть непонятные пятна или следы на его слегка помятой, странной, переливающейся мантии. Однако внешний вид никак не влияет на то, с какой радостью улыбается этот сухощавый и уже начинающий лысеть мужчина, он энергично трясёт руку первого в крепком рукопожатии. Большие буквы заголовка жирным курсивом гласят:

«ПЕРВЫЙ В АНГЛИИ ЗАПОВЕДНИК ФАНТАСТИЧЕСКИХ ЗВЕРЕЙ ОФИЦИАЛЬНО НАЧИНАЕТ СВОЮ РАБОТУ»

— Мисс Кроули?

Голос Бейтс раздаётся так неожиданно, что Роуз почти подпрыгивает на кровати. Медсестра разве что не влетает за её ширму. Скоростной цокот её каблуков сливается в сплошной звук. На её щеках играет легкий румянец, а глаза искрятся азартом.

— Мисс Кроули, пройдёмте со мной прямо сейчас. Вы не поверите, кто хочет вас увидеть!

Роуз спрыгивает с постели в лёгком недоумении, но всё же спешит за медсестрой, зелёная мантия которой развивается уже за порогом двери в палату. Роуз спешит мимо ещё четырёх ширм, идентичных той, что окружает её койку. Она ни разу за всё время не увидела, кто же делит с ней палату. Неужели она наконец-то увидит свою семью? Не может же Бейтс с такой радостью вести её просто к другому целителю? И в такое время?

— Бейтс? Бейтс!

Роуз нагоняет её в коридоре, ужин прошёл около получаса назад, посетителей на этом этаже уже давно нет.

— Кто-то ко мне пришёл? Почему его просто не провели в палату? И к чему такая спешка?

Бейтс издает взбудораженно-взволнованный смешок. Они почти пробегают мимо широких дверей в отделение и спешат вниз по лестнице. Другой этаж? Бейтс не отвечает ей, пока они второпях проходят мимо ещё десятка дверей в коридоре на третьем этаже. Роуз почти окликает её снова, но наконец у очередной двери Бейтс резко останавливается. Слегка запыхавшись, Роуз оглядывается. На стене у двери висит табличка:

«Заведующий больницей магических болезней и травм Святого Мунго Патрик Пиппит»

— Мисс Кроули, — Бейтс оборачивается к ней и берет её за руки, ямочки на её щеках настолько глубоки от широкой улыбки, что Роуз, если бы не внезапно накатившее волнение, обязательно бы улыбнулась в ответ, — вас ожидает заведующий Пиппит и директор Хогвартса. Целитель Баббингтон также здесь. Я не могу зайти вместе с вами.

То есть, членов её семьи здесь нет? Зачем она понадобилась директору Хогвартса?

Бейтс толкает дверь в кабинет раньше, чем Роуз успевает что-либо ответить.

Кабинет Патрика Пиппита ничем бы не отличался от любой другой палаты больницы своими бесконечно светлыми стенами, белыми занавесками на окнах и каменными полами, если бы не мебель глубокого темно-орехового цвета. Роуз кажется, что она чувствует запах журналов, которые стройным рядом украшают добрый десяток полок стеллажа, и терпкий запах лакированного дерева. В кабинете, помимо Роуз, три человека. Целитель Баббингтон; уже знакомый по одной встрече ранее мужчина средних лет за широким столом у окна и в зелёной мантии с эмблемой Святого Мунго на груди; мужчина пожилого возраста у того самого большого стеллажа. Первое, что замечает в нём Роуз, — это вьющиеся локоны серебристо-белых седых волос, спускающиеся до самых плеч, обтянутых плотной тканью мантии глубокого синего цвета. С узкого, тонкокостного лица на Роуз смотрят цепкие тёмные глаза, цвет которых она не может разобрать с такого расстояния.

— Мисс Кроули, — мужчина за столом привстаёт со своего места и, приветственно улыбаясь, ведёт рукой в сторону стула напротив своего стола. — Прошу прощения за столь поздний вызов. Пожалуйста, присаживайтесь, я вам всех представлю. Директор, если изволите?

Роуз усаживается на самый край комфортного мягкого стула. Баббингтон и мужчина в синей мантии, директор той самой школы, о которой Бейст так много рассказывала, располагаются на креслах напротив Роуз.

— Мисс Кроули, вы уже хорошо знакомы с Целителем Баббингтоном, заведующим отделения перманентных магических заболеваний. Можете считать, что он здесь для того, чтобы вы чувствовали себя не так неловко в нашей компании, — глаза Пиппита болотно-зелёного цвета, его тонкие брови, кажется, в постоянно нахмуренном состоянии, но его бодрый голос и резкая, громкая манера речи звучат на удивление дружелюбно. И если бы не суховатая улыбка на его губах, Роуз даже решила бы, что шутливо. Возможно, причина кроется в едва ли не тройных мешках под его глазами, опухших и явно редко покидающих его лицо.

— И конечно же, мы с вами ранее виделись, тем не менее, боюсь, моя роль в нашей сегодняшней встрече крайне скромна, поэтому позвольте представить вам директора школы Чародейства и Волшебства, Армандо Диппета, — Пиппит удостаивает директора уважительным кивком. — Директор, Розамунд Кроули.

— Вы, мистер Пиппит, как обычно недооцениваете свой вклад, — Роуз кажется, что в седой бороде Армандо Диппета затаилась легкая добродушная усмешка. Смотреть в его тёмные любопытные глаза долго неловко, поэтому Роуз быстро отводит взгляд. Баббингтон по левую руку от директора спокоен, как удав.

Зачем она здесь?

— Мисс Кроули, — голос директора слегка сиплый, негромкий. — Я очень приятно удивлён и рад видеть вас в добром здравии столько лет спустя.

Столько лет спустя? Верно. Она ведь успела отучиться первый курс перед тем, как попала в больницу. Была ли у неё возможность, будучи первокурсницей, поздороваться с директором в школе?

— Спасибо, сэр.

Диппет издаёт тихое задумчивое мычание и поправляет складки своей длинной мантии.

— Кажется, только вчера я вёл вас, заблудившуюся первокурсницу, в кабинет вашего первого урока Астрономии. Помнится, вы были очаровательно взбудоражены и бесконечно любопытны.

— Эм, — Роуз запинается, бросает быстрый взгляд на Баббингтона и неловко переставляет ноги в белых больничных тапочках, скованно улыбается директору. — Пожалуй, сэр. К сожалению, я этого не помню.

— Разумеется, мисс, разумеется, — Диппет понимающе кивает головой. — Благодаря совместным усилиям мистера Пиппита и целителя Баббингтона, я был детально введён в курс дела. Не поймите неправильно, в моём возрасте ностальгические ремарки становятся неотъемлемой частью характера, вы можете не обращать на них внимания.

— Директор Диппет сегодня с нами, мисс Кроули, чтобы сообщить вам, что двери Хогвартса открыты для вас после вашей выписки. Школа будет рада приютить вас и помочь вам освоиться и обрести все необходимые знания.

Роуз требуется несколько секунд, чтобы действительно понять, о чем говорит целитель Баббингтон. Она не может сдержать удивления и вспышки радости, которая электрическим разрядом пробегает по телу. Она не останется в больнице навсегда. Она поедет в школу. Настоящую школу чародейства и волшебства. Её радость, должно быть, написана на её лице, потому что и Бабингтон, и директор Диппет отвечают ей улыбкой. Даже мистер Пиппит прячет нечто похожее в приподнятом уголке своего маленького рта. Роуз переводит взгляд на Диппета.

— Я очень рада это слышать, сэр. Только, — она неловко ведёт плечами, чувствуя, как щёки начинает греть слабый румянец, — я слышала, что студенты заканчивают последний курс в семнадцать лет. Вы думаете, в моём возрасте ещё можно чему-то научиться?

Она много думала об этом. О том, что будет если её всё-таки выпишут. Она не помнит ничего из единственного года своего обучения в Хогвартсе. Каким образом она будет жить среди волшебников, не зная даже элементарной магии? Как она сумеет найти работу? Последнее, чего она ожидает, так это того, что её вопрос вызовет столь бурную реакцию: лицо директора Диппета экспрессивно вытягивается, его седые, густые брови почти возмущённо взмывают вверх, а потом он разражается громким коротким смехом, которым смеются люди, услышавшие что-то несказанно нелепое и чудное. Роуз кажется, что кончики её ушей полыхают огнем.

— Мисс Кроули! — директор Диппет поглаживает рукой свою короткую бороду и слегка наклоняется к ней, в доверительном жесте. Вопреки смеху, в его внимательных глазах нет недоброй насмешки.

— Мне очень лестно ваше предположение о том, что преподавательский состав и программа Хогвартса гарантируют стопроцентный успешный выпуск наших дорогих учеников, мисс Кроули. Однако, с небольшим сожалением, смею вас заверить, в нашей школе существуют студенты, вынужденные оставаться на второй год. К тому же, ваша ситуация слишком необыкновенна. Единственна в своем роде, — Роуз не знает почему, но смотреть в глаза Диппета долгое время у неё не получается, пусть они и светятся искренним участием. Она изучает мыски своих больничных тапочек, кивая в такт словам директора, и лишь изредка поднимает на него взгляд, чтобы не произвести грубое впечатление.

— Попечительский совет единогласно и без раздумий принял решение взять вашу ситуацию под свою опеку и обеспечить вас полноправной возможностью вернуться в ряды магического общества полноценным его членом. Для вас будет составлена индивидуальная программа, совет также берёт на себя все финансовые обязательства. В конце концов, ваше имя было внесено в списки Хогвартса много лет назад, и мало кто может оспорить существенный вклад, внесённый вашим родом в жизнь волшебной Британии. Судьба предоставила вам прекрасный шанс вернуться к тому, что когда-то у вас жестоко отняла, мисс Кроули. Вы можете быть уверены, несмотря на то что ваше возвращение несомненно будет для вас нелегким испытанием, для того, чтобы оно завершилось успешно, готовы постараться многие люди, и моя скромная персона уже в этом списке.

Роуз не знает, что она хочет сказать. Одно становится понятным сразу: будь у неё кто-либо из родных, способных о ней позаботиться, её ситуация вряд ли привлекла бы внимание Попечительского совета. На секунду её засасывает вихрем эмоций, неожиданным для неё самой. Понимание того, что какие-то совершенно незнакомые ей люди готовы озаботиться тем, чтобы помочь в её обучении и даже финансово его покрыть, ложится на душу лёгким грузом обязательства и благодарности. Почему-то подкатывает к горлу и щиплет глаза. Не хватало только расплакаться. Роуз прочищает горло и сглатывает, окидывая взглядом всех трёх мужчин.

— Спасибо большое, — к счастью, её голос не дрожит, пусть и звучит слегка тяжело и мокро.

Морщинистая, сухая, но тяжёлая рука директора Диппета выныривает на мгновение из-под широкого атласного рукава его мантии, чтобы по-отечески похлопать её по колену.

— Не волнуйтесь, дорогая Роуз, это меньшее, что мы можем для вас сделать, поверьте, меньшее, — тёмные, как Роуз теперь видит, серо-синие глаза директора бросают мимолетный взгляд куда-то ей за спину, и вдруг он бодро и живо подрывается со своего кресла. — Мерлин и Моргана!

— Боюсь, дорогие господа, мисс Кроули, — он отвешивает всем по легкому кивку головой, от которого тоже вставшей с места Роуз становится неудобно, и она неловко полу-кланяется в ответ. — Я вынужден вас покинуть. К моей огромной досаде директорские обязанности не имеют фиксированного графика. Полагаю, заведующий Пиппит, вы в этом меня прекрасно понимаете.

Обменявшись любезностями с мужчинами, директор Диппет подходит к большому, блестящему своей деревянной полкой камину. Он юрко ныряет рукой в висящей на стене рядом мешок из тёмного сукна. Шагает одной ногой в самый уже потухший уголь ранее сгоревших поленьев и оборачивается, чтобы бросить на Роуз последний цепкий взгляд.

— Мисс Кроули, завтра вас навестит один из преподавателей, вам предстоит непродолжительная прогулка до Косой аллеи, будьте добры быть готовы к одиннадцати утра ровно.

Ответное «да, сэр» тонет в сухом шелесте ярко-зелёных языков пламени, вспыхнувших прямо под ногами целиком вставшего в камин директора. Роуз сдерживает себя от удивлённого вскрика и лишь широко раскрытыми глазами наблюдает за тем, как таинственно исчезает из виду человеческая фигура, а пламя с неестественной и пугающей плавностью лижет решётку, на которой только что стояли ноги Диппета, и тухнет так же быстро, как разгорелось.

Встающее солнце окрашивает небо в цвета молодой сирени. Облака — широкие, воздушные мазки кистью то там, то здесь. Людей на улице значительно меньше, чем в вечернее время. А пару часов назад город неподвижно и молчаливо спал под бархатной, постепенно светлеющей синевой отступающей ночи.

Сон этой ночью был прерывистым и коротким. Наверное, до самой полуночи Роуз прокручивала в голове вчерашнюю встречу с директором Диппетом. Внезапно нахлынувшая тоска не давала уснуть.

Она уже успела свыкнуться с мыслью, что при любой попытке вспомнить что-либо о себе в памяти вместо образов расплывалась только глухая пустота. Так почему же понимание того, что родителей она никогда не увидит, причиняло такую боль? Ведь она даже не помнила их лиц.

Наверное, дело было не в них.

Идея дома, места, которое было бы по праву её и которому она принадлежала бы так же естественно, как тень солнцу, позволяла ей прятаться в иллюзии причастности. Подумаешь, очнулась от десятилетнего магического сна в совершенно незнакомом и непонятном мире. Зато где-то оставалась семья, которая помнила её. Люди, способные рассказать, какой она была прежде. Стать маяком среди бескрайнего океана чуждого и неизведанного.

Вчерашний вечер безжалостно лишил её этой иллюзии. Сорвал её, как мантию, обнажив вместо маяка бесконечную гладь тёмной океанской глубины и её собственную беспомощность.

Роуз отворачивается от окна и поправляет накрахмаленные занавески, когда слышит знакомую поступь. Через мгновение из-за ширмы выглядывает круглое сероглазое лицо Бейтс. Утро едва началось, а на её лице уже сияет бодрая улыбка. Роуз вдруг чувствует, как на неё вновь наваливается сонливость. Сколько же часов она сумела проспать?

— Доброе утро, мисс. Вижу, кому-то сегодня не спалось.

— Доброе утро, — Роуз надеется, что её улыбка выглядит хотя бы вполовину не такой печальной, какой она себя чувствует.

Она привычно проходит к кровати, на которой устраивается поудобнее для быстрой диагностики. Результаты давно перестали оглашаться, ведь ничего не менялось.

— Через полчаса завтрак. Советую вам сегодня поесть поплотнее. Днём вам будет нужна энергия как никогда, — Бейтс привычно тепло улыбается, но в этот раз Роуз не может ответить ей тем же.

Неопределенность давит.

— Думаешь, это займёт много времени?

Бейтс пожимает своими тонкими плечами.

— Нужно будет купить книги, инструменты. Список не такой уж большой. Но Косая аллея всегда полна волшебников, мисс. Знаете, очереди. На моей памяти в первые школьные годы походы в Косую Аллею проходили в постоянной суматохе. Вроде и ничего такого не купишь, а время утекало сквозь пальцы. И деньги, как не забывала напомнить моя мама.

Роуз слегка хмурится.

— Директор Диппет сказал, что всеми расходами займётся Попечительский совет.

Она и не замечает, как начинает нервно покачивать ногой.

— Это очень славно, мисс Кроули, — Бейтс одобрительно кивает. — Мои учебные годы пришлись на Мировую войну волшебников. Среди нас было немало учеников, пострадавших от её жестоких последствий. Попечительский совет всегда обеспечивал их достойной поддержкой даже в периоды острой нужды.

Жар приливает к щекам Роуз настойчиво и липко.

Мировая война волшебников, значит?..

И ей ли жаловаться и хандрить о своих несбывшихся надеждах? По крайней мере её одиночество не стало следствием войны.

Бейтс, наконец, опускает палочку и хлопает в ладоши, вновь озаряя её улыбкой.

— Вам повезло проснуться в мирное время, мисс. Поверьте, Совет и школа не оставят вас без поддержки.

Медсестра отходит от её больничной кровати.

— А вот мне пора бежать. В отделении целителя Парсли сегодня двое студентов, начудивших с зудящим зельем. Говорят, что оттачивали навык к школьному семестру. Будто кто-то в такое поверит! Бедняги с ног до головы в бородавках. Это минимум месяц лечения. Будут ещё несколько месяцев после ходить в синих пятнах. — Бейтс озорно улыбается. — Увидите в школе близнецов в синий горошек — будете знать, о ком я вам рассказывала.

Почти скрывшись за ширмой, Бейтс на мгновение выглядывает снова.

— Не забудьте, что я вам сказала про завтрак. Увидимся с вами вечером!

* * *

— Не робейте, дорогая, это ваша палочка, уж вас она не обидит, даже если узнает не сразу.

Роуз кивает, не в силах отвести взгляда от тёмного футляра на столе в кабинете Баббингтона. В нём, на обычном сером кушоне, придерживаемое чёрными кожаными ремешками, вытянулось тонкое рыже-коричневое древко. Не совсем ровное, с незамысловатой, но изящной рукоятью. Пальцы Роуз перехватывают её, и вот вес палочки незнакомо и почти невесомо ложится в ладонь. Не происходит абсолютно ничего. Роуз слышит, как вместе с ней выдыхают и Целитель Баббингтон, и профессор Готтенбауэр, тоже невольно задержавшие дыхание.

— Быть может, небольшой взмах? — задумчиво предлагает профессор.

Роуз неуклюже рассекает палочкой воздух. И вновь ничего не меняется. Вопреки тому, что ей было сказано Целителем до того, как ей принесли палочку, Роуз чувствует колкое разочарование. В глубине души она надеялась на совсем иной результат.

— Мисс Кроули, — глаза Целителя пронзительны, считывают с лица Роуз каждую эмоцию, каждое выражение, даже мимолетную его фракцию. — Я, должно быть, уже изрядно вас утомил за сегодняшнее утро, но прошу вас вновь очень внимательно ко мне прислушаться.

Рокот его голоса выдерживает звучную паузу. Роуз понимает, что от неё ждут кивка.

— Ваша палочка может сейчас ощущаться вами чужеродно. Вы можете и вовсе её не чувствовать, мисс Кроули. Однако это не повод делать скоропостижных выводов. Ваша магия всё ещё при вас. Она служила вам верою и правдой на протяжении долгих лет буйства вашего недуга. В вашем случае, милая, магия совершила нечто доныне неслыханное. Она вернула вас к жизни, позволив при этом вам полноценное существование с момента вашего пробуждения. Не корите её за то, что после такого надрыва она не откликается на ваш зов. Ей и вам, мисс Кроули, потребуется для этого время. Много времени, терпения и отдыха. Всего этого, я уверен, у вас найдется в избытке в стенах Хогвартса.

Тонкие губы Целителя Баббингтона складываются в сдержанную улыбку, и Роуз перебирает рукава выданного ей невзрачного шерстяного платья. В нём она поступила в госпиталь десять лет назад, и профессор Готтенбауэр ей услужливо его… трансформировала? Графитно-серая ткань вытягивалась и менялась перед ней прямо в воздухе.

От уверенного тона Целителя колючее разочарование на время ослабляет хватку.

— Не уверена, что в школу едут за отдыхом, сэр.

Неожиданный рокочущий смех Баббингтона вибрирует в воздухе низкими нотами. Целитель вздыхает и почесывает переносицу, слегка смущённый. Едва заметный пыльно-малиновый румянец расплывается по его щекам.

— Ваша правда, мисс, ваша правда. Стыдно признаться, но отношение к учебе в своё время у вашего покорнейшего слуги не заслуживало подражания.

Роуз не может сдержать улыбки, и даже профессор Готтенбауэр хмыкает.

* * *

Улицы Лондона оказываются гораздо оживлённее, чем ей казалось за невысоким каменным заборчиком госпиталя. Люди снуют вперед и взад по узким тротуарам. В воздухе пахнет выхлопными газами. Шум и рёв моторов машин, сливающийся с рокотом людских голосов, в первое время оглушает.

Роуз жмётся к краю тротуара, как и профессор Готтенбауэр. Повторяя за ней, она периодически вскидывает кисть, обёрнутую тканью перчатки, вверх в сигнальном жесте. Уже не первое маслянисто-чёрное такси проезжает мимо.

Профессор возвышается над ней элегантной фигурой в строгом костюме. Шляпка на её золотистых, убранных в низкий пучок волнистых волосах, бросает небольшую тень на точёный острый профиль.

Первым, что заметила Роуз в этой женщине, была вовсе не величественная осанка и не острые голубые глаза. А её одежда. После привычных зелёных мантий в больнице и роскошного облачения Армандо Диппета, Роуз была сбита с толку обыденностью внешнего вида профессора из Хогвартса.

Профессор Алисия Готтенбауэр выглядела совсем как благородные лондонские дамы, спешившие мимо. Тёмно-синий костюм с серебряными пуговицами, длинная прямая юбка, небольшая шляпка-котелок с широкой атласной лентой в тон. Просто, элегантно и очень по-магловски. Когда Баббингтон оставил Роуз наедине с профессором, чтобы она могла переодеться перед выходом, её любопытство пересилило хорошие манеры.

— Для меня многое всё еще в новинку, мэм, и, наверное, ещё долго будет. Но ваш костюм… мне казалось, волшебники привержены более… — Роуз запинается, подыскивая менее возмутительную замену слову «старомодный», — классическому стилю в одежде. Профессор.

Профессор же только громко хмыкает.

— Нам предстоит непродолжительная поездка по Лондону, мисс Кроули. Передвижение по каминной сети и тем более аппарация могут оказать непредсказуемое влияние на ваше самочувствие. А Лондон, вне пределов этой больницы, мисс, вряд ли невозмутимо воспримет классические предпочтения волшебников.

Оказывается, её наблюдение было не совсем справедливым в отношении модных тенденций магловского города. Мимо Роуз и профессора проходят десятки женщин, одетых самым разным образом. Вблизи ранее казавшееся скучно-серым пятно толпы раскрывается буйством красок. Изысканные прически, яркие лакированные сумочки, юбки разных покроев и разных фактур. Губы профессора Готтенбауэр деликатно лоснятся сатиновым свечением рубиново-красной помады.

— После вас, мисс Кроули, — говорят они ей. Профессор придерживает перед ней открытую дверь, наконец, откликнувшегося на их зов такси.

На заднем сидении автомобиля широко и свободно. Водитель — молодой мужчина с широким, розовощёким лицом.

— Добрый день, мадам, — он вежливо и громко приветствует профессора, занявшую переднее пассажирское сиденье.

На мгновение оборачивается в салон к Роуз, чтобы удостоить кивком и её.

— Мисс. Куда держим путь?

— Книжный магазин на Чаринг-кросс, пожалуйста, — отвечает ему Готтенбауэр.

Стекло окна со стороны Роуз наполовину приспущено, и ветер приятно обдувает её лицо, когда автомобиль набирает скорость. Её волосы, предварительно убранные в высокий пучок профессором, вряд ли от этого пострадают. Что-то подсказывает Роуз, что волшебники способны обеспечить опрятность собственного внешнего вида в течение всего дня без каких-либо усилий. Кроме разве что пары движений волшебной палочкой.

За окном мелькает большой цветочный магазин. Высокий мужчина с чемоданом широким шагом переходит дорогу.

Роуз не может насмотреться на высокие и низкие, чистые и не очень здания, мимо которых они проезжают. И как же много вокруг людей, всех занятых своими делами, идущих по своим маршрутам. Мужчины в деловых костюмах, старики в слегка помятых рубашках и высоких плотных брюках, мальчишки в шортах по колено.

Она не знает, как верно описать то, что чувствует.

С одной стороны, ей кажется, что происходящее вокруг подобно сну. А с другой — впервые, наверное, за всё время ей становится намного спокойнее. В бурлящем жизнью и людьми магловском городе она внезапно чувствует себя почти умиротворённо. Может, потому что в своём сером платье она сейчас мало чем отличается от всех прохожих, бороздящих тротуары. И если кто-то из них узнает, что она не способна совершить никакой магии даже с волшебной палочкой в руках, то никому не придёт в голову счесть это отклонением от нормы.

В волшебном мире у неё теперь ничего нет. Ни семьи, ни дома. Профессор Готтенбауэр сообщила, что скромное имение её родителей по наследству считается теперь её. Только вот вступления наследства в силу придётся подождать.

Оказывается, новость о её пробуждении дошла до определённых отделов Министерства Магии. О ней даже написали статью в еженедельном выпуске волшебной газеты. Персонал больницы Святого Мунго отказался выдать журналисту пропуск на персональный визит и интервью. Чему Роуз с запозданием ужасно благодарна. Последнее, чего бы ей в эти дни хотелось, так это чувствовать себя ничего не знающей дурочкой перед каким-нибудь любопытным журналистом. Да и что такого могла она рассказать?

От угрюмых размышлений её отвлекает бодрый голос шофёра.

— Первый раз в Лондоне, мисс? — его светлые глаза, добродушные и весёлые, встречаются на короткий миг с взглядом Роуз в зеркале заднего вида.

К счастью, ей не приходится придумывать ответ.

— Моя дорогая племянница навещает меня уже второй раз, однако обыденность столичной жизни ей ещё не успела надоесть, — в голосе Готтенбауэр снисходительное одобрение. То, которое можно услышать в голосах людей, рассказывающих о чём-то, что они находят невероятно докучливым в своих не менее от того любимых родственниках.

— Вряд ли я когда-нибудь решусь назвать Лондон обыденным, — Роуз не нужно даже пытаться подыграть, ведь она и вправду здесь гостья.

Шофёр энергично кивает, бросает на Роуз ещё один юркий взгляд, прежде чем очаровательно улыбнуться профессору.

— Понимаю о чём вы, мадам. Моя младшая сестра из глубокой провинции, как и я. Семья отправляет её ко мне пару раз в год, во время школьных каникул. Поверьте, ничто не доставляет мне столько беспокойства и головной боли, как попытка уследить за юной девушкой, решительно настроенной побывать в каждом проулке столицы.

Остаток пути они проезжают в дружественной ненавязчивой беседе. Вернее, профессор Готтенбауэр и шофёр. Роуз довольно быстро возвращается к разглядыванию людей и улиц.

Когда автомобиль тормозит перед чередой плотно слепленных друг с другом невысоких зданий, профессор рассчитывается с шофёром, выуживая деньги из своей небольшой тёмно-малиновой сумочки. Через тротуар, в широкие окна витрины, видны стеллажи книжного магазина.

— Прошу прощения, мисс? — водитель окликает её, когда она уже выходит из машины.

— Не уверен, увидимся ли мы с вами снова, но, если такой случай представится, я хотел бы познакомить вас со своей сестрой, — козырёк кепки бросает на его загорелое улыбающееся лицо лёгкую тень. — Уверен, исследовать Лондон будет намного приятнее в компании человека, который разделит вашу заинтересованность.

Роуз теряется на секунду, но слегка улыбается в ответ. Если происходящее с ней не окажется сном, её ожидает нечто гораздо более захватывающее. Но этого водителю не скажешь.

— Спасибо, вы очень добры.

Секунда. Другая. И чёрная блестящая крыша такси скрывается среди других себе подобных.

Профессор Готтенбауэр ведёт Роуз мимо книжного магазина, но они не отходят далеко. Следом за ним — неприметный паб с засаленными окнами и необычной вывеской, которая гласит: «Дырявый котёл». Профессор деловито толкает внутрь дверь из старого, тёмного дерева.

За вывеской паба скрывается в самом деле всего лишь паб, пусть и не магловский. Такой же слегка потрёпанный и потёртый внутри, как и снаружи. Дырявый котёл весьма оживлён. И Роуз уверена, что все его посетители волшебники.

В полусумрачном помещении хаотично расположены деревянные столики, за которыми тут и там, в компаниях или без, сидят посетители, занятые напитками или разговорами. За тускло освещённой барной стойкой — коренастый усатый мужчина, с важным и серьёзным видом натирающий и так сверкающие бокалы. Никто не обращает на них никакого внимания.

Роуз крутит головой влево и вправо, стараясь не отставать от бодрого шага профессора. Они пересекают помещение, рассекая людской гам, который изредка взрывается повышенными тонами или всплесками смеха. Профессор и Роуз выходят в другие двери, чтобы оказаться на тесном, крошечном даже заднем дворике. Пустующем, за исключением мусорного бака, единственное предназначение которого, судя по всему, — коллекционирование пыли.

Роуз нерешительно оглядывается, а профессор Готтенбауэр невозмутимо вытягивает из своей сумочки волшебную палочку. Она у неё длинная, тёмно-вишневая и с испещрённой тонкими узорами рукоятью. Перед ними только рыжая кирпичная стена.

— Профессор? — спрашивает Роуз, когда та шагает ближе к стене.

На лице Готтенбауэр добрая усмешка, и она подзывает Роуз к себе лёгким движением плеча.

— Мисс Кроули, не отставайте, Косая аллея чрезвычайно многолюдна даже в будние дни.

Спросить, где профессор в этом заброшенном пространстве усмотрела аллею, вежливо не получается, но оно и не к месту. Потому что уже в следующее мгновение палочка профессора постукивает по изношенным временем кирпичам в определённом порядке. Стена оживает. Кирпичи с шорохом трутся друг о друга, разворачиваются, складываются, раздвигаются в стороны, чтобы сформировать арочный проход. За которым мир перед глазами Роуз взрывается какофонией звуков и красок.

* * *

— Что вы думаете насчёт чашечки чая и десерта, мисс Кроули? — голос профессора Готтенбауэр отвлекает Роуз от маленьких, чёрных и немигающих глаз на сюрреалистично уродливом лице гоблина. Его напарник, старший по званию, деловито и громко ставит большие печати на пергаментном листе, который он после сворачивает и передаёт в ожидающую руку профессора.

— Д-да, мэм, пожалуйста.

Готтенбауэр кивает, непонятным образом помещает объёмный пергаментный сверток в своей крошечной сумочке и коротко кланяется банковским работникам за высокой мраморной стойкой.

— Всего доброго, господа.

— И вам того же, мадам, — маленькие острые глазки находят Роуз, и даже ей достается неспешный кивок. — Мисс Кроули.

Роуз под прицелом двух пар глаз остаётся только неловко кивнуть в ответ. Она не забывает притянуть к себе за ручку свой новый небольшой дорожный чемодан, который оставался у стойки на время их спуска к хранилищам, и вот они вместе с профессором покидают грандиозно-величественный холл и выходят в массивные дубовые двери, в которые вошли меньше получаса назад.

Солнце мгновенно прилипает теплом к обтянутым платьем плечам Роуз, и она может наконец выдохнуть. И перестать сжимать в руке маленький кожаный мешочек. Только недавно она лично складывала в него увесистые волшебные монеты.

— Как вы себя чувствуете? — участливо интересуется профессор, пока они идут обратно тем же маршрутом, которым дошли до банка.

Людей всё так же много, особенно вокруг книжного магазина. В нём Готтенбауэр помогла Роуз приобрести стопку необходимых для школы книг. В мягких, твёрдых, потёртых и не очень переплётах. Роуз аккуратно поместила их на дно чемоданчика, он был пока первой и единственной неподержанной покупкой.

— Я в порядке, профессор. Спасибо.

Она бросает через плечо последний изучающий взгляд на белокаменное здание банка. «Гринготтс» — читаются большие золотые буквы над массивной аркой его входа.

На лице профессора читается сомнение.

— Специфика передвижения в подземельях банка мало на кого производит приятное впечатление, мисс. Не вы первая, не вы последняя.

Роуз качает головой. Перед внутренним взором — гремящая в гулкой тишине тесная шахтная вагонетка и холодные, сырые очертания каменистых тоннелей, разветвляющихся и уходящих будто в бесконечную чёрную глубину. Её не испугали пещеры. А вот сами работники банка…

— Гринготтс впечатляет своим великолепием, мэм. И сильно смущает. Мне всё время казалось, что я, сама того не зная, что-то украла.

Гоблины не облегчали ситуацию. Со своими узловатыми когтистыми пальцами, грубой и рваной гоблинской речью и постоянно бдительными и открыто недружелюбными взглядами.

В этот раз профессор понимающе кивает.

— Это особенности гоблинской натуры, мисс Кроули. И их непростых отношений с волшебниками. Не переживайте, вам многое станет понятнее, как только вы возьметёсь за курс Истории Магии. Профессор Биннс один из немногих преподавателей, не покидающих школу даже в летнее время.

По правую руку Роуз из дверей Волшебного зверинца выкатывается громоздкий потрёпанный сундук. А за ним следом, толкая его, появляется взъерошенный худой юноша. Верхом на его сундуке железная клетка, в которой сидит неописуемо крупная и толстая жаба. Коричнево-болотная кожа на её покатой спине бугрится бородавками.

— Уверены, что не хотите заглянуть?

Роуз отрицательно качает головой, несмотря на соблазн.

— Уверена, мэм. Вряд ли в школе у меня будет время для присмотра за питомцами.

— Студенты как минимум предпочитают обзаводиться личными совами, если им позволяет возможность. И к счастью, совы в магическом мире продаются по самому широкому спектру расценок. Ваше жалованье от Попечительского совета покрывает эту потребность в том числе, мисс Кроули. Вам не придётся расходовать фамильные деньги. Я не лукавила, когда говорила, что они только на личные карманные расходы.

Роуз чувствует, как краснеют её щеки от неловкости. Ей кажется, что она ловит на себе чей-то любопытный взгляд в разноцветной бурлящей толпе. Чувство стыда на мгновение лишает её ответа, и она почти сожалеет, что голос Готтенбауэр так звучен и звонок. Но потом наступает этой мысли на горло. Встряхивает головой. Пучок на её макушке держится намертво. Какая ей разница, если профессора слышит кто-то ещё? Не хватало ей волнений перед первым днём в школе. Оно неумолимо копится в ней каждый день. Стыдиться положения, в котором Роуз оказалась не по собственной воле, — глупость, которой ей лучше не увлекаться.

— Я не вижу в этом смысла, профессор. Если я не ошибаюсь, в Хогвартсе есть совятня и школьные совы, которых студентам можно заимствовать. Так мне сказала помощница Целителя Баббингтона. Мне всё равно пока некому писать письма, мэм.

Профессор бросает на неё быстрый взгляд из-под веера пышных светлых ресниц и кивает, более не настаивая. Роуз мерещится, что бледная кожа на высоких скулах Готтенбауэр алеет.

Они останавливаются у невысокого здания нежно-сливочного цвета. Козырёк над дверью подписан лазурными витиеватыми буквами: «Кафе-мороженое Фортескью». Левее двери — небольшая летняя терраса, украшенная причудливыми лозами и цветами. Почти все столики заняты. Ведьма за одним из них потягивает нечто, похожее на лимонад. Её лица совсем не видно в тени широкополой остроконечной шляпы, длинный кончик которой возвышается над её головой на добрый метр и в самом верху изворачивается крючкообразной загогулиной.

Витрину кафе украшает обилие разноцветного мороженого. Даже снаружи видно, что внутри собралась приличная очередь. Роуз шагает было к двери, но её останавливает профессор, в пальцах которой волшебная палочка.

— Мисс Кроули, позвольте.

Короткий взмах, и ладонь Роуз, сжимающая ручку чемодана, смыкается вокруг воздуха. Очередной едва заметный жест, и в готовую ладонь профессора приземляется игрушечная миниатюра исчезнувшего чемодана. Величиной едва ли с грецкий орех.

— Так будет гораздо удобнее, мне стоило подумать об этом раньше, — мини-чемодан отправляется в профессорскую самочку. — Вы можете доверить мне и это.

Готтенбауэр кивает на мошну с монетами в другой руке Роуз.

— Носить такие вещи на виду небезопасно даже в волшебном мире. К тому же, сейчас они вам не пригодятся. Я угощаю, мисс Кроули.

В голосе профессора Готтенбауэр нет места возражениям, и Роуз успевает только скомканно её поблагодарить, как длинные пальцы шустро перехватывают мешочек и помещают в сумочку.

Перед высокой статной фигурой профессора волшебники, выходящие из кафе, невольно расступаются. Роуз забавно наблюдать за некоторыми сконфуженными взглядами, изучающими их магловскую одежду. Она не идёт ни в какое сравнение с размахом, с которым одеты многие волшебники. Пышные слоистые юбки, блузы с вычурными воланами и оборками, цветастые мантии, изысканно вышитые сюртуки, кружевные жабо и ангажанты.

Ввиду отсутствия мест на террасе, профессор Готтенбауэр и Роуз устраиваются внутри самого кафе, за небольшим круглым столиком в углу у окна. Их заказ возникает прямо из воздуха через несколько минут. Странный напиток ядовито-оранжевого цвета для Готтенбауэр и вафельный рожок с фисташково-зелёным в красный горошек мороженым для Роуз. Оно посыпано сверху прозрачной крошкой твёрдой глазури, которая мерцает в солнечном свете.

— Мисс Кроули, — профессор нарушает умиротворенную тишину через несколько минут. — У вас есть вопросы, которые вы хотели бы мне задать?

Роуз не нужно просить дважды.

— Я правда сумею получить полный доступ к семейному хранилищу в банке?

Сегодняшний день, помимо всего прочего, приятно удивил её очередным открытием. Её семья оставила ей деньги. Вернее, будучи единственным ребёнком, она единственная кандидатура на наследование родового хранилища. Оно не было забито богатством старинных родовых артефактов. Нет, её сейф был прилично заполнен тёмными тканевыми мешками, в которых прятались золотые, серебряные и бронзовые монеты. Все одна к другой, разделённые по цветам. Галеоны, сикли и кнаты.

Профессор Готтенбауэр утвердительно кивает.

— Несовершеннолетние волшебники не имеют свободного доступа к семейным счетам до своего семнадцатилетняя. Многие семьи открывают отдельные счета для детей, средствами на которых студенты могут пользоваться в установленном порядке. В случаях наследования, как в вашем, совершеннолетние волшебники получают право обладания хранилищем в полном объёме. Вы, конечно, уже считаетесь совершеннолетней в волшебном мире, мисс Кроули, однако…

— Я пока не совсем волшебница, — угрюмо кивает Роуз, ковыряя ложкой своё уже подтаявшее мороженое.

— Вовсе нет. Волшебный мир полон как других рас, так и разных волшебников. Сквибы, к примеру, родившиеся в семье волшебников, но не обладающие магическими способностями, не становятся из-за этого частью населения, не имеющей права на личную собственность. К тому же…

— Вы думаете, я теперь сквиб?

Вопрос слетает с губ раньше, чем Роуз успевает его поймать. Голубые глаза Готтенбауэр смотрят на неё прямо и открыто, а её голос твёрд и спокоен.

— Нет, мисс Кроули. Вы не сквиб. Сквибами рождаются, ими не становятся.

Роуз задумчиво кивает и отправляет в рот очередную ложку мороженого. На душе становится немного легче. Правда, кто сказал, что ей не быть исключением из правил? Ведь один раз она уже такое провернула.

— Основное беспокойство вызывает не ваш уровень владения магией.

Да, что-то подобное Роуз уже слышала. От Бейтс. И от тех незнакомых Целителей в мантиях, которые окружили её взбудораженным кольцом в первый день её пробуждения. Она не особенно помнит, что именно они говорили, но не ощутить степень их неиссякаемого удивления было бы невозможно даже в её состоянии. Бейтс поделилась с ней, что помимо факта её пробуждения, настоящий ажиотаж в кулуарных разговорах между работниками госпиталя вызвало то, в каком состоянии Роуз вышла из вечного сна. Волшебники предполагали, что впав в сон, пострадавшие оказывались, можно сказать, навечно замороженными ментально в тисках времени, в котором их настиг недуг. Они степенно и крайне медленно старели, но не подавали даже малейших признаков осознания того, что вокруг них происходит. Уснув на ментальном уровне развития двенадцатилетней девочки, Роуз такой же должна была бы и проснуться. Быть взрослой девушкой с сознанием ребёнка, который еще и мира толком не видел. Этим объяснялась тягучая для Роуз медлительность, с которой растягивалось время её пребывания в больнице. Бесконечная череда разных обследований, которые повторялись снова и снова.

— Ваша задача сейчас — вернуться в Хогвартс, адаптироваться к жизни настолько, насколько это возможно. Через полгода-год Целительский консилиум проведет итоговое обследование. Вас признают полностью дееспособной гражданкой магического сообщества, и вам не придётся беспокоиться о доступе к семейному хранилищу или имуществу.

Роуз криво улыбается решительности в профессорском голосе.

— Вы так говорите, мэм, будто иначе быть не может.

Тонкие светлые брови Готтенбауэр темпераментно взлетают вверх.

— И предполагать не берусь, какое такое чудо сотворила ваша магия, мисс Кроули. Но любой волшебник в здравом уме, имевший возможность поговорить с вами хотя бы пару минут уяснит, что с чем-чем, а с головой у вас всё в порядке.

Роуз смущённо прячет взгляд в огрызке вафельного рожка, улыбаясь уже по-настоящему.

— К слову об имуществе, — стул профессора шаркает ножками, когда она его отодвигает от стола. Подхватывает тонкие хлопковые перчатки и поднимается в свой полный впечатляющий рост.

— Есть кое-что, что я хотела бы вам показать. У нас как раз должно хватить времени. Заодно заглянем в магазин мадам Малкин.

Роуз снится Косая аллея. Узкие улочки, толпы волшебников. Громоздкий, возвышающийся над всем и всеми белокаменный Гринготтс. Окутанный тенями Лютный переулок. А прямо на его ответвлении, сливающимся с Косой аллеей, — старинный двухэтажный дом. Высокие витрины задëрнуты плотным полотном штор изнутри. Ставни окон на втором этаже закрыты. Резное крыльцо и козырёк над входной дверью мутно поблескивают облезающей чёрной краской. На козырьке — солидная жестяная табличка, на которой выбито короткое «Вершки и Корешки Кроули».

Роуз оглядывается, чтобы спросить профессора Готтенбауэр, как долго им ещё ожидать открытия лавки. Профессор, на голове которой метровая остроконечная шляпа с загогулиной, пожимает плечами.

— Только гоблины могут дать вам ответ, мисс Кроули.

— Гоблины? — разочарованно переспрашивает Роуз.

Статная фигура Готтенбауэр съёживается до гоблинских размеров. И вот с её лица на Роуз смотрят маленькие маслянисто-чёрные глазки. Её голос грубо хрипит:

— Они самые, мисс, они самые.

— Но что же я могу сделать? — Роуз не понимает, какое отношение гоблины имеют к её семейной лавке. И не понимает вдвойне, почему в её пальцах внезапно материализуется волшебная палочка.

Гоблин-Готтенбауэр выуживает откуда-то из своего изумрудного камзола толстый свиток пергамента. Он раскатывается сливочной лентой по земле, когда та его деловито раскручивает.

— Попечительский совет постановил, что вы, Розамунд Кроули, обязуетесь выполнить одно задание, успешное выполнение которого гарантирует вам получение статуса постоянного вип-клиента кафе Флориана Фортескью и обеспечит вас бесплатным мороженым при каждом визите.

Ответный вопрос Роуз тонет во внезапном раскатистом рокоте, который сотрясает всю многолюдную волшебную улочку. Она инстинктивно приседает, несмотря на то что волшебники вокруг делают вид, будто ничего странного не произошло.

— Вашим заданием будет одержать победу над драконом, мисс Кроули! — скрипучий голос Готтенбауэр гремит, словно усиленный рупором.

Роуз в ужасе оборачивается туда, куда жестикулирует гоблинская ладонь с по-паучьи длинными пальцами. И там. Прямо над зданием Гринготтса. Гигантский дракон. Его чешуя блестит на солнце ярким кроваво-малиновым цветом, а жуткая клыкастая пасть открывается в новом оглушающем рёве.

Роуз просыпается внезапно и рывком.

В занавешенное окно её палаты хлëстко барабанит дождь. Гремит гром. Через несколько вдохов и выдохов трепещущее стаккато её сердца замедляется до размеренного, плавного ритма. На какое-то время Роуз проваливается в дрёму без сновидений.

Когда она вновь открывает глаза, тусклый свет скрытого облаками солнца падает на изножье её кровати. У окна — Бейтс, в уже родной взгляду зелёной мантии, с убранными в низкий хвост волосами.

— Лондон вновь раздождился. А я только умудрилась оформить отпуск на ближайшие две недели. И прошлым летом было так же. Иногда мне кажется, мисс, что меня преследует рок неудачных отпусков, — Бейтс оборачивается к ней, её глаза сегодня не так веселы, как обычно. — Как вам спалось?

— Неплохо, — голос Роуз хрипит, совсем как у гоблина из её сновидений. — Нелепые сны.

Бейтс кивает, проходя к её кровати. Кончик её волшебной палочки, направленной на Роуз, мерцает мятно-голубым свечением.

— Нелепые сновидения лучше их отсутствия, мисс Кроули. У вас вчера был насыщенный день, вашему мозгу было необходимо усвоить обилие всей информации. Сны — лишь следствие такого процесса.

— Мне снились гоблины. И драконы.

На лице Бейтс наконец расползается привычная Роуз улыбка. А потом медсестра вдруг спохватывается.

— Мисс Кроули, мне так жаль, я ведь совсем забыла! Список книг, который я вам обещала!

Роуз качает головой и улыбается, тронутая тем, что вопреки огромному потоку бесконечной работы Бейтс помнит такие мелочи из их разговоров. Она садится на кровати, сбрасывая с себя одеяло.

— Пустяки. Я знаю, что у тебя много дел. А ещё я помню, что ты говорила про обширную библиотеку Хогвартса. Уверена, что найду кучу нужных книг и там, если ты отправишь мне весточку в свободное время. Если захочешь?

— Ни слова более, мисс Кроули! Я обязательно вам напишу, — медсестра переступает с ноги на ногу, снова полная живой бурлящей энергии и будто слегка смущенная. — Мне было неловко самой у вас спросить разрешения, не хотела быть навязчивой.

Щёки Роуз сводит от широкой улыбки, в груди разливается тёплое чувство бесконечной благодарности.

— Глупости, Бейтс. Разрешаю навязываться, сколько душе твоей пожелается.

Лицо Бейтс в ответ сияет ярче солнца.

* * *

Роуз в очередной раз критично оглядывает себя в зеркале в общей уборной госпиталя. Её новенькая школьная мантия непривычным весом обволакивает плечи и спину. Клетчатая юбка тартан в золотисто-чёрную клетку крепко обхватывает талию и свисает до середины голени. Бейтс сказала ей, что школьная форма всех студентов Хогвартса окрашена в цвета их факультетов. Туфли после больничных тапочек кажутся совсем не удобными.

Глухой стук её невысоких каблуков по каменному полу сопровождает Роуз от уборной до кабинета Целителя Баббингтона. Тот ее уже ожидает в компании Бейтс и профессор Готтенбауэр, которая окидывает Роуз одобрительным взглядом ровно до тех пор, пока не замечает её распущенных волос.

— Добрый вечер, мисс Кроули. Прическа, которую мы соорудили вам в нашу последнюю встречу, была вам более к лицу.

Роуз приветствует профессора, но слегка заминается, не зная, как реагировать. Это что же, её первое замечание? Хогвартс имеет определённый регламент относительно причесок? Бейтс по правую руку от Баббингтона громко хихикает.

— Профессор, прошу прощения, но вы так говорите всем.

Готтенбауэр бросает на волосы Роуз ещё один долгий, осуждающий взгляд. А после ловит своё отражение в стеклянных дверцах узкого стеллажа у противоположной стены. Её рука взлетает вверх, чтобы поправить несуществующие выбившиеся прядки из идеально уложенного пучка.

— Хороший вкус вряд ли повредит чьёму бы то ни было внешнему виду, мисс Бейтс.

Бейтс снова хихикает и заговорщически подмигивает Роуз. Баббингтон прочищает горло с видом человека, у которого обсуждение вопросов вкуса и внешнего вида вызывает смертельный интерес.

— Что же, мисс Кроули, я признаюсь, момент вашего отбытия наступил для меня неожиданно. Я верю, что ваше времяпрепровождение в Хогвартсе будет исключительно положительным. И смею надеяться, что время под моим присмотром не было чрезмерно утомительным.

Целитель делает небольшой жест в сторону пустого камина.

— Для вашего и нашего удобства, между моим кабинетом и кабинетом директора Диппета в последующие месяцы до вашего финального обследования будет открыта каминная связь. Мы будем ожидать вас на плановые осмотры раз в месяц. Для большей безопасности вам также предстоит еженедельное посещение больничного крыла в Хогвартсе.

Роуз кивает в такт словам Баббингтона. Она не в силах сдержать вновь поднимающееся в ней волнение. Поход в Косую Аллею настойчиво казался ей плодом разыгравшегося воображения. Но сейчас, в кабинете Целителя, происходящее начинает приобретать финальную убедительность. Баббингтон неловко топчется на месте и вновь жестикулирует в сторону камина.

— Что же, мисс, профессор, как только вы будете готовы.

Профессор Готтенбауэр проходит к тёмному мешочку, висящему рядом с камином на стене. Совсем как в кабинете Пиппита. Роуз, прежде чем двинуться вслед, тянет время и смущённо улыбается медсестре и Целителю. Долгожданная выписка помимо радости вызывает щемящую грусть, которой она не ожидала.

— Бейтс, я могу тебя обнять?

Вместо ответа, медсестра практически влетает в неё с широко распростёртыми руками. Её ямочки на щеках грозят отпечататься навечно.

— Я правда буду по вам скучать, мисс Кроули! Не забывайте навещать и меня во время ваших плановых визитов.

— Обязательно, — Роуз переводит взгляд на Целителя Баббингтона, который до забавного неловко рассматривает свои кожаные ботинки. — Сэр.

Внимательные карие глаза, которые он поднимает на неё, больше не кажутся ей такими строгими, как раньше.

— Вы заботились обо мне всё это время. Не могу передать, как сильно я вам благодарна. По вам я тоже буду скучать.

Баббингтон громко прочищает горло, его скулы алеют. Он неловким жестом разводит руки в стороны, очевидно не привыкший к сентиментальным выражениям.

— Всего лишь выполнял свою работу, мисс Кроули. Примерно для этого меня здесь и держат.

— Для этого! А ещё потому, что вы слишком очаровательны в своём смущении, сэр, — Открыто смеётся Бейтс. — Мисс Кроули, я отправлю вам колдографию Целителя Баббингтона в его ранние годы вместе со своим первым письмом. Вы поймёте, о чём я говорю.

На раскрасневшемся лице Баббингтона на короткое мгновение мелькает ужас, смешавшийся с возмущением.

— Я очень надеюсь, что нет, — решительно рокочет он. Серьёзность его лица теряет свой эффект из-за румяных скул.

— В этом, мисс Бейтс, я не могу с вами не согласиться, — весомо припечатывает профессор Готтенбауэр, уже забравшаяся в камин во весь свой немаленький рост.

Роуз качает головой, набежавшая было грусть улетучивается. Им и правда стоит покинуть кабинет Целителя. Прежде чем он, уже пунцовый от возмущения, смущения и с едва заметным блеском паники в глазах, лишится чувств.

Она буквально вываливается из камина, на её подошве — угольно-чёрные остатки золы. Профессор Готтенбауэр, как всегда элегантная и невозмутимая, протягивает руку, помогая ей удержать равновесие. У Роуз слегка кружится голова. Полёт по каминной сети закружил её так сильно, что взгляд не успевал ни за что зацепиться — лишь бесконечный водоворот темноты да мелькающие перед глазами незнакомые комнаты, залы и кабинеты.

Кабинет, в котором она оказывается теперь, великолепен. Круглый, с высоким потолком, бесконечными рядами книг вдоль стен, часть которых сложена прямо на полу аккуратными стопками, и мебелью вишнёво-коричневого дерева. Стены сплошь увешаны портретами, образующими головокружительную карусель. Взгляд каждого изображённого на них волшебника или волшебницы направлен на неё с откровенным любопытством.

— Мисс Кроули, рад наконец-то приветствовать вас в стенах Хогвартса!

Знакомый голос прерывает её зачарованное разглядывание.

Перед ней — директор Диппет и две незнакомые волшебницы. Гусиные лапки в уголках глаз директора добродушно морщинятся, его кудри серебрятся и кудрявятся точно так же, как во время их последней встречи. На одной из женщин тёмно-серое платье с белым передником и накрахмаленным чепцом. Из-под него у самой шеи выбиваются несколько каштановых прядей. Её задумчивый взгляд внимательно следит за Роуз, в ожидании малейшего признака недомогания.

Роуз вежливо склоняет голову, приветствуя всех сразу. От волнения тело кажется деревянным.

— Спасибо, профессор.

— Позвольте представить вам нашу дорогую медсестру — мадам Браун, в лазарет которой вам предстоит наведываться довольно регулярно, а также уважаемую главу факультета Хаффлпафф — профессора Брайтмор. Для них вы уже давно не незнакомка, мисс Кроули, пусть вы и не можете этого помнить.

Профессор Брайтмор, женщина с ярко-рыжими волосами, отвечает Роуз едва заметной улыбкой. На груди её простой чёрной мантии брошь с изображением барсука в золотисто-чёрных цветах.

— Похоже, путешествие по каминной сети вы перенесли вполне достойно, мисс Кроули, — деловито замечает мадам Браун. Для её невысокого роста голос у неё удивительно глубокий.

Роуз кажется, что стоит ей закрыть глаза — и пол снова начнёт вращаться под ногами.

— Едва ли, мэм.

Мадам Браун негромко хмыкает, закатывает рукава платья, палочка уже наготове.

— В таком случае небольшой осмотр не повредит.

В какой-то момент профессор Готтенбауэр незаметно покидает кабинет, пока Роуз усаживают в мягкое пухлое кресло. Кажется, проходя мимо, профессор едва слышно произносит:

— До скорой встречи, мисс Кроули.

Но Роуз слишком отвлечена окружающим, чтобы ответить.

Её взгляд беспрестанно скользит по кабинету. У него есть второй уровень, скрытый за балюстрадой. На директоре мантия густого сливового оттенка, ткань которой мягко переливается при каждом движении. За письменным столом — широким, заваленным беспорядочными стопками пергамента, — Диппет выглядит совершенно на своём месте. В одном из углов стола тихо тлеет ароматическая палочка. В воздухе стоит запах хвои и какой-то необычной сладковатой древесины.

Ей объясняют, что вскоре её проводят в общежитие. До начала учебного года остаётся ещё две недели, учеников в Хогвартсе пока нет, поэтому профессору Брайтмор пришлось прервать заслуженные летние каникулы, чтобы лично помочь ей освоиться. Роуз невольно чувствует себя виноватой.

— Простите, что доставила вам столько хлопот, профессор.

Но Брайтмор лишь отмахивается, пока мадам Браун продолжает накладывать диагностические чары. Магия школьной медсестры ощущается иначе, чем у Баббингтона или Бейтс: чуть менее деликатная, но не менее заботливая.

— Не беда, мисс Кроули. Разве могла я отказать в помощи одной из своих учениц? Особенно в ваших обстоятельствах.

Со стороны письменного стола раздаётся выразительное покашливание директора.

— Чтобы окончательно избавить вас от чувства вины, моя дорогая, замечу, что профессор Брайтмор совершенно не умеет отдыхать. Если память мне не изменяет, с начала лета я получил от неё не меньше дюжины писем, каждое из которых содержало очередные жалобы на завершившийся учебный год. Воистину образцовая преданность своему делу.

Профессор выразительно закатывает ореховые глаза, но настоящего раздражения в этом жесте нет.

— Господин директор, я совершенно точно вам не жаловалась. Уж точно не в каждом письме. Кроме того, я лишь отвечала вам. Если уж на то пошло, именно вы с удивительным упорством сокрушались о начале следующего учебного года за месяцы вперёд.

— Что поделать, профессор, выпускные экзамены прошлого года совершенно меня доконали. Не стоит винить старика за возраст, — Диппет вздыхает, и печаль в его голосе очень правдоподобна, вопреки озорному блеску его тёмных глаз. — Быть может, в этом году мне всё-таки удастся уговорить Дамблдора занять моё место.

— Несбыточные мечты, если хотите знать моё мнение, господин директор, — уверенно произносит мадам Браун, не прекращая осмотр.

— А мечтать, дорогая мадам Браун, насколько мне известно, пока ещё никому не запрещалось, — директор, усмехаясь, переводит взгляд на Роуз. — Чаю, мисс Кроули?

— Эм… да, пожалуйста, сэр.

Роуз зачарованно наблюдает, как палочка директора шустро скользит по воздуху, и в следующее мгновение материализуется целый чайный набор и маленькие конфетницы, наполненные розовым мармеладом. Пузатый расписной чайничек ловко разливает чай по чашкам, и они, постукивая фарфоровыми донышками по блюдцам, разлетаются к каждому присутствующему в кабинете.

Обитатели портретов, кажется, нисколько не устают рассматривать Роуз. Один древний на вид волшебник задумчиво покусывает кончик пера, глядя на неё не то с задумчивостью, не то с осуждением, прежде чем снова склониться над длинным свитком пожелтевшего пергамента. Морщинистая ведьма с ярко-зелёными глазами без всякого смущения изучает Роуз с головы до ног, как невиданную диковинку.

Следующие минут десять проходят в уютной тишине. Все спокойно потягивают чай. Мармелад оставляет на языке вкус кисло-сладкой малины. Роуз чувствует, как с каждым глотком тёплого ароматного чая тревога понемногу ослабляет свои тиски. Конфетница у её правого локтя терпеливо парит в воздухе, чуть наклоняясь каждый раз, когда она ныряет пальцами за липкой сахарной долькой.

Когда количество сладостей значительно уменьшается (профессор Брайтмор оказывается единственной, кто почти не притрагивается к мармеладу), а чашки пустеют, Роуз наконец отпускают. Профессор Брайтмор сопровождает её за двери кабинета, и вскоре офис директора Диппета, он сам и Мадам Браун скрываются из виду, пока их неумолимо тянет вниз движущаяся винтовая лестница.

Хогвартс, за пределами уютного директорского кабинета, оказывается бесконечно огромен.

* * *

Она не в силах оторвать взгляд от карты. На грубом, пожелтевшем пергаменте чёрными чернилами разворачивается план учебных классов Хогвартса. Схематично и исключительно скудно — никаких коридоров и лестниц. Но Роуз и этого оказывается достаточно. Классов в Хогвартсе — впечатляющее множество. Ей бы уже пора перестать удивляться после того, как она успела мельком увидеть его величие, следуя за профессором Брайтмор в её кабинет, а затем вниз, к самым подземельям. Но, конечно, она не может этого сделать.

«Хогвартс — школа Чародейства и Волшебства. Путеводитель для блуждающих», — гласит крупная надпись на сложенном до карманных размеров пергаменте. Он выглядит древним и важным, а буквы отливают будто светящимися изнутри изумрудными чернилами.

«Не блуждай — доверься Путеводителю», — наставляет чуть ниже девиз, выведенный витиеватым курсивом.

Профессор Брайтмор сказала ей держать карту при себе всё время, а если вдруг возникнет необходимость, за новым экземпляром сразу идти в библиотеку.

— Студенты могут получить новую карту в любое время, но я должна вас предупредить, дорогая, — мадам Пинс болезненно чувствительна к случаям, когда ученики теряют путеводители. И книги в том числе, разумеется. Она как-то призналась мне, что порой утерянные карты преследуют её в кошмарах. Наши ученики потеряли их, должно быть, не меньше тысячи за всё время существования школы. Её разработали только через пару лет после того, как Хогвартс начал принимать студентов. Карту, имею в виду.

Голос профессора Брайтмор отскакивает от каменных стен и спускается вместе с ними по ступеням главной лестницы.

— Попечительский совет стал получать всё больше писем от озабоченных родителей потерявшихся студентов. Одного такого несчастного так и не нашли… Магия Хогвартса была куда необузданнее в те далёкие годы.

Профессор вздыхает, её кривая улыбка будто одновременно и извиняется, и подтрунивает.

Названия некоторых классов бледнеют и исчезают с пористого лица пергамента, только чтобы секундой позже появиться вновь. Это классы, меняющие своё положение. Роуз наблюдает за картой уже добрых десять минут, и класс Х-1 успевает сменить своё место с парадного этажа на пятый. Чернильная надпись беспрестанно пульсирует, словно живая.

Плечи у Роуз затекают от долгого лежания на животе. Она приподнимается, усаживаясь на кровати, и пухлый матрас проседает под её весом.

На её кровати.

Это обычная полуторка с резным деревянным изголовьем, упирающимся в холодную стену ниши. Мягкое плюшевое лоскутное покрывало обнимает кровать и спадает до самого пола. Другие четыре кровати в комнате покрыты такими же одеялами — цветастые лоскуты нигде не повторяются. Все ниши открыты любопытному взгляду Роуз; насыщенно-коричневые портьеры не задёрнуты и придерживаются кожаными шнурами.

Профессор сообщила, что Роуз будет делить комнату с семикурсницами; они хотя бы ближе к ней по возрасту. Роуз может только порадоваться: перспектива жить с детьми её ничуть не прельщает, пусть её магические способности сейчас и отстают даже от их.

На деревянной полке над кроватью в одной из ниш пылится чёрная остроконечная шляпа, скорее всего забытая хозяйкой. Рядом с ней сидит чахлый кактус, растопыривший свои игольчатые руки в сумрак ниши, освещённой мягким светом медной настенной лампы. Любопытно, кому они принадлежат.

Она аккуратно складывает карту, бросает ещё один взгляд на изумрудную надпись и кладёт её на полку над своей кроватью. Теперь на ней есть что-то, принадлежащее ей.

Толстый ковёр приятно проминается под ногами Роуз. Стоять на нём гораздо теплее, чем на голом каменном полу. Большой и круглый, он растягивается почти на всё свободное пространство комнаты между нишами. Из круглого окна напротив входной двери на его горчичную упругую поверхность падает солнечный свет.

Окно, конечно же, зачарованное. На уровне подземелий не на что особенно смотреть: бесконечное раздолье земли, разве что корни растений и деревьев да всевозможные насекомые и черви. Сейчас Роуз видит цветущий луг позднего лета — изобилие тысячелистника, маргариток и колокольчиков. Солнце уже клонится к горизонту, небо чистое и безмятежное. Погода в зачарованном окне отражает настоящую погоду за пределами замка. Всё это ей рассказала профессор Брайтмор, наблюдавшая за ней с добродушным весельем, пока Роуз, оказавшись в своей комнате, вертела головой во все стороны, не в силах решить, что же ей нравилось больше всего. Потому что нравилось ей — всё.

Роуз влезает в свои школьные туфли у порога и, бросив новый взгляд на окно, толкает тяжёлую деревянную дверь — такую же круглую, как и многие вещи в её новом общежитии. До ужина остаётся ещё немного времени, и она планирует заняться изучением замка, комната за комнатой, коридор за коридором.

Главное — при этом не потеряться.

— Эм… профессор?

Роуз обращается к спине профессора Биннса. Она такая же жемчужно-белесая и полупрозрачная, как и всё остальное в нём. Сквозь него прекрасно видно подоконник, перед которым он стоит — парит? — и это наблюдение до сих пор кажется Розе несколько тревожным.

Биннс оборачивается медленно и плавно. Его бледные глаза находят Роуз, уже сидящую за партой, и ничуть не удивляются.

— А. Вот вы и пришли, мисс Роули.

— Кроули, профессор, — поправляет, заранее зная, что это ничего не изменит.

Профессор Биннс коверкает её фамилию с самой первой встречи. Похоже, что это просто привычка — такая же, как полностью погружаться в собственные мысли и не замечать ни начала урока, ни появления ученика.

— Что ж, полагаю, нет нужды напоминать вам, на чём мы остановились. Ведь это было только вчера.

Роуз кивает. Жест остаётся незамеченным — профессор уже отвернулся обратно. Это его любимое место в классе: у высокого окна в северной стене. Солнца там никогда не видно.

Похоже, ему не нужно проверять, готова ли Роуз делать записи.

Похоже, его это вообще не особенно заботит.

Иногда кажется, что она переоценила себя, когда предложила профессору заниматься с ней каждый день до начала семестра. Биннс, свободный от всех человеческих потребностей, согласился без заминки. Видно, даже привидениям бывает скучно, и ничто — в этом она абсолютно уверена после стольких занятий — не доставляет старому профессору большего удовольствия, чем история. Может, ему так нравится звук собственного голоса? Учитывая его монотонную скрипучую манеру речи — маловероятно. Выходит так, что перелистывание страниц волшебной истории — лучшее развлечение, которое способен оценить Катберт Биннс.

— Альфред Великий, — голос Биннса — пыль, оседающая на старом пергаменте. — Король Уэссекса с 871 по 899 год. Единственный англосаксонский король, удостоенный эпитета «Великий», хотя магловские историки, как обычно, неверно истолковали причины.

Ну да. Разве не этим они занимались всю историю человечества?

Перо Роуз шершаво скрипит по пергаменту.

— В 878 году Великая языческая армия викингов захватила Нортумбрию, Восточную Англию и Мерсию. Уэссекс остался последним свободным королевством. Маглы задокументировали отступление Альфреда в болота Этельни и его последующую победу при Эдингтоне. Чего они не записали — чего они не могли записать — так это того, что всей кампанией руководил саксонский эрл Эльдред Уэссекский, командовавший коалицией магических сил южных королевств.

— Эльдред хорошо известен в волшебных хрониках. Именно он создал систему магической обороны против норвежских чародеев, сопровождавших армии викингов. Победа при Эдингтоне была достигнута сочетанием тактических чар и прямых магических столкновений. Датчан оттеснили к области Данелага, а силы Эльдреда поддерживали хрупкое перемирие с норвежскими волшебниками.

Биннс умолкает, будто давая возможность дописать, но Роуз уже знает: он снова глубоко погрузился в свои мысли. Его руки, сцепленные за спиной в замок, выглядят так странно, если учесть, как прозрачны его пальцы.

— Последующее объединение англосаксонских королевств Альфредом, с магловской точки зрения, было политическим достижением. С точки зрения волшебников — объединением южных магических сил под единым командованием. Союз Эльдреда и Альфреда обеспечил совместные действия волшебников Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии — порядок, сохранявшийся вплоть до второй волны вторжений.

— То есть они были знакомы? — её внезапный вопрос заставляет привидение вздрогнуть.

Биннс бросает на неё нечитаемый взгляд через плечо.

— Разумеется, мисс Роули. Английское общество, хотя и разделённое на волшебников и маглов, всё же остаётся в некотором смысле единым социальным организмом. Видные политические фигуры обоих миров всегда были вынуждены заключать союзы, если их истинной целью было процветание Англии.

А нынешний король знает о Министерстве магии? Может, есть какие-нибудь объединённые структуры, где маглы и волшебники работают вместе? Вопросы разбегаются, невысказанные, профессор слишком спешит продолжить монолог.

— Вторая волна вторжений викингов, — продолжает Биннс, — началась в конце 980-х годов и усилилась в 990-х. Датские короли возобновили нападения на английские королевства. Норвежские волшебники, сопровождавшие их, во главе с никем иным, как Агнарром Мечом-Обручённым, были лучше организованы, чем их предшественники. Они изучили тактику Эльдреда, подготовили контрзаклятия и привели с собой обученные магические отряды.

— Саксонские волшебные силы были раздроблены. Эльдред умер десятилетия назад, а его преемники так и не смогли договориться о единой стратегии. Одни считали, что следует продолжать наступление, полагаясь на то, что в конце концов многочисленные магловские силы союзников всё же помогут изменить ход войны. Другие настаивали, что волшебникам следует полностью отступить, скрыться, сохранить свои жизни и силы до тех пор, пока в будущем не представится более подходящий шанс. Именно в этой атмосфере неопределённости четыре человека: Годрик Гриффиндор, Салазар Слизерин, Ровена Равенкло и Хельга Хаффлпафф — предложили иной путь.

— Построить школу, — она снова не сдерживается.

Молчание Биннса в ответ осязаемо неодобрительно.

Какие славные манеры, Розамунд.

Зато она наконец успевает все дописать. Пальцы слегка ноют, почерк уже чуточку менее аккуратный. На её пергаменте красуется пока небольшой табун клякс. К счастью, Биннс не похож на преподавателя, который обратит на это внимание.

В свободное время она немного почитала, его у неё было уйма. Желанием читать историю она не горела, но знать хотя бы самые базовые основы всё-таки казалось важным.

— Хогвартс теперь школа, мисс Роули, — вновь оживает профессор, всё так же апатично. — Но изначально он был крепостью.

— Местом, где можно было систематически обучать магическому бою, где следующее поколение волшебников готовилось бы защищать Британию от северной угрозы. Место было выбрано намеренно. Шотландское нагорье было наиболее уязвимым регионом Британии — главной точкой проникновения норвежских захватчиков. Школа на севере должна была стать первой линией обороны. Любой магической армии викингов, пытавшейся проникнуть на остров, пришлось бы сначала столкнуться с Хогвартсом.

— Основатели были не просто преподавателями. Они были ветеранами тех самых войн, которые стремились предотвратить. Гриффиндор сражался бок о бок с силами Эльдреда. Слизерин руководил контрразведывательными операциями против норвежских чародеев. Равенкло создавала защитные чары для саксонских крепостей. Хаффлпафф служила целителем для поселений и отрядов, пострадавших от набегов.

Профессор Биннс отворачивается от окна и плывёт к своему столу — предмету мебели, за который он не садился Мерлин знает сколько лет.

Урок ведь не мог уже закончиться? Сорок пять минут пролетели так быстро?

— Первые студенты Хогвартса были не просто детьми, — мрачно произносит Биннс. Его невесомая фигура, к огромному разочарованию Роуз, покидает стол спустя каких-то несколько секунд, проведённых в бесполезном зависании над ним, и направляется к южной стене.

— Основатели намеревались превратить их в солдат — волшебников, которых больше никогда не застали бы врасплох, — продолжает профессор, не замечая её растущего смятения, и начинает наворачивать неспешные круги по воздуху почти пустого класса. Он всегда так делает, когда готовится обрушить на слушателя колоссальный поток информации.

— Хогвартс был бастионом во всех смыслах этого слова. Защищённый чарами от обнаружения, укреплённый против осады, окружённый чарами, которые…

Рано Роуз встрепенулась. Эти сорок пять минут обещали стать самыми долгими в её жизни.

* * *

Реальность смотрит на Роуз с забрала рыцарских доспехов. Металл поблёскивает в тусклом свете ночи, падающем из окна. Они встречаются уже который раз за этот вечер.

Замок молчит.

Роуз заблудилась.

За доспехами тёмная арка ведёт в длинный пустой коридор. Он изгибается, вьётся чёрным угрём и неизменно ведёт к проходу в противоположной стене. Раз за разом. В ту же комнату, в которой Роуз сейчас заперта. Она пробежала этот несчастный коридор раз, наверное, десять. Деревянной двери, через которую она сюда зашла некоторое время назад, больше нет. Она исчезла в тот момент, как Роуз переступила порог. Оставила её наедине с пустой комнатой, рыцарскими доспехами и сырым заколдованным коридором.

Она даже пыталась заговорить с доспехами. Просила выпустить её. Они оставались безжизненными, их забрало — глухим и безразличным к её отчаянию.

Почему именно сегодня?

После целой недели успешных исследований замка. Она ведь знала, что стоило возвращаться в общую гостиную, когда стемнело. Седьмой этаж ничем не отличался от многих других: камень полов и стен, длинные коридоры, аудитории, боковые проходы, галереи. Она ничего бы не потеряла, если бы отложила свою разведку до завтра. Но нет. Ей ведь обязательно нужно было заглянуть в ту угловую комнату с потрёпанной дверью. Если бы она просто мельком огляделась с порога!

Если бы она только знала.

Роуз ругается вслух.

Ни палочки (словно от неё вообще есть какой-то толк в её руках, ха!), ни живой души поблизости. В огромном замке, который дышит древней магией.

Как вообще кому-то пришло в голову, что замок с комнатами-ловушками безопасен для студентов? Слова профессора Брайтмор о студенте, навсегда потерявшемся в замке несколько тысячелетий назад, настойчиво жужжат в её голове как синопсис фильма ужасов.

Просто отлично.

Она раздражённо вздыхает и жмурится, сжимая пальцами переносицу. Нужно думать. Нужно что-нибудь придумать.

Несмотря на тяжесть в груди воображение иронично скалится, и рисует разворот будущего выпуска волшебной газеты:

«ПЕРВАЯ ВОЛШЕБНИЦА, ПРОСНУВШАЯСЯ ОТ ВЕЧНОГО СНА, ЗАБЛУДИЛАСЬ В СТЕНАХ ХОГВАРТСА, НЕ ДОЖДАВШИСЬ НАЧАЛА УЧЕБНОГО ГОДА»

Неприемлемо жалко.

Зубы скрипят от того, как она их сжимает, взгляд упирается в стальное лицо рыцаря.

— Снова привет?

Её голос заполняет комнату, отпрыгивая эхом от голых стен.

— Мне правда нужно отсюда выйти.

Какая стыдоба. Приходится заставлять себя говорить.

— Пожалуйста?

Как и прежде, ответом ей становится лишь тишина.

— Здесь есть кто-нибудь, кто меня слышит? — дрожь в голосе неприятно царапает уши. — Мне нужна помощь, пожалуйста!

Наверное, она всё-таки паникует.

— ПОЖАЛУЙСТА?

Прямо за спиной раздаётся громкий ТРЕСК.

Роуз подпрыгивает, в неуклюжей попытке резко обернуться впечатывается прямо в доспехи. На секунду звон металла оглушает.

— Кто здесь? — рычит грубый мужской голос оттуда, где раздался треск.

Роуз торопливо выпрямляется и разворачивается. Дверь. Та самая дверь, которую она всё это время искала. Та, которой минуту назад здесь точно не было.

В дверях мужчина. Держится за ручку одной рукой, в другой — лампа, разбрызгивающая свет в сумрак комнаты. Роуз делает пару осторожных шагов вперёд, позволяя свету облизать лицо.

— И кто ты, Моргана побери, такая?

Его густые брови сердито топорщатся. Мышиного цвета волосы растрёпаны, а лицо искажено неприязнью, которой гоблиновы ужимки в подмётки не годятся.

Сердце запоздало заходится в волнении. Она ёжится.

— Розамунд Кроули, сэр.

Выражение серо-голубых глаз не становится мягче.

— И? Это объясняет почему Розамунд Кроули здесь после отбоя, вопит во всё горло, пока школа на каникулах?

Её лицо вспыхивает. Она переступает с ноги на ногу. Может, он хотя бы наконец позволит ей выйти? Только он словно прирос к порогу. Кто он такой?

— Я новенькая. Прибытие в замок до начала учебного года было не моим решением. А здесь я заблудилась, сэр. Хотела немного осмотреть замок.

Пытается улыбнуться, получается нервно.

— Не очень удачно вышло, как видите.

Мужчина нетерпеливо цокает языком, снова оглядывает её с головы до ног. Хмыкает, его рот недовольно кривится.

— А-а. Точно. Кроули, значит? Та самая чудо-пациентка из Мунго.

Это её так называли в газетах? Не особенно польщённая прозвищем, Роуз всё же кивает. Ещё одна напряжённая секунда — и невольный свидетель её позора медленно отступает в сторону, позволяя Роуз выйти. Как же хорошо снова видеть высокие стены хогвартского коридора. Далеко уйти ей не удаётся — мужчина, прикрыв за ними дверь, медлит, не сводя глаз с Роуз, будто ожидает от неё какой-нибудь выходки.

— Ученикам не положено бродить по коридорам после одиннадцати. Во время каникул в том числе.

— Я потеряла счёт времени, сэр. Простите, больше не повторится.

В ответ его рот кривит очередная неприятная усмешка. Он вдруг приходит в движение и устремляется по коридору. Лампа бросает на стены неровные дрожащие пятна света. Роуз, догоняя его, отмечает лёгкую хромоту. Они направляются к главной лестнице. Облегчение накрывает большими успокаивающими волнами, внезапно хочется спать.

— Достань палочку, девчонка. Споткнёшься на этой тёмной лестнице — ловить не собираюсь.

— У меня нет палочки, сэр.

Он резко притормаживает.

— Как нет?

Под его пристальным взглядом хочется объясниться.

— Она в комнате в общежитии.

Выражение его вдруг становится мрачнее тучи. Они продолжают спуск по лестнице, великолепие которой проглядывает даже в полумраке.

— Я всё равно не могу ей пользоваться, — добавляет она.

— Что, глупые больничные предписания? — спрашивает он некоторое время спустя. В голосе почти нет любопытства, только ехидная насмешка. — Может и к лучшему. Незачем юным девушкам шляться по замку после отбоя с палочками, чтобы творить от скуки всякое, что взбредёт в голову.

Роуз не шлялась.

— Я её не ношу, потому что не могу пользоваться. Моя магия не откликается.

— Решила, что нет смысла таскать её повсюду, — неловко добавляет Роуз после нескольких вязких секунд тишины. — До этого я неплохо справлялась. И не собиралась оставаться после заката сегодня, но так вышло. Учёба уже через несколько дней, и я подумала, что неплохо было бы хоть немного узнать замок до того, как сюда съедутся все остальные.

Роуз, кажется, слишком привыкла к мысли, что теперь живёт в волшебном замке. Именно сегодня он решил напомнить ей, насколько уязвимо её в нём положение. Впредь она будет осторожнее.

Они спускаются всё ниже, минуют второй этаж. Мужчина рядом с ней молчит, лампа едва слышно поскрипывает, покачиваясь на железной ручке. Он собирался провожать её прямо до общей гостиной?

— Я могу добраться отсюда сама, сэр. Не стоит вам…

Мимолетный блеск его недовольных голубых глаз и тихое «тц» — единственный ответ.

Все свечи на стенах коридора подземелий погашены. Роуз различает в прохладном воздухе слабый запах тёплого воска.

Они останавливаются перед грудой больших бочек, их лакированное дерево мягко поблёскивает в свете лампы. Мужчина снова смотрит на неё, в нетерпеливом ожидании. Может думает, что она убежит во тьму коридоров, стоит ему только отвернуться.

Роуз стучит по деревянной крышке нижней левой бочки в определённом ритме, которому её научила профессор Брайтмор. Тяжёлая латунная ручка в форме головы барсука, сжимающего в зубах толстое латунное кольцо, появляется сбоку крышки, которая превращается в круглую дверь прямо на глазах. Роуз тянет её на себя.

— Сэр, — говорит она, уже переступив порог, оборачивается к угрюмому лицу мужчины, который спас её от жестоких проделок замка. — Спасибо, что помогли мне выбраться. Я не знаю, что бы я без вас делала.

Губы мужчины — полные и розовые, когда расслаблены — скукоживаются в гримасу.

— Орала бы до хрипоты и распугала все неживые души в замке до окончательного упокоения, вот что.

Кончики ушей теплеют, но она не может удержать робкой улыбки.

— Пожалуй. Можно спросить, как вас зовут?

Всю дорогу до подземелий Роуз пыталась угадать, кто он такой. На его чёрной мантии нет ни отличительных цветов, ни других деталей. Только строгий чёрный сюртук, совершенно лишённый индивидуальности. Она сомневается, что её спаситель — профессор. Библиотекарь, которого Роза до сих пор не видела, — женщина. Может, помощник мадам Браун?

Брови мужчины ершатся ещё сильнее, полностью затеняя глаза. Он вообще когда-нибудь перестаёт хмуриться?

— Аргус Филч, — выплёвывает, словно ругательство.

А потом разворачивается и уходит, удивительно бесшумно для хромой поступи.

— Ещё раз поймаю после отбоя — отволоку прямиком к директору.

Свет лампы сползает со стен, коридор погружается в кромешную тьму.

— Спасибо, мистер Филч! — почти кричит Роуз ему вслед.

Затем закрывает дверь и оборачивается. В конце короткого, обитого деревом, прохода, который виляет вниз, её встречает большая круглая и уже почти родная гостиная, залитая тёплым золотым светом.

* * *

— Ты правда не умеешь варить это зелье?

Роуз отрывает взгляд от доски и поворачивается — с соседней парты на неё снизу вверх смотрит миниатюрное любопытное лицо. У мальчика круглые медовые глаза и самые длинные ресницы, какие Роуз когда-либо видела.

— Ага, не умею, — просто отвечает она. Он кивает, возвращаясь к своему занятию — выглядит серьёзным и важным, отмеряя неровную, крупную крошку… Роуз бросает взгляд в книгу. Толчёных змеиных клыков.

Профессор Слагхорн устроил своё крупное тело на пышном стуле за учительским столом, уткнувшись носом в беспорядочно разложенные пергаменты. Наверное, проверяет домашние задания других курсов.

На доске за его спиной та же инструкция, что в учебнике Зельеварения:

Шаг 1. Положите 6 змеиных клыков в ступку и растолчите в мелкий порошок.

Шаг 2. Добавьте 4 щепотки толчёных клыков в котёл.

Она оценивает порошок в своей ступке и находит его достаточно мелким, чтобы продолжить.

Вокруг неё шелестят хаффлпаффцы, громко перешёптываются, немного суетятся и ведут себя характерно по-детски, склонившись птичками над своими котлами. Она посещает занятия с первокурсниками, и ей придётся к этому привыкнуть. Это должно смущать, но почему-то смущает несильно. От этих детей она не так уж сильно отличается — такая же наивная и необразованная.

Роуз ловит на себе как минимум дюжину любопытных взглядов. Для них же она наверняка выглядит как угодно, только не похожей — из-за своего роста она просто не может не возвышаться над ними карикатурной каланчой.

— А какие-нибудь заклинания знаешь? — снова доносится до неё тихий шёпот слева.

Разогревая зелье до нужной температуры, Роуз хмыкает.

— Не-а.

Она готова поставить всю свою пудру из клыков на то, что мальчик выглядит так, словно она сообщила ему о смертельной болезни. Рогатые слизни в его контейнере тем временем заняты попыткой побега: один свешивает своё толстое, скользкое тело с края, опасно балансирует, широко раскинув рога. Мальчик подхватывает его как раз вовремя.

— Если будет нужна помощь — обращайся, — говорит он спустя некоторое время, когда их зелья уже варятся, пузырятся и распространяют не слишком приятный запах. — Мой брат на шестом курсе. Он много знает. Мама всё лето заставляла его учить меня всяким вещам, — особого энтузиазма в его голосе не слышно. — Так что я кое-что тоже знаю. Могу помочь, если хочешь?

Роуз смотрит на его пухлое лицо, на светлые кудри за ушами и не может сдержать улыбки, ей одновременно неловко и весело. Первый день семестра — и она уже заполучила себе десятилетнего репетитора. Бейтс бы это оценила.

— Спасибо, буду иметь в виду.

Её первое занятие по Зельеварению заканчивается слишком быстро и без происшествий. Дети вокруг неё без умолку и громко разговаривают, передвигаясь по классу стайкой болтливой саранчи.

— Мисс Кроули, задержитесь, пожалуйста, — говорит профессор Зельеварения, как раз когда Роуз бросает учебник в сумку, собираясь уходить.

Ученики разношёрсто гундят «хорошего дня, профессор Слагхорн». Одна девочка в круглых очках, проходя мимо Роуз, роняет «до свидания, мэм». Роуз так и не успевает решить, стоит ли обижаться. Вскоре класс блаженно пустеет, оставляя их с профессором наедине.

Профессор Слагхорн — мужчина средних лет и внушительных размеров, с копной соломенных волос, редеющих на висках. Несколькими взмахами палочки он приводит класс в порядок и снова грузно усаживается за стол. Теперь перед ним нет ни одного свитка. Он жестом предлагает Роуз сесть.

— А теперь скажите мне, мисс Кроули, как вам занятие? — его круглые бледно-зелёные глаза смотрят с любопытством.

Ей нужно мгновение, чтобы собраться с мыслями.

— Всё прошло хорошо, профессор, — она ёрзает на стуле, обводит взглядом аудиторию и снова смотрит на него. — Я не ожидала, что будет настолько легко. Следовать инструкциям оказалось проще, чем колдовать палочкой, сэр.

На лице Слагхорна расползается понимающая, слегка снисходительная улыбка.

— Зельеварение едва ли можно назвать лёгким предметом. Я прощу вам эти поспешные выводы, мисс Кроули. Впрочем, ваша возможная предрасположенность к Зельеварению едва ли меня удивит, учитывая историю вашей семьи.

Заметив её удивление, профессор кивает, складывая пухлые руки на столе — чувство собственного превосходства в каждом жесте.

— Но разумеется, моя дорогая, разумеется! Ваш отец, например, был прекрасным зельеваром. Как, впрочем, и любой наследник Кроули, с которым я имел счастье познакомиться. Какая жалость, что всем им была уготована незавидная продолжительность жизни, — на последних словах Слагхорн картинно вздыхает, крыжовниковая зелень его глаз отстранённо-сочувствующе мерцает.

— О, — тихо произносит она, не зная, что добавить.

Странно слышать, как незнакомые люди говорят о её семье так, будто знают её лучше неё самой. Что, в общем-то, правда. От этого внутри становится как-то пусто, а лёгкая радость, бурлившая после успешного окончания первого настоящего урока, заметно меркнет.

Профессор Слагхорн, как выясняется, оставил её не просто так. В конце их неловкого разговора он вручает ей неприметную книгу в кожаном переплете, словно трофей, который она заслужила.

Учебник по Зельеварению. Не тот, что входит в школьную программу. Слагхорн говорит, что Роуз может найти в нём немало полезного — если, конечно, она стремится хорошо разбираться в предмете. В книге охвачена большая часть программы всех семи курсов, и обычно он выдаёт её ученикам постарше. Учитывая её возраст, он осмелился предположить, что у неё будет больше рвения, чем у её одиннадцатилетних однокурсников. Роуз горячо благодарит его и осторожно укладывает книгу в сумку, почему-то чувствуя себя так, словно уже каким-то образом предаёт его ожидания.

В гостиную Хаффлпаффа она возвращается чуть позже. Гул разговоров и вид учеников, взгромоздившихся на все свободные поверхности, застают врасплох, пусть вчера и позавчера она видела то же самое. Непривычно видеть Хогвартс полным людей. Студенты всех курсов провожают её взглядами, пока она направляется прямиком к двери в левой части гостиной, ведущей в коридор девичьих комнат; по крайней мере, они делают это украдкой, и за это Роуз им благодарна.

— Привет! — говорит ей незнакомая девушка, каштановые волосы в длинных косах, когда Роуз проходит мимо жёлтого дивана.

Она кивает в ответ.

Когда она толкает дверь своей комнаты, её встречает звонкий смех, который резко обрывается.

Ирма, Этель и Лавиния теснятся на кровати последней, рассматривая письмо, которое та держит перед собой. Беатрис отсутствует.

Туфли — на джутовый коврик у порога, на ноги — толстые носки и тапочки. Роуз скидывает сумку с плеча у изножья кровати.

— Привет.

Это Лавиния, и голос у неё вполне дружелюбный. Из всех четверых именно она больше всего разговаривает с Роуз.

— Привет, — отвечает ей вежливо, но без особого энтузиазма.

— Было что-нибудь интересное?

— Дети всегда интересны. На расстоянии.

Девушка хмыкает, улыбаясь кривой, зубастой улыбкой.

— Не могу не согласиться.

Роуз забирается на свою кровать, прихватив новую книжку по Зельеварению. Соседки возвращаются к своим делам, Этель опять начинает хихикать.

Перелистывая вводные страницы книги с лёгкой рассеянностью, Роуз думает, что дела у неё складываются на удивление благополучно. Пока никаких сложных занятий, никаких странных соседок, приемлемое количество социальной неловкости. Всё идёт даже слишком хорошо. Она расправляет страницы первой главы и выпрямляется, подмяв подушку под поясницу.

Глава 1. Зельеварение: довериться инструкциям или следовать вдохновению?

Наверное, это в ней говорит остаточное волнение.

* * *

Роуз просыпается ватной. Ей снились странные норы, вырытые прямо в земле, с круглыми окнами и дверьми, украшенными гербами Хаффлпаффа. Торчащие из земли дымоходы пускали дым, а вокруг неё сновали туда-сюда карлики с непропорционально большими волосатыми ступнями. Женщина-карлик с лицом Хельги Хаффлпафф улыбалась Роуз из открытого окна своего дома-норы и пыхтела трубкой, из которой искрился жёлтый дым.

В последнее время эти причудливые люди снятся ей довольно часто — с тех пор как она переехала в замок.

Задёрнутые занавески ниши делают кровать слишком уютной и тёплой, чтобы было легко встать, но Роуз ужасно хочется пить, поэтому она заставляет себя подняться навстречу холодному утреннему воздуху. Кожа тут же покрывается мурашками. Доносится приглушённый гул голосов соседок: занавески зачарованы приглушать шум ради спокойного сна. Когда Роуз раздвигает их, глаза режет от яркого солнца за окном.

Этель вертится перед зеркалом, её загорелое веснушчатое лицо явно недовольно своим отражением.

Роуз шаркает тапочками к небольшому столику, на котором ютится лампа, несколько разбросанных в беспорядке книг, чайник с кружками и, что важнее всего, кувшин с водой. Всегда полный, всегда приятно тёплый. Она не может удержаться и закрывает глаза, когда, налив немного в свою фиолетовую кружку, делает большой глоток. Иногда вода просто неземная на вкус.

— Ты прекратишь уже занимать всё зеркало и подвинешься? — Беатрис, почти закончив заплетать свои длинные тёмные волосы колоском, испепеляет Этель взглядом.

— Может, и подвинусь, — отвечает та, невозмутимо.

— Ты же знаешь, что нам нельзя серьги? — лениво спрашивает Лавиния с заправленной кровати. Она всё ещё в оранжевой ночной рубашке, что-то рыщет в сумке. Её густые клубнично-рыжие волосы собраны в высокий пучок. Готтенбауэр бы вряд ли одобрила его небрежность.

— Нам нельзя висячие, — цокает языком Этель, и Роуз наконец понимает, что именно та с такой серьёзностью разглядывает в зеркале. В её ушах — маленькие шарики тёмно-красных камней. Точнее, только в левом ухе. В правом красуется квадратик чего-то зелёного и блестящего.

Роуз шустро застилает свою кровать и подхватывает зубную щётку и полотенце.

Этель раздраженно вздыхает и поворачивается к Беатрис, уперев руки в боки.

— Хочешь, чтобы я отошла — подскажи, какие лучше. И будь добра, выбирай добросовестно.

— Ради Мерлина, Этель, мы тебе всей комнатой талдычим, что оба варианта нормальные.

— Вообще, не всей, — вставляет Лавиния. На вопросительные взгляды кивает в сторону Роуз. Беатрис вцепляется в неё взглядом, как тонущая в спасательный круг. Роуз жалеет, что не улизнула из комнаты парой секунд раньше.

— Скажи же, и те и те хороши?

Приходится повнимательнее приглядеться к серёжкам в чужих ушах.

— Мне нравятся красные.

Этель поднимает волосы от ушей и поворачивает лицо то той, то другой стороной. Его выражение крайне нерешительно. Вздыхает. Волосы золотисто-русым водопадом падают вниз до талии.

— Ну-у. Не знаю. Как будто зелёные мне больше к лицу? А красные неплохо смотрятся с формой.

Беатрис стонет раненым зверем.

— Матерь Моргана, ты не можешь поскорее выбрать и успокоиться?

— Давно выбрала бы, если бы могла!

Роуз выскальзывает из комнаты, оставляя их препираться.

Девушки из других комнат снуют по коридору сонные и растрёпанные. Роуз приходится свернуть один раз налево и дважды направо, чтобы добраться до женской ванной.

«Девочки. От пятнадцати до семнадцати лет», — гласит резная надпись на круглой двери, которую она толкает.

Она проходит мимо раковин и кресел ожидания в первой комнате, через широкий круглый проём в следующую, где в центре кучкуются восемь круглых купален — по четыре с каждой стороны, спинка к спинке. Их разделяют живые пологи из длинных ниспадающих стеблей — Цветущие Занавеси, подвешенные высоко в горшках над каждой купальней. Когда купальней кто-то пользуется — на стеблях расцветают цветы. Роуз насчитывает четыре таких цветущих полога. Хорошо что не приходится занимать кресло ожидания, как вчера вечером. Она скидывает тапочки и ступает на грубый плетёный коврик, окружающий купальню. Стебли Занавеси густые, покрытые мелкими листьями. Если постараться, можно всё-таки разглядеть других девочек. Роуз не старается.

Она поворачивает розовый кран с мыльной водой, а сама тем временем аккуратно складывает одежду на кресле рядом — ночную рубашку на один подлокотник, полотенце на другой. Закалывает волосы повыше и вот, в мгновение ока, купальня наполнена, от воды поднимается пар. Купальня широкая и просторная, в ней можно сидеть, облокотившись о боковые стенки. Пузыри беспрестанно поднимаются вверх и сбиваются в густую пену; некоторые отлетает выше, до полога, и лопаются разноцветными брызгами о его листья или распустившиеся цветы. Сегодня они сочно-голубые, как незабудки. У неё в запасе около десяти-двенадцати минут, чтобы помыться, набрать чистую воду, ополоснуться и уйти, прежде чем купальня сама сольётся и откажется наполняться снова. Желания охотиться на другую свободную с головы до ног в пене нет, так что Роуз хватает мочалку, висящую на краю, и быстро берётся за дело.

Когда она возвращается в комнату, пахнущая лавандой — рискнула воспользоваться краном с душистой водой и ей повезло; однажды ей досталось амбре хлеба и тыквы, — Беатрис уже ушла, а Этель возле зеркала не видать. Она занята своей одеждой, пытается подвернуть и заправить пояс юбки, чтобы сделать её короче. С губ Роуз срывается беззлобный смешок. Лавиния, всё ещё на кровати, но уже в форме, поддерживает её лукавым подмигиванием. Этель недовольно пыхтит.

— Что?

— Ничего. Эти серьги тебе ужасно к лицу, дорогая.

— Ещё бы, — фыркает Этель, задрав нос. Камушки в её ушах малахитово поблескивают.

Она разворачивается к Роуз, недоверчиво щурясь.

— Что смешного?

Роуз оглядывает соседку с ног до головы и решает быть честной.

— Спасательный круг вокруг твой талии придает тебе… игривый вид.

Этель поспешно возвращается к несчастному зеркалу, а Лавиния весело цокает языком, пока её подруга вертится так и сяк, на лице у неё смешиваются раздражение с несчастьем.

— Да, твоя правда, Кроули, выглядит ужасно. Ну почему-у-у им нужно было запрещать ученикам трансфигурировать одежду? Хоть бы седьмым курсам разрешили! Можно подумать мы бы разгуливали по школе, переделав форму в лохмотья, которые носят маглы.

— О нет, — соглашается Лавиния, ухмыляясь. — Ты бы бессовестно трансфигурировала весь свой гардероб под стать своей влюбчивой натуре, милая.

— Смешно слышать это от тебя. И я уже миллион раз сказала — никто ни в кого не влюблён.

Лавиния только фыркает и, поймав взгляд Роуз, нарочито громко шепчет, прикрывая рот ладонью.

— Она влюблена.

— Ничего подобного!

— Много подобного. Уже как семь безнадёжных лет.

Этель яростно дёргает юбку вниз, она вновь падает ниже колен, щёки у неё розовеют.

— Как будто здесь есть парень, в которого можно влюбиться, — выплёвывает с презрением.

— А я и не о парне говорю, дорогая. О мужчине. О том самом мужчине, — Лавиния драматично вздыхает, в её голосе дрожит притворное обожание. — О том самом профессоре…

— Надеюсь, речь не о Слагхорне, — небрежно бросает Роуз, садясь на кровать, чтобы натянуть бежевые чулки. Тюрбан из полотенца на голове опасно покачивается и тянет волосы.

Этель в возмущении давится воздухом. Лавиния по-совиному моргает, глядя на Роуз, и разражается по-настоящему злодейским хохотом.

* * *

Разумеется, Роуз прекрасно понимает, кого имела в виду Лавиния. Со зрением у неё всё в порядке. Профессор Реддл, преподающий Защиту от тёмных искусств, сейчас сидит на стуле с высокой спинкой рядом с профессором Дамблдором за преподавательским столом. Он положительно и объективно красив.

Будучи самым молодым профессором, он неизбежно привлекает внимание — а с такой внешностью буквально купается в нём. Судя по тому, что Роуз уже успела уловить из студенческих сплетен о его мастерстве, ему суждено быть объектом поклонения так или иначе.

Она принимается за свою куриную запеканку, бросая очередной взгляд на преподавательский стол. Реддл — единственный профессор, с которым у неё ещё не было занятий. Не совсем так. Он единственный, чей предмет остался в списке, которые Роуз пока рекомендовано изучать. С её неотзывчивой палочкой занятия по Заклинаниям и Трансфигурации, требующие много практики, отпадали на неопределённый срок.

Когда Роуз впервые заглянула в своё расписание, ей почудилась ошибка: по названию казалось, что Защита от тёмных искусств должна была быть усиленно практическим предметом. Позже, открыв «Тёмные силы: руководство по самозащите» и пролистав несколько глав, она вынуждена была признать, что ошибалась. Первокурсникам особо ничего практиковать не предлагалось — у Квентина Тримбла для них было слишком много теории.

Она чувствует лёгкую дрожь, как всегда перед новым занятием. Защита — её следующий новый предмет на сегодня. Начало примерно через — она поднимает взгляд на огромные часы высоко на стене Большого зала — десять минут. Настойчиво чудится, что её попытка получить хоть какие-то знания до начала семестра была недостаточно усердной.

Когда подают десерт и факультетские столы заметно пустеют, Роуз делает последний глоток тыквенного сока и выходит из-за стола. В руке Путеводитель, который показывает нужную ей аудиторию на втором этаже: «Защита, первая половина дня».

Когда Роуз добирается до класса, тот уже заполнен наполовину. Чёрно-жёлтые формы Хаффлпаффа перемешиваются с лазурью и бронзой Рейвенкло. Роуз занимает парту в дальнем конце второго ряда, возле высоких застекленных стеллажей, заполненных книгами и предметами, которых она не узнаёт. Один из них выглядит как обычный телескоп.

В напарники ей достаётся Алан — её очаровательный потенциальный репетитор с Зельеварения, и мальчишка, имя которого она не помнит. Алан плюхается рядом и весело машет ей рукой, прежде чем начать доставать книгу и пергамент. Затем внезапно выпрямляется, словно палку проглотил, смотрит вперёд.

Там, вместе с последними учениками, возвышаясь над ними как гора в человеческом обличье, в класс входит профессор Реддл. Гул болтовни стихает сам собой, а когда профессор останавливается возле учительского стола и оглядывает класс, тишина становится единственным оставшимся звуком. Дверь в аудиторию закрывается с мягким стуком.

— Доброе утро, — его голос стелется по воздуху — гладкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Я профессор Реддл. С этого дня буду преподавать у вас Защиту от тёмных искусств.

Пергамент с его стола, аккуратно и ровно сложенный, взлетает в воздух и перехватывается длинными пальцами, в то время как тёмные глаза — цвета которых Роуз не может различить с расстояния — продолжают скользить по ученикам. Нервная щекотка в животе усиливается, заставляя снова и снова ёрзать на стуле. Хорошо хоть первокурсники вокруг выглядят не менее взволнованными.

— Прежде чем мы начнём, я хотел бы знать, кого именно буду обучать. Я читаю вашу фамилию — вы поднимаете руку.

— Уильям Бэдби, — мальчик с первой парты тянет руку вверх, и Реддл, задержав на пару секунд на нём взгляд, кивает.

Имена перекатываются одно за другим, руки то и дело взлетают вверх — чьи-то робко и неуверенно, чьи-то с пылом. Профессору не приходится никого поправлять или одёргивать. Какими бы нервными и энергичными ни были первокурсники, они чутко считывают безмолвно установленное им правило: пока он говорит — все молчат. Интересно, профессор Готтенбауэр, едва ли уступающая Реддлу в росте, производит такой же эффект?

— Мэри Кэмпбелл.

Жаль, что сравнить пока не получится.

— Бетти Бёрк.

Когда зачитаны все тридцать имён — по пятнадцать от каждого факультета, — пергамент Реддла плавно опускается на стол, словно бумажное перо. Роуз моргает. В её расписании точно не было ошибки?

— Розамунд Кроули.

Слава Мерлину. Было бы неловко, если бы её попросили выйти.

Она поднимает руку лишь чуть-чуть — вряд ли её, торчащую среди детей как сорняк на грядке, можно принять за кого-то другого, — но профессор Реддл всё равно бросает на неё взгляд. А потом внимание всего класса переключается на руку, резко взметнувшуюся в воздух. Её обладатель практически подпрыгивает на стуле, его рыжие волосы в огненном беспорядке непокорных прядей торчат во все стороны.

— Мистер Флинн? — голос Реддла исключительно невозмутим.

— Профессор! Сестра сказала, что у первокурсников нет практики! Это правда? Мы не будем пользоваться палочками? Совсем?

По классу прокатывается нерешительный ропот, ученики переглядываются.

— Это неправда, она уже слишком старая, — доносится справа от Роуз тихий шёпот. Алан. — Мой брат говорит, профессор Реддл преподаёт не так, как Меррисот. Он гораздо прогрессивнее.

Реддл издает тихий горловой звук — короткое мягкое мычание, которое снова заставляет всех замолчать. Он заводит руки за спину и неторопливо обходит класс.

— Могу я спросить, сколько защитных заклинаний вы знаете, мистер Флинн? — он спрашивает без малейшей насмешки, просто заинтересованно, но некоторые дети всё равно хихикают.

Рыжего это совершенно не беспокоит.

— Ни одного, профессор! Мои родители маглы, а Тира теперь замужем. Так что мне не у кого учиться! Я думал, нас будут учить здесь! Вы же научите?

В мальчишеском голосе Флинна есть смелость, приправленная наивной непосредственностью, и Роуз на мгновение кажется, что уголок губ Реддла дёргается вверх.

— Меррисот? — она едва слышно переспрашивает у Алана.

— Это старый препод по Защите. Реддл сменил её в прошлом году. До этого он несколько лет помогал профессору Слагхорну с Зельеварением, — Алан чуть пододвигается к Роуз и бросает на неё быстрый заговорщический взгляд, явно наслаждаясь ощущением, что знает что-то, чего не знает она. — Мой брат говорит, что Слагхорн так наконец от него избавился. Реддл круче него, а старик не любит, когда кто-то ещё оказывается в центре внимания.

Шаги Реддла по аудитории лёгкие, почти бесшумные.

— Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь об этом предмете. Защита — это не искусство ведения боя. Для этого в Хогвартсе существует Дуэльный клуб. Бой — лишь одна из вещей, от которых вам в конечном счёте может понадобиться защищаться.

Его высокая фигура проходит мимо парты Роуз — спина прямая, расслабленный разворот широких плеч. Даже коротко подстриженные волосы на затылке ложатся лёгкой волной.

— Успешная защита зачастую начинается задолго до того, как кто-либо достанет палочку.

Он смотрит на первый ряд, где больше десятка пар пытливых глаз следят за каждым его движением.

— Мисс Бёрк, если вам доведётся столкнуться с чем-то, чего вы никогда не видели, что вам следует делать?

— Эм…

— Идентифицировать, сэр? — охотно встревает девочка-рейвенкловка с кудрявыми волосами, подпрыгивающими от каждого движения. А затем краснеет как помидор, когда Реддл обращает на неё свой взгляд.

— Верно. А если не можете?

Рука Алана взлетает вверх.

— Оставить это что-то в покое?

— Возможно. Если оно вам позволит. Предположим, оно явно недружелюбно настроено и идёт вам навстречу. Что тогда?

— Отец говорит, если не уверен, что сможешь победить, то убегать не стыдно.

— Разумеется, мистер Бэдби. Если вам удастся убежать.

— Тогда нужно использовать магию и сражаться, профессор! — восклицает Флинн.

Реддл снова издаёт тихое мычание.

— В опасной ситуации ваша первая обязанность — понять, с чем вы имеете дело. Вторая — решить, какая реакция уместна. И только после этого вы можете действовать.

Он обходит первый ряд уже с другой стороны.

— Мы начнём с третьей части.

Останавливается. Оглядывает класс. В нескольких метрах от неё он кажется ещё выше.

— Приготовьте палочки.

Мгновенный нетерпеливый шорох со всех сторон заставляет Роуз нырнуть рукой в собственную сумку, висящую на спинке стула. Осознание настигает в тот же момент, как пальцы касаются матерчатого дна.

Палочки нет.

Потому что она её не взяла. Как и не брала ни на одно другое занятие на этой неделе. Всё ещё в длинной прямоугольной коробочке, она лежит на полке над кроватью. Ни разу не столкнувшись с необходимостью пользоваться палочкой на Зельеварении, Травологии или других прошедших занятиях, Роуз просто не подумала взять её с собой и сегодня.

Отличный способ произвести первое впечатление, Розамунд.

Дети вокруг держат палочки как любимые игрушки, с которыми им наконец дозволено играть. Флинн, гляди, вот-вот взорвётся от азарта.

— Встаньте.

Неуловимый жест правой рукой, и Роуз, поднимаясь на ноги с дурным предчувствием, впервые за весь урок видит в его бледных пальцах палочку. Все парты и стулья оживают — словно деревянные лошадки, они плавно отпрыгивают в стороны, теснясь у стен и освобождая пространство.

— Для того, чтобы уметь за себя постоять в столкновении с враждебным волшебником или волшебным существом, вам нужно научиться контролировать нечто намного более важное, чем умение зазубривать заклинания. Кто-то может сказать мне, что это?

Кудрявая ученица Рейвенкло поднимает руку ещё до того, как Реддл заканчивает вопрос. Он замечает, но не спрашивает её, скользя взглядом по лицам. Роуз очень надеется, что спрашивать будут не её, хотя ответ она, возможно, и знает.

— Мисс Кэмпбелл?

Слава Мерлину.

— Палочка, профессор?

— Верно. Что ещё?

— Э-э…

Рейвенкловка привстаёт на носочки. В этот раз Реддл кивает ей.

— Тело, профессор. Его тоже нужно уметь контролировать.

— Пять очков Рейвенкло. Ещё пять, если назовёте последнее и самое главное.

Девочка замолкает, хмурится. Роуз буквально слышит, как отчаянно искрит мыслительный процесс в её кудрявой голове.

— Я… я не уверена, сэр.

— Мистер Флинн?

Мальчишка, даже в свои юные годы довольно невысокий и коренастый, не может стоять неподвижно.

— Э-э… это…

Разум.

Кажется, он вот-вот сорвётся с места, взволнованная энергия в нём бурлит ещё ярче от того, что он не знает ответа. Взгляд Реддла снова обходит аудиторию, и Роуз приходится бороться с желанием опустить глаза, когда он останавливается на ней.

Это разум.

— Может, как его, разум? — выпаливает Флинн.

Взгляд Реддла движется дальше.

Роуз расслабляет плечи. Чего она вообще подняла их чуть ли не до ушей?

— Ещё пять очков Рейвенкло.

Профессор дёргает свою мантию, стягивая чёрную ткань с плеч, а затем небрежным движением палочки отбрасывает её на спинку преподавательского стула. На нём белая рубашка и угольно-серый жилет в тон брюкам.

— Разум, тело и палочка. Три вещи, которыми вы должны научиться управлять, если хотите, чтобы заклинание по-настоящему работало, защитное или иное. Вопреки распространённому мнению, беспалочковая магия — не наследственный дар и не доказательство гениальности отдельного волшебника. Это мастерство контроля над разумом и телом, которого можно достичь. Пусть и не каждому, — на этих словах Флинн явно вдохновлённо притоптывает, а профессор Реддл поднимает руку; рукав рубашки аккуратно закатан, в пальцах длинное древко слоновой кости, кончик которой светится изумрудно-зелёным. — Физическое усилие как таковое здесь не имеет большого значения. Палочка не станет лучше слушаться оттого, что вы сожмёте её крепче. Но она будет реагировать, и довольно плохо, на небрежную технику, неправильную позицию или рассеянный разум.

Он медленно, с намерением проводит палочкой по диагонали вниз. Поворачивает запястье — кончик палочки плавно взмывает обратно вверх.

— Кто-то узнаёт эти пассы?

— Левитационные чары! — ответ синхронно звучит из разных углов аудитории.

Реддл удостаивает правильный ответ сухим кивком, не глядя.

— При работе с палочкой основная нагрузка приходится на запястье. Локоть должен двигаться только тогда, когда этого требует амплитуда движения.

Он повторяет жест — такой же изящный и плавный. Зелёное свечение на кончике палочки отпечатывается у Роуз под веками.

— Вы должны вести палочку через всё движение. Не позволяйте запястью расслабиться и провиснуть на полпути. Начало и завершение важны так же, как-то, что происходит между ними.

Некоторые дети вокруг пытаются повторять за профессором, чьи-то лица серьёзны и сосредоточены, чьи-то неприкрыто лишены понимания. И все они хотят произвести на него впечатление. Всего за полчаса на его предмете Роуз может сказать уверенно одно: профессор Реддл заставляет людей слушать. И, что интереснее, побуждает их стремиться заслужить его одобрение.

— Ваши жесты могут не быть идентичны моим — и не должны. Но форма должна быть правильной.

Зелёное свечение гаснет. Профессор расслабляет руку, убирая другую в карман брюк.

— У нас осталось около четверти часа. Вы будете отрабатывать пассы левитационных чар, пока не сможете выполнить его, не задумываясь. Прошу не левитировать предметы или друг друга, работаем исключительно с техникой. Студенты, которые преуспеют сейчас, будут свободны от домашнего задания. Время пошло, — инструкция отскакивает от его губ чеканно, почти скучающе.

Все вокруг неё приходят в движение. Алан деловито избавляется от школьной мантии, подражая профессору.

Роуз топчется на месте, её рука, та, что должна держать палочку, сжимает воздух. Она привычно ловит мимолётные любопытные взгляды, но долго озираться никто не решается, косясь на Реддла, который неподвижной статуей следит за всеми. На его лице нейтральная наблюдательность.

Да уж, впечатлить его тебе точно удастся.

Его тёмный взгляд скользит мимо неё. Спотыкается. А затем возвращается.

Она чувствует, как щёки начинает подпекать от подступающего смущения — он направляется к ней. Его глаза не перестают следить за классом, и несколько раз он останавливается.

— С таким размахом, мистер Дэвис, на дуэли вы выдохнетесь через пару заклинаний. Нельзя позволять противнику произнести два заклинания, пока вы заканчиваете одно, — негромко говорит он ученику с Рейвенкло, опуская руки на его маленькие плечи, не позволяя руке с палочкой вновь разойтись во всю ширь. — Давно бывали в переулках Косой аллеи?

Большие круглые уши Дэвиса розовеют; он выглядит как провинившийся щенок, который натворил дел там, где не следовало, и бросает на Реддла быстрый хитрый взгляд раскосых глаз.

— Э-э… Только один раз, сэр. Друг попросил с ним сходить. Он боялся идти один, пришлось составить ему компанию. Сам бы я не пошёл, профессор. Родители говорят, что детям там не место.

— Ваши родители совершенно правы. Не место. По крайней мере, ещё живым, — невозмутимо соглашается Реддл, а лицо Дэвиса из виноватого становится озадаченно-испуганным. — А теперь представьте тот самый тесный переулок, в котором вы сопровождали вашего друга. Примерно столько места вам и нужно, чтобы ваши жесты были эффективными.

Профессор проходит мимо нескольких девочек из Хаффлпаффа, коротко одобрительно кивает. Поправляет чей-то слишком крепкий хват. Чей-то острый напряжённый локоть. Замечает плавное жестикулирование высокой, худой девчонки, и останавливается. Под его взглядом её рука на мгновение сбивается, прежде чем снова вернуться к текучему движению.

— Перехватите палочку за середину рукояти и попробуйте ещё раз, — говорит он.

Она слушается, ловко сдвигая пальцы ниже по искривлённому древку. На мгновение лицо профессора Реддла становится ещё более внимательным, прежде чем губы чуть приподнимаются в улыбке.

— Очень хорошо, — говорит он, двигаясь дальше. — Десять очков Хаффлпаффу.

Лицо девочки пунцовеет от радости.

Наконец, к её сожалению, Реддл останавливается перед Роуз. Так близко она в полной мере осознаёт, насколько нелепо он высок. Куда выше, чем Готтенбауэр. И, в отличие от неё, его рост, то, как он возвышается над Роуз, давит. Угнетает. Хочется отступить. Она заставляет себя стоять на месте.

— Мисс Кроули.

В спокойном голосе слышится намёк на вопрос. В её имени — требование объясниться. Она не может заставить себя смотреть ему в глаза дольше нескольких секунд.

— У меня нет палочки, сэр.

Он некоторое время смотрит на неё. Затем поднимает левую руку — крепкое запястье плотно облегает ремешок из странной кожи, поблёскивает круглый циферблат часов.

— У вас шесть минут.

Роуз моргает, непонимающе глядя на него снизу вверх. Вблизи его глаза оказываются самого тёмного оттенка коричневого из всех, какие она видела.

— Чтобы сходить за ней, мисс Кроули.