Дверь напротив (гет)

Как оказалось, у времени тоже был свой запах. Двадцать первый век пах не пылью бруклинских мостовых, не карболкой из медпункта и не горячим асфальтом лета сорок третьего, а чем-то стерильным и пластиковым. Стив Роджерс знал, что рано или поздно должен будет привыкнуть к нему. Время не отмотать назад, а два года — это два круга Земли вокруг Солнца, семьсот тридцать закатов, отгоревших над стеклянными иглами Манхэттена. Достаточно солидный срок, чтобы выучить наизусть расписание метро, названия новых стран и имена президентов. Теоретически — достаточный, чтобы перестать вздрагивать от звука захлопнувшейся двери, слишком похожего на выстрел.

Но знать и привыкнуть — совсем разные вещи, и разница между ними не меньше, чем между тем, чтобы прочитать про плавание в книге, и тем, чтобы и вправду удержаться на воде. По ночам, в кошмарах, он по-прежнему погружался в ледяную бездну, а город по-прежнему звучал как плохо настроенное радио — тысяча голосов и ни одного знакомого.

Он бродил по городу часами, без карты и без цели, пытаясь запомнить его и перенести на бумагу — детей, не знающих, кто такой Гитлер, стариков, которые были младше его, небо, пересечённое белыми росчерками самолётов, небо, с которого он когда-то упал в полной уверенности, что это прощание.

Иногда он останавливался у витрин с телевизорами и смотрел, как десять одинаковых экранов показывают одно и то же лицо, говорящее об одном и том же, и думал: вот так теперь выглядит пропаганда — не плакаты, а говорящие ящики с картинками.

Вместо дома у него была полупустая квартира в Бруклине, выданная Щитом, где из мебели были только кровать, стол и старый проигрыватель с радиоприёмником. Телевизор он покупать не стал, слишком уж рябило в глазах от мелькания разноцветных картинок.

Вместо дома у него была полупустая квартира в Бруклине, выданная Щитом: из мебели — только кровать, стол да старый проигрыватель с радиоприёмником. Телевизор он покупать не стал — слишком уж рябило в глазах от мелькания разноцветных картинок.

Он продолжал работать на Щит, потому что иначе пришлось бы самому придумывать, что делать со своими руками, если не спасать мир. Спасать мир Щит предлагал профессионально — с зарплатой и абонементом в тренажёрный зал. Стив не был уверен, насколько ему вообще нужен тренажёрный зал, но хоть какое-то занятие было лучше, чем никакого. К самому Щиту он так и не проникся симпатией. Слишком уж много там было людей, убежденных в своем праве управлять миром со спокойной уверенностью ребёнка, точно знающего, что когда-нибудь он сделает мир лучше. Доверять Фьюри после фальшивой комнаты казалось в принципе невозможным и он не доверял.

* * *

Время от времени Наташа с непринуждённостью кошки заводила с ним один и тот же разговор. Результат тоже оставался неизменным.

— Она работает в отделе связи. Умная. Смеётся, когда ты пытаешься пошутить, даже если там нет ничего смешного.

— Спасибо, Нат.

— Ты ведь не позвонишь.

— Я подумаю.

— Ты даже не подумаешь.

И она была права. Не то чтобы он имел что-то против этих девушек лично, но слишком уж было очевидно, что каждое его слово, сказанное рядом с ними, ляжет потом строчкой в отчёте на столе у Фьюри. А ещё была Пегги, которая умирала где-то в комнате с видом на парк, пока он оставался фотографией из учебника, вставленной в чужое время. Он не мог заставить себя навестить её, хотя знал, что должен, и знал, что от этого станет только хуже.

* * *

Тот вечер, когда он встретил Кейт, ничем не отличался от десятков других. Стив поднимался к себе по лестнице, а не на лифте, как всегда, когда у него была такая возможность, — тесная кабина лифта в последние годы вызывала у него слишком много неприятных воспоминаний. Незнакомая девушка открывала ключом дверь в соседнюю квартиру, ранее пустовавшую, и у неё явно не получалось.

— Вы мне не поможете? — спросила она, повернувшись к нему. — А то замок совсем разболтался, а я после смены на ногах не стою.

У неё было круглое личико, доброе и домашнее, и светлые волны слегка растрёпанных волос.

— Вы медсестра? — спросил он, пытаясь попасть ключом в скважину.

— Да, работаю тут в больнице, в паре кварталов отсюда, вот и переехала поближе. А мы с вами, значит, соседи. Я Кейт.

— Стив, приятно познакомиться, — представился он, и дверь наконец открылась.

— Моя мама была медсестрой, — добавил он зачем-то.

— Значит, вы понимаете, что такое вернуться со смены, — улыбнулась Кейт, и что-то в её лице смягчилось — или это ему только показалось в тусклом свете лестничной лампы. — Спасибо за помощь.

Она скрылась за дверью, а Стив пошёл к себе. Внутри у него было тепло и печально одновременно, как всегда бывало, когда он вспоминал мать. Сара Роджерс тоже возвращалась домой с руками, пахнущими карболкой и чужой болью, и садилась на край его кровати, слишком уставшая, чтобы снять туфли, прежде чем поцеловать его в лоб. А потом он подумал о круглом лице Кейт, о её голосе — низком и настоящем, слишком простом для мира, где всё вокруг было засекречено, зашифровано и спрятано за кодовыми именами.

Он включил радио и нашёл станцию ретро-музыки. Ему повезло попасть на старую песню, знакомую ещё по довоенным временам. Голос певицы плыл по комнате, как дым, как что-то забытое, но не потерянное окончательно.

За окном город продолжал сиять слишком яркими огнями и жить слишком чужой жизнью. Стив лёг на кровать не раздеваясь и впервые за долгое время не считал часы до рассвета, а просто позволил им идти — так, как позволяют идти воде в реке, зная, что рано или поздно она всё равно принесёт тебя туда, куда нужно, даже если ты сам ещё не знаешь, куда именно.

* * *

От Наташи это, конечно, не укрылось. Она замечала всё — таков был её дар и её проклятие: видеть людей насквозь задолго до того, как они увидят самих себя. Пожалуй, только с ней у него и получилось что-то вроде дружбы, хотя бы потому, что она даже не пыталась притворяться честной. В тот день шёл дождь, и она подвозила его домой.

Стив как раз выходил из машины, собираясь прощаться, когда на крыльцо вышла Кейт. На ней было лёгкое пальто, слишком тонкое для такой погоды, и она на секунду замерла на крыльце, словно раздумывая, стоит ли вообще выходить. Заметив Стива, она улыбнулась и помахала ему.

— Добрый вечер, — окликнула она, придерживая воротник у горла.

— Добрый вечер, Кейт, — ответил он и почувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются. — А вы куда в такую погоду?

— За молоком. Собираюсь делать пирог, а молоко испортилось. Я вам потом вечером принесу, у меня всегда выходит слишком много для одного.

Открыв зонт, она почти побежала к сверкающей огнями витрине круглосуточного магазина на углу. Стив проводил её взглядом, чувствуя что-то, чего сам пока не мог назвать.

Наташа вышла из машины и посмотрела на него с той особенной, чуть прищуренной улыбкой Чеширского кота, которая обычно не предвещала ничего хорошего.

— Значит, пирог принесёт.

— Нат, она просто соседка.

— Не будь дураком и пригласи её куда-нибудь. Неважно куда, она согласится. Да ещё и живёт рядом. Дай себе хотя бы шанс на нормальную жизнь.

Это слово упало в тихий шум дождя, как камешек в глубокий колодец. Нормальной жизнью были воскресные обеды, голоса детей за окном и чья-то голова на соседней подушке. Нормальной была жизнь, которую он потерял и которую, кажется, можно было попытаться вернуть.

* * *

Мысль, посаженная Наташей, пустила корни и теперь медленно, но неумолимо прорастала сквозь его одиночество. Когда он бывал дома, то ловил себя на том, что прислушивается к звукам на лестничной площадке: вот хлопнула дверь — Кейт ушла на утреннюю смену, вот зазвенели ключи — она вернулась. Он представлял, как она там, за своей дверью, сбрасывает туфли и включает телевизор, и как было бы хорошо просто прийти туда и сесть рядом. Он думал о том, что Кейт не имеет отношения к Щиту и не связана с Фьюри — и это качество в ней было самым прекрасным.

Возможно, именно этого ему и не хватало. Не великой миссии, не очередного сражения, а кого-то, кто напомнит ему, что жизнь — это не только война. Возможно, тогда он сможет привыкнуть. Возможно, тогда этот мир перестанет быть чужим.

Однажды он всё-таки решился. Не было ни цветов, ни конфет, ни парадной одежды. Он просто подошёл к её двери, собираясь постучать.

И остановился.

Его рука замерла в воздухе, не дойдя до двери, словно встретив невидимую стену. В ушах внезапно зазвучал голос — такой, каким он слышал его в последний раз, сквозь треск помех по радиосвязи, сквозь пелену слёз, которые он не мог пролить. "Я танцевала бы с тобой, Стив. Мы бы танцевали всю ночь". Она всё ещё ждала его. Она была там, в этом городе, в каком-нибудь доме престарелых, окружённая фотографиями и воспоминаниями, и каждая минута её жизни утекала, как песок в часах, которые он боялся перевернуть. Как он мог постучаться в чужую дверь, если так и не набрался смелости прийти к ней? Не было ли изменой — стоять здесь, у этой двери, думая о тепле чужого окна, пока Пегги ждала его в другом месте, в другом времени, к которому он тоже принадлежал?

А потом пришла вторая мысль, ещё более острая и неприятная. Хотел ли он Кейт — вот эту конкретную девушку с усталой улыбкой и пригоревшими пирогами, — или он хотел просто нормальности, любого тёплого окна, любого человека, который согласился бы стать якорем для него в мире, слишком быстром и слишком чужом? Может быть, он просто стремился к тому, что она несла в себе, — к простой жизни и обычным отношениям?

Его тень на стене коридора дрогнула. Рука опустилась. Он стоял перед дверью, чувствуя себя дураком, чувствуя себя трусом, чувствуя себя человеком, который разучился делать простые вещи: стучать, улыбаться, верить. За дверью было слышно, как тихо играет радио — какая-то старая джазовая мелодия, почти заглушённая шумом дождя за окном. Она была там, эта девушка, в двух шагах от него, в двух шагах от мира, где можно было бы просто быть. Но эти два шага казались длиннее, чем путь от Бруклина до Берлина.

Стив развернулся и медленно, очень медленно пошёл к своей двери. У себя он сел на край кровати и достал из ящика стола компас с фотографией, где Пегги не смотрела в камеру, потому что, когда её делали, она смотрела на него, смеясь чему-то, что он сказал секунду назад и уже не мог вспомнить. Он долго смотрел на эту фотографию, на застывший смех, который никогда больше не повторится именно так, именно с этим светом в глазах.

Завтра, — подумал он. — Завтра я поеду к ней. Не потому что от этого станет лучше — станет только хуже, он знал это точно, — а потому, что по-другому просто нельзя. А ещё завтра он снова пойдёт в Щит, снова будет слушать Наташины шутки, снова будет притворяться, что два года — достаточный срок, чтобы забыть.