Любовь, которая сильнее смерти (гет)

Интервью подходило к концу. Девушка в углу экрана белозубо улыбнулась. На лицо она была миловидная, носила модные очки в темной оправе и длинную челку. И, видимо, образ интеллектуалки из соседнего двора пользовался популярностью, количество подписчиков на ее канале недавно перевалило за полмиллиона.

— Айрис, может, раскроешь секрет, как написать двадцать пять книг и не устать от своих героев?

Центр экрана занимало лицо в совиной маске, мастерски сделанной из настоящих перьев. Тяжелый темный клюв бросал тень на рот и маленький подбородок. Русые волосы волнами спускались на черную блузку с высоким воротом, зашнурованную серебристой лентой. Айрис нравилось видеть себя со стороны, так было проще собраться и не промахать то впечатление, которое нужно произвести на публику. Маска лишь провоцировала зрителей быть внимательнее к каждому движению, к любому проблеску эмоций в глазах. Как-то на одном форуме люди десять страниц обсуждали, почему она посмотрела вверх перед тем, как ответить на вопрос: желала ли Айви смерти Морморту.

Выдержав задумчивую паузу, Айрис расслабила плечи и промурлыкала:

— Мои книги — это прежде всего книги о любви, разве от настоящей любви можно устать?

— Твои фанаты с нетерпением ждут продолжения, так что, полагаю, ответ «нет». Поговорим о твоей знаменитой черной книге. Ты упоминала, что она оказалась у тебя под рукой, когда тебе на ум пришел рецепт воскрешающего зелья, с которого и началась вся сага. Ты его туда записала. Но ты никогда не рассказывала, откуда взялась милая традиция просить читателей и коллег оставить там автограф.

— Не у каждой традиции есть интересная история. Мне просто показалось, что будет приятно сохранить память о близких мне по духу людях.

— Сколько у тебя уже этих черных книжек? Говорят, каждый раз ты переписываешь рецепт зелья на первую страницу.

Девушка улыбнулась, Айрис чуть наклонила голову, чтобы зрители могли зацепиться за краешек улыбки, выступающей из тени клюва.

— Мне нравится поддерживать легенду, что это одна и та же бесконечная книга.

— Да, ты любишь создавать вокруг себя таинственность. Можно при встрече оставить автограф в твоей бесконечной книге?

— Конечно, буду рада.

— Айрис, спасибо за такое искреннее и теплое интервью, — девушка заторопилась, будто боялась, что писательница оставит последнее слово за собой. — Счастлива познакомиться с тобой после почти трех десятков обзоров на твои книги... Не всегда хвалебных, но...

Она хмыкнула. Айрис поддержала ее смешок и небрежно вставила:

— Честная правда лучше сладкой лжи. Так говорила моя бабушка.

— Ты ничего не рассказываешь о семье. Твоя скрытность искушает меня записать еще одно интервью, часов на пять. Мы увидим тебя когда-нибудь без маски?

— Боюсь, нет, — она покачала головой, подкрепляя легкомысленный тон. — Я уже указала в завещании, чтобы меня похоронили в закрытом гробу.

— Загадочная Айрис Блу. Сегодня мы обсудили новый роман «Шипы теней» и творческий путь от онлайн-автора к писательнице с миллионными тиражами. Путь через скандалы и требования запрета. Кстати, я делала отдельное видео про то, как со временем менялся к лучшему твой писательский уровень. Но еще в первой книге меня поразило то, как трогательно ты описала боль Айви от потери любимого. Меня пробрало до слез.

— Спасибо, Мира, — Айрис чувствовала, что голос сейчас подведет. На остатках сил она вытащила улыбку и еще пару необходимых фраз. — Если любовь настоящая, то и боль будет настоящей. Но не будем заканчивать на грустной ноте. Спасибо тебе за интересные вопросы, буду ждать обзора «Шипов теней».

Айрис выслушала прощальные слова блогерки, прервала трансляцию и закрыла все программы. Ей надолго запомнился провал премьера, который лишился поста, потому что забыл о включенном микрофоне. И лишь когда заставка ноута погасла, она сорвала маску. Откинувшись на спинку стула, автор лучшей молодежной серии по версии читателей «Гудридс» на выдохе простонала ругательство. Долго. Протяжно. Потом обмахнула маской мокрое лицо. Оттолкнувшись ногой, покачалась на стуле, вдавливая плечи в спинку и выгибая позвоночник.

Ножки со стуком стали встали обратно на пол. Айрис расшнуровала ворот и стягивала блузку. Синтетика отставала неохотно, будто вторая кожа, поэтому, справившись, она с наслаждением швырнула ее в угол. И хотя Айрис осталась в кружевных розовых трусах и сиреневом лифчике, легче не стало. Духоту с себя было не снять. Сломавшийся кондей висел под потолком бесполезной уродливой железякой. Бросив в его сторону проклятие, Айрис выключила подсветку и заставила себя встать. На секунду ей показалось, что потная задница не отклеится от кресла. Нет, за работу она сегодня точно не сядет.

Окна по всем заветам сохранения прохлады были зашторены, но в ванной жалюзи заклинило в полузакрытом положении. Снаружи ничего не изменилось: вместо неба какое-то белесое марево и серый свет. Хотелось бы верить, что эта хмарь предвещает грозу, которая сметет зной в море. А пока даже плитка под босыми ногами была теплой и липкой. Айрис умылась. Ее большие карие глаза оценивающе вгляделись в отражение красного, немного припухшего лица. Она разгладила складку между бровями, помяла щеки. Жара никого не красит, а так она еще ничего, спасибо магическим отварам и магловской пластике. Конечно, двадцатилетняя Мира обставит ее всухую, но, как ведь говорят, вся красота в глазах смотрящего. Айрис облизнула пересохшие губы и взяла с полочки под зеркалом резинку, закрученную, как телефонный провод, собрала волосы на затылке. Шее стало прохладнее.

Лифчик промок насквозь, спускаясь по винтовой лестнице, она думала, а не сбросить ли его прямо сейчас, грудь-то у нее не обвисла. Но потом все мысли захватил образ пластиковой бутылки с холодной водой. Айрис щелкнула выключателем, разогнав тени по углам кухни, выдержанной в светло-голубом цвете. От бока холодильника исходил жар, хоть бы и этот паршивец не сломался. Айрис схватила с полки бутылку негазированной минералки и одним глотком выпила половину, оживая от одной лишь близости к прекрасным четырем градусам Цельсия. Но миг счастья был краток. Датчик начал нервно пищать. Она взяла еще одну бутылку и захлопнула дверцу. Когда на стекле появился конденсат, размазала холодные капли по лицу. Ощущение перехваченной в торопях прохлады уже растаяло.

В своем жилье она бы не пожалела денег на солнцезащитные шторы и эту навороченную систему охлаждения воздуха, но секреты все время гнали ее с места на место. Вообще-то у дома был подвал, Айрис всегда выбирала дома с подвалами, вот только одной там было страшно.

Вторую бутылку она пила не спеша, отвлекаясь на разные мысли. Самый главный вопрос был: как убить время до вечера? Понятно, сейчас она примет душ, а дальше? Поругаться с мудаками, которые отказывались приехать и посмотреть кондей, или с другими мудаками, которые уже трижды откладывали доставку ее мобильного «Майдиа». Надо бы написать пост, пообщаться с фанатами, обсудить жару. Посочувствовать, отнестись к ситуации с юмором. Для некоторых она почти стала второй мамой, они грустят и волнуются, если она пропадает. И она хотела бы их порадовать, но чувствовала, что не справится. Все свое дружелюбие она истратила на Миру Книжную Охоту, чтоб той провалиться. Хотя нет... Айрис могла поставить сотку, что Мира тоже мечтает издаваться. Так что пусть лучше девочка прославится, а вместе с успехом хлебнет свою долю критики, лицемерия и мелких гадостей.

Вода закончилась. Айрис сграбастала одной ладонью бутылки и сунула в отдельную мусорку для стекла, крышки отправились в свой собственный контейнер. Вопрос: «Что дальше?» — так и висел в голове.

А может, зайти с левого акка и с кем-нибудь посраться, сбросить раздражение на жару, на сломанный кондей, на доставку с их отговорками, на двуличных обзорщиков. Нет, не хотелось терять остатки веры в человечество и в свою собственную человечность. Тогда в чатик к подружкам. Они начинали писательскую карьеру плюс-минус в одно и то же время, но в последние годы общение начинало тяготить Айрис. Ее образ жизни все больше не совпадал с образом жизни пятидесятилетних подруг, пусть творческих и богемных. И чем дальше, тем ощутимее был разрыв. «Ладно, — сказала она себе, — не юли. Ты просто хочешь развалиться на веранде, включить переносной вентилятор и деградировать в телефон, залипая на видео с пушистиками». А почему, собственно, нет? Она потыкала свой живот, ну вот всего пара недель без тренировок, и мышцы будто бы стали дрябловаты. Хорошо хоть из-за жары она почти ничего не ела.

Звонок в дверь заставил встрепенуться всем телом. Неужели привезли ее кондиционер? Айрис сдернула со спинки стула темно-розовую тунику в черный горошек. Попыталась скользнуть в нее одним движением, но ткань липла к коже. В общем, напялила, расправила и поспешила к двери, примеряя самую лучшую улыбку, предназначенную ребятам, которые сделали ее счастливой. Но за дверью ждали не парни в бейсболках с логотипом доставки, а ее прошлое. Оно все-таки настигло Айрис Блэк.

— Здравствуй, Лаванда.

Рон изменился сильнее, чем она, впрочем чужое старение всегда заметнее. Рыжий потускнел, залысины вгрызались в сухие на вид волосы. Бывший однокурсник пытался отрастить бородку, но пока она была жалкой и нелепой, как у юнца. Еще он располнел, и в добавок был в мантии на размер меньше. Бежевой мантии. О, всемогущая магия, где была его жена? Рон тоже глядел во все глаза, но Лаванда-Айрис была уверена, что произвела на него совершенно противоположное впечатление.

— Пригласишь в дом?

— А разве ты не с ордером или как оно у вас называется?

— Повестка, но нет, я здесь не для того, чтобы доставить тебя в Министерство.

— Но из-за моих книг.

Лаванда отступила, распахивая дверь пошире.

— Проходи, сядем в кухне, там немного прохладнее.

Хотя ему-то без разницы, на мантию все равно наложены чары. На это бежевое уродство. Закрыв дверь, Лаванда закатила глаза, патетично жалея о коррекции зрения.

В кухне она села за круглый стол, чуть сдвинув в сторону вазу с белыми и розовыми сухоцветами, чтобы лучше видеть Рона, который встал у холодильника. Видимо, хотел смотреть сверху вниз, а заодно в случае чего перегородить ей проход. Подписчицы обругали бы ее за легкомыслие: она пустила в дом мужчину, которого не видела годами. Кто может сказать, с какими намереньями он явился? Но и у нее было преимущество: Рон не думал, что она может его убить, а она знала, что может. Нож лежал прямо под рукой. Палочкой было бы сподручнее и чище, она могла бы призвать ее за несколько секунд. Да вот временное разрешение на использование магии Лаванда не получила, поленившись возиться с местной бюрократией. Ладно, зато эффект неожиданности будет больше, аврорам непривычно, когда на них нападают с кухонным ножом.

Крутить в голове мысли было все равно что крутить обруч, и то, и другое она могла делать бесконечно долго, так что Рону пришлось начинать первым. Он вытащил из кармана книгу и, кинув на стол, толкнул к ней. На обложке была обнимающаяся парочка: светловолосая девушка и высокий рыжий парень. Такие похожие и в то же время не похожие на свои прототипы. Лаванда полюбовалась рисовкой, ей всегда нравились арты Джосслин Фейт, и она чуть ли не прыгала до потолка, когда ей сообщили, кто будет иллюстрировать коллекционное переиздание.

Рон снова тянул паузу. Ладони опять были влажными. Лаванда вытерла бы их об тунику, и пусть ее жест толкуют как признак нервозности. Но спасения от липкого ощущения не было. Она вся взмокла, крупные, будто склизкие капли пота катились по спине. Она все больше злилась. Значит, магия защищает Рона от жары. Ничего, сейчас этот самоуверенный индюк почувствует себя пирожком в горячей духовке. Лаванда отодвинула второй стул и закинула туда голые ноги. Она не была в магической Британии лет десять, но сомневалась, что ведьмы повально начали носить мини. Положила локоть на спинку, так что грудь приподнялась, проступая под тонкой тканью. Жаль, что у туники не было выреза. Картинно утерла лоб и помахала ладонью, покусывая пухлую губу. Рон сглотнул.

— Ты знала, что в Министерстве появился отдел, специально отслеживающий магловскую литературу на предмет совпадений с нашим миром?

— Я никогда не писала ничего такого, что могло бы навести маглов на наш мир.

— Сара Тернер найдет основания, чтобы затребовать процедуру изъятия.

— Тернер из Равенкло? Помню, она все время ходила с такими толстыми книгами, у которых одно название на полстраницы. Как получилось, что она теперь читает ромэнтези?

— Семейные обстоятельства, — буркнул Рон.

Лаванда сделала в памяти зарубку расспросить об этом в письме к матери или к сестре.

— Не прожигай меня взглядом, Ронни, мы взрослые люди и оба понимаем, что твои угрозы — это все равно что проклятия от магла. Какие основания вы нашли? Волшебные школы, палочки, зелья, сумасшедшие злодеи и тайные ордена есть в куче книг. Меня вообще любят критиковать за вторичность.

— Те книги тоже написали ведьмы?

— Одна из моих коллег по перу всегда смотрит так, будто пытается сглазить. Так что все возможно. Но если вы попытаетесь привлечь меня за нарушение Статута, я быстро найду адвоката, который не оставит от обвинений камня на камне. Да ты сам понимаешь, что невозможно вот так взять и стереть что-то из памяти миллионов людей из десятков разных стран. Да вы даже из Сети не сможете убрать мои книги. Впрочем, я тоже не смогу. Но ведь дело не в Статуте, это все личное.

— Да, — Рона качнуло вперед, казалось, он сейчас врежет кулаком по столу. — Это личное. Ты впихнула моего мертвого брата в грошовый любовный романчик. У тебя нет права трогать Фреда. Нет права использовать для своих недотраханных фантазий. Нет права выдумывать ему жизнь. Ты никто.

Лаванда сбросила ноги со стула, выпрямилась, ставя локти на стол и вжимая сцепленные пальцы в грудину, будто затыкая дыру.

— Не смей говорить, что я никто, — злость сдавила горло. Злость и старая непроходящая боль. Ведьма заговорила, скорее заскрежетала сквозь зубы. — Я Фреду не никто. Летом перед седьмым курсом я зашла в их магазин. Не знала, куда деть время. Мы разговорились о всяком разном. Было много клиентов, он отходил к ним, но возвращался ко мне. Джордж даже начал подшучивать, а Фред его приструнил. Я знала, что веду себя как навязчивая дурочка, но уйти не могла. Мне никогда еще не было так... так хорошо. Я приходила еще, потом началась школа, и мы переписывались обо всем. Кроме войны. Я твердила себе не надеяться, тогда два года разницы были пропастью. Он был взрослым парнем со своим магазином, а я школьницей. Зачем о чем-то мечтать, если скоро он опомнится, поймет, кто ему нужен, и забудет обо мне? Я ведь через это уже проходила. Но насчет Фреда я ошибалась. С ним все было по-другому. Он особенный, удивительный, самый лучший. Единственный. Хотя так говорить о близнеце, наверно, глупо.

Лаванда вдохнула лишь для того, чтобы сразу прерывисто выдохнуть. Горло сжималось, голос истончился до тоненького, едва шепчущего ручейка.

— Я всегда была просто милой и немного легкомысленной, и всех вокруг это устраивало. Меня тоже. Я думала, быть умной скучно. Быть умной тогда означало быть кем-то вроде Гермионы или профессора Макгонагалл. Следить, чтобы все соблюдали правила, носить скучную одежду, сидеть за книгами, пока за стенами проходит настоящая жизнь. Но Фред показал мне, что быть умной — это весело, что не все учебники нудные, что некоторые могут прятать за мрачными обложками настоящие чудеса. Ему бы стать учителем, его уроки любили бы даже последние лодыри и тупицы. С ним я по-другому посмотрела на себя, поняла, что у меня есть убеждения, что я хочу их отстаивать. Моя семья не интересовалась политикой, считали, что Упивающиеся перегибают палку, но в целом они за наш мир. Я думала по-другому, но у меня никогда бы не хватило духа действовать, если бы с ним я не увидела себя кем-то большим. Наши встречи были редкими и краткими. Когда мы виделись перед... виделись в... тот раз, мы поцеловались. Он взял с меня слово, что я буду осторожной, что я выживу. Я должна выжить, потому что потом, когда все кончится, он устроит мне самое бомбическое романтическое свидание на свете.

Теперь сводило не только горло, но и мышцы лица. В груди колом стояла тупая боль.

— Дай воды.

Взгляд Рона заметался по кухне.

— В холодильнике за... за спиной.

Он достал бутылку, открутил крышку, поднес к ее рту. Лаванда пила, чуть ли не захлебываясь. Пролила на тунику. Рон принес еще одну бутылку.

— Я сдержала слово. Но когда я очнулась в больнице, то очнулась в пустоту. Я часто думала, что если бы тоже взяла с него обещание не умирать? Показала, как он для меня важен, что я без него не могу. Но прошлое не изменишь.

— Я не дочитал твою книгу, бросил где-то на сотой странице.

— Я так плохо пишу? — она хмыкнула и надавила на закрытые глаза.

— Нет, не плохо. Прости, что назвал твои книги грошовыми романчиками.

— Ничего страшного, за эти годы на меня лились сотни комментов, где мои книги называли и похуже.

— Зачем ты их читаешь?

— Наращиваю толстую шкуру. В интернете без этого никак.

— Интернет, — произнес Рон неуверенно, будто слово было как минимум раза в два длиннее и с кучей заковыристых буквосочетаний. — У нас о нем много говорят. Теперь, если маглы видят что-то любопытное, то сразу несут туда, информация публикуется намного быстрее, чем в бумажной газете. И непонятно, как ее убрать.

— Никак, — Лаванда усмехнулась с ноткой превосходства. — Интернет — это гидра, отрубаешь одну голову, вырастает две. Но... любопытно было бы глянуть, как маги в нем осваиваются. Малфои постят сториз в «* * *

грам», Полумна на «Ютьюбе» учит маглов искать мозгошмыгов, Скиттер словесно распинает оппонентов в «Тредс».

— Я не понял половину из того, что ты сказала, — Рон улыбнулся, как мальчик, которому объясняют девчачью игру. — Ты когда была дома?

Слово «дом» для Лаванды давно носило чисто утилитарный характер, краткое обозначение очередного арендованного на несколько месяцев жилья. А вот Рон произносил его с теплотой.

— Не помню точно, лет одиннадцать назад или даже двенадцать. Да, двенадцать... Я тогда собиралась корректировать зрение. Посадила глаза за компом. И выбирала между целительством и лазером. Лазер оказался дешевле, да и процедура короче. Три дня нервов, десять минут операции. Минус слой сетчатки, и прощай, линзы. Во всяком случае, пока дальнозоркость не усилится.

— Знаешь, у нас для таких, как ты, уже есть название. Собиратели вишенок. Потому что вы стараетесь ухватить самые лакомые кусочки из обоих миров, как вишенки с пирожных.

Здесь бы ей рассмеяться, но тело будто забыло, как это делается. Лаванда потянулась за бутылкой воды. У нее было такое ощущение, будто она потными ладонями погладила пушистого кота. Она провела пальцами по бокам запотевшей бутылки. Не помогло.

— Как тебе живется у маглов? — спросил Рон вроде бы с участием.

— Сейчас скорее помирается, — она вздохнула и продолжила своим любимым тоном жизнерадостной веселушки, — от жары. Они все время называют ее аномальной. Но эта печка повторяется уже каждое лето, разве это аномалия? И доставка где-то посеяла мой переносной кондей. Уже пятый день уточняют статус. Но если эти козлы завтра его не привезут, я им накатаю отрицательные отзывы с трех профилей.

— Я будто говорю с человеком из другого мира, — проворчал Рон.

— Ты и говоришь.

— Мне больно было читать твою книгу, поэтому я ее бросил.

Даже если Рон специально отвлекал ее пустым трепом, то он просчитался. Лаванде как раз хватило времени успокоиться и собраться, но она глуповато моргнула, изображая замешательство.

— Но один кусок я перечитал несколько раз. Про встречу на кладбище, когда женщина дает тебе книгу с рецептом зелья для воскрешения мертвых. Я показывал его нашим алхимикам, они сказали, это полная чушь, сочетание несочетаемого.

— Да, в зельях я была не сильна.

— Или ты переврала рецепт в своей книге. Во всяком случае, в твоем холодильнике стоит бузинная вода. И слезы русалки.

— А в шкафах есть шиповник, душица и зверобой. Я завариваю с ними чай. Рецепт своего зелья я собирала из того, что попалось мне на глаза. Не удивляйся, писатели часто так делают. Ищут вдохновение под боком.

— Слезы русалки ты тоже добавляешь в чай, как и бузину?

— Слезы убирают мешки под глазами, бузиной хорошо мыть волосы. Мне надо заботиться о своей внешности, я ведь публичная персона.

— Ты всегда появляешься на публике в маске.

— Красота — это не только про одобрение окружающих. Красота — это часть самоощущения, — Лаванда позволила себе поучительный тон. — Я уверена, что я красивая, и это мне помогает.

— Ты уводишь разговор в сторону, — Рон насупил брови.

— Всего лишь даю тебе время собрать смелость в кулак, чтобы задать тот вопрос, ради которого ты пришел. Считай, ответная услуга за то, что не дожимал меня, пока я заталкивала прошлое на задворки памяти.

Рон дернулся, ее слова уязвили его самолюбие. И отлично. Они наконец закончат плясать вокруг да около.

— Фред жив?

Лаванда поняла силу слов еще до того, как стала писательницей. И давным-давно взяла за правило говорить так, будто ее испытывают Зельем правды.

— Фред погиб второго мая девяносто восьмого. Выжила я и создала свой мир. Мир, в котором мы вместе. И счастливы вопреки всему. Скажешь, что мне нужно к целителю-мозгоправу?

— Джорджу целители не помогли, — Рон опустил взгляд, его руки беспомощно повисли по бокам. Его боль закрыла от Лаванды все неважное: его самоуверенность, зашоренность, брюзгливость и уродскую бежевую мантию. — Он мечется между двумя личностями. Когда он Фред, то почти нормален. Может работать, общаться, выходить в люди, а потом его снова переключает на Джорджа и он идет вразнос, но вредит в основном себе. Так что мы стараемся даже думать о нем как о Фреде. Я будто потерял на войне их обоих.

— Хочешь, я поговорю с ним о Фреде?

Лаванда предложила от сердца. Ее душа всегда искала добрые дела. Она помогала и приютам для животных и больным детям и своим фанатам, попавшим в беду. Естественно, предварительно все проверяя. Добрый человек не может позволить себе быть глупым. Хейтеры шипели, что она старается ради имиджа. Она сама часто пинала себя за то, что помогает не ради нуждающихся, а чтобы сохранить остатки души. Но если бы Рон ответил «да», она бы попробовала вернуть Джорджу брата. Он сказал:

— Зачем? Да и кто знает, как он отреагирует. С ним разговаривать — все равно что варить взрывающиеся зелье.

Лаванда утерла глаза. Вот и раскисла, у нее всегда слезы близко. Она и от сопливых историй с «Реддита» рыдает в три ручья. Мягкосердечная.

— Мы посчитали убитых и раненых. Оценили разрушения, — она надавила на грудь. — Но кто может оценить все, что не создали погибшие, кто может пересчитать, сколько детей не родилось?

Она хотела подарить Айви и Фреду ребенка, но как только садилась за ноут, то просто цепенела. Голова была абсолютно пустой. И она писала очередные приключения с погонями, драками, интригами и непременным счастливым концом.

— Значит, все — выдумка?

— Любовь не выдумка, остальное... — Лаванда положила руки на стол и уставилась на длинные ногти с серебристыми бабочками, так будто впервые заметила. — Основа любого воскрешения чужая жизнь. Можешь представить, как я добываю кровь для зелья? Ты же помнишь, я ее до ужаса боюсь. Да и если бы я ходила резать людей, то подобрала бы другой маникюр.

Рон приподнял уголки губ.

— Ну что устроить тебе экскурсию по дому? Я покажу все от подвала до чердака. Потом мы спустимся вниз, я угощу тебя испанским вином, ты угостишь меня Веритасерумом.

— Нет, я тебе верю.

— Тогда давай просто выпьем вина и поговорим.

— Не могу. Обещал сыграть с племянниками в квиддич.

— Повезло, что у вас такая большая семья.

— Да, без семьи справляться трудно. Ты, если будешь в Англии, приходи к нам. Вспомним Фреда. Мама будет рада, что он успел полюбить и побыть любимым.

По его глазам Лаванда видела, что он больше не прозревает ее ни в воскрешении мертвых, ни в краже чужой жизненной силы. Она победила, но чувствовала себя проигравшей.

— Спасибо, если смогу, приеду.

* * *

Разговор разбил ее на осколки, и было очень соблазнительно позволить жаре расплавить эти осколки без остатка, но в дверь позвонили. Лаванде все-таки привезли ее кондиционер. С настройками «Майдиа» она провозилась до вечера. И теперь могла поклясться небом и звездами, что самый сладостный звук на свете — это не перезвон крыльев фей, это легкий шелест, с которым струя холодного воздуха вторгается в перегретую кухню. Снаружи тоже посвежело, и Лаванда смогла немного проветрить остальные комнаты. Но ветерок был слабым, едва ощутимым, так что после душа она опять рассекала пол дому в кружевных трусах и лифчике, только трусы были черными, а лифчик бирюзовым. Она зашла в кабинет, захватила черную книжицу и спустилась в кухню.

По коже пробежала приятная дрожь. Ведьма постояла у кондиционера. Пот высыхал, голова немного кружилась от удовольствия. Пришлось напомнить себе, что ей уже не шестнадцать. Надо беречься от простуды. Лаванда пошла к плите. Включила подсветку. Мельком взглянула на окно, занавески были плотно задернуты. Наполнила бузинной водой большую бронзовую джезву. Чем не замена котла? Пока джезва закипала на черной глади электрической варочной панели, Лаванда доставала из шкафчиков и расставляла по порядку все нужные ингредиенты. Скорее всего, с тем же успехом она могла бы бросать их в воду как попало, но так ей было спокойнее.

Она, правда, подредактировала свою историю. На кладбище она встретила скорее нелюдь, чем женщину, но у той были детеныши, темные книги, прижавшиеся к ране на сером, будто скрученном из тряпок теле. Лаванда заключила сделку. Она взяла одного детеныша и обещала кормить до тех пор,пока книга будет отдавать часть своей силы Фреду. Способ воскрешения Браун должна была придумать сама, и она почему-то придумала зелье. Может, ей запали в душу слова про «околдовывать разум и останавливать смерть».

Она деловито отмерила зверобой, потыкала, убавляя конфорку до двойки. Помешала. Потом пришла очередь трех слезинок русалки.

Она не солгала, крови она до сих пор боялась. Нет, она никогда не убивала, но опаивала разных людей и воровала у них немного крови. Истории она начала сочинять, чтобы унять тряску перед выходом на охоту. Потом были публикации в Сети, первые комментарии, первые обидные комментарии, отправка рукописи, договор, тяжесть собственной книги в руках. И озарение: а вдруг жизненную силу можно добывать не только через кровь. С тех пор черная книга сопровождала ее на все встречи.

Ведьма сыпанула тертый шоколад и бросила сверху лепестки розы, перемешала. Последними в темно-коричневую жидкость упали три ягоды шиповника и три ягоды боярышника.

Лаванда вытащила керамическую фляжку с широким горлышком. Когда зелье будет готово, она пойдет к пещерам, если выбирать между пещерой и подвалом, пещеры лучше, разбудит Фреда. Они прогуляются к морю, сядут на песок напротив лунной дорожки. Издалека они легко сойдут за обычную парочку. А если заплутавшая гроза все-таки нагрянет, не страшно. Останутся в пещере, будут слушать гром и ливень. Теплый свет фонарика создаст уют, тени столпятся вокруг, будто защитный круг.

Фред, конечно, изменился. Его смех не такой живой, ум иногда путается и будто ускользает куда-то, движениям не хватает проворства, но он по-прежнему смотрит на нее с любовью.

Что ж, любовь, которая сильнее смерти, не бывает красивой. Ее зубы — железо, ее лицо обезображено шрамами, ее пальцы заканчиваются острыми когтями, ее волосы шевелятся, как черви, а вместо души у нее отчаяние. Но она все еще не так страшна, как одиночество.

Лаванда открыла книгу, одна из страниц легко отделилась. Ведьма держала ее над паром, пока на поверхности не выступили черные с серебристым отливом капли. С робкой девичьей улыбкой она наклонила лист, и жизненная сила потекла в зелье. За окном пророкотал гром. Заплутавшая гроза все же нашла дорогу.