Не так много (гет)

Гермиона пришла в себя от того, что кто-то приподнял её голову и влил в рот жидкость, отдающую анисом и горькой корой. Глотать не хотелось, но инстинкт сработал быстрее разума, и зелье провалилось в горло ледяным комком. Боль в боку, ещё секунду назад пульсирующая и острая, начала отступать.

— Не дёргайся, — произнёс голос над ухом. — Это кроветворное. Ты потеряла прилично.

Она разлепила веки. Над ней склонился Теодор Нотт — бледный, с перепачканными в саже пальцами, сбитой набок мантией и абсолютно спокойным лицом, какое бывает у людей, которые уже перестали бояться. В одной руке он держал пустой пузырёк, в другой — её запястье, считая пульс. За его спиной догорала дверь, и сквозь едкий дым было видно, как рушатся стропила Выручай-комнаты.

Она не помнила, как он здесь оказался. Последнее, что отпечаталось в памяти, — вспышка заклинания из палочки Крэбба, крик Гарри и острая балка, летящая прямо на неё.

— Нотт? — прохрипела она, пытаясь сесть. Тео придержал её за плечо и качнул головой. — Ты что здесь делаешь? Ты... на чьей ты стороне?

— На своей, — ответил он коротко. — Как обычно. Не дёргайся, говорю. Балка задела тебя по касательной, но кровь шла сильно. Если бы не зелье...

— Ты меня вытащил?

— Я проходил мимо, — он отпустил её запястье и отодвинулся, давая ей пространство. — Услышал крик. Увидел, что балка придавила тебя. Решил, что глупо дать тебе сдохнуть сейчас, когда Поттер уже ушёл добивать Волдеморта.

Гермиона огляделась. Они сидели в коридоре седьмого этажа, у стены напротив гобелена с троллями. Выручай-комната ещё дымилась, но уже не горела — то ли выгорело всё, то ли кто-то успел наложить заклинания. Рядом на полу лежал раскрытый саквояж, а в нём — ряды пузырьков, аккуратно подписанных и рассортированных.

— Ты шёл в бой с саквояжем зелий? — спросила она хрипло.

— Я не шёл в бой. Я эвакуировал младшекурсников из подземелий. Слизеринцев выставили из замка, как только началась пальба, — он говорил ровно, но в голосе сквозило что-то, похожее на старую, устоявшуюся горечь. — МакГонагалл велела нам убираться. Я выводил их через чёрный ход, а когда последний прошёл, услышал грохот сверху и поднялся посмотреть. Думал — может, наши сдуру полезли в драку и им нужна помощь. А нашёл тебя.

Гермиона смотрела на него и не знала, что сказать. Всё, что она знала о Теодоре Нотте, умещалось в две строчки: слизеринец, тихий, сын Пожирателя Смерти. А теперь перед ней сидел человек, который вытаскивал детей из-под огня и таскал с собой не боевые амулеты, а зелья, и это были не яды.

— Твой отец... — начала она.

— Надеюсь, сейчас в Большом зале, — оборвал он жёстко. — Связанный или мёртвый, мне всё равно. Я не выбирал, у кого родиться, Грейнджер. Зато я могу решить, что делать с этим дерьмом дальше. Я выбрал зелья, а не Тёмные искусства или заклятья, которыми убивают. С зельями хотя бы есть выбор.

Она промолчала и решила переменить тему.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Там Рон, Гарри... они, наверное, думают, что я...

— Твой Уизли видел, как тебя завалило, — спокойно сказал Тео. — Он пытался вернуться, но Поттер потащил его дальше. Я крикнул им, что вытащу тебя. Так что они знают.

Гермиона уставилась на него.

— Ты крикнул им, и они поверили?

— Нет, конечно. Но у них не было выбора.

Она почувствовала, как к горлу подступает смех — истерический, нездоровый. Гермиона с трудом подавила его, сняла с плеч обгоревший свитер, оставшись в одной рубашке, и принялась осматривать рану на боку. Кроветворное сделало своё дело — порез затягивался тонкой розовой полоской.

— Ты хорошо варишь, — сказала она тихо. — Я думала, у слизеринцев зельеварение — просто предмет для галочки. Слагхорн любит своих, но не требует многого.

— Слагхорн любит тех, у кого связи, — поправил Тео. — Я не хожу на его вечера. Я сам, всегда сам. Кроветворное, антидоты, укрепляющие, даже одно экспериментальное, — он вдруг осёкся, будто сказал лишнее.

Гермиона подняла голову.

— Экспериментальное?

Он поколебался, потом достал из саквояжа крошечный пузырёк из тёмного стекла, заткнутый воском. Жидкости в нём было не больше напёрстка, и она светилась изнутри слабым золотистым светом.

— Антидот широкого спектра, — сказал Тео, и голос его впервые дрогнул. — Я варил его полгода. Он должен нейтрализовать большинство тёмных проклятий на ранней стадии. Это не потому, что я хороший, — быстро добавил он. — Просто надоело смотреть, как все вокруг подыхают. Слизеринцы тоже умирают, Грейнджер. От рук Пожирателей — не реже, чем остальные.

Гермиона сидела, подобрав ноги, и смотрела на его профиль — острый, с твёрдой линией подбородка, сейчас подсвеченный луной из разбитого окна.

— Получилось? — спросила она.

— Почти. Я не успел проверить, не хватало одного ингредиента.

— Какого?

Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. Вблизи его глаза оказались не чёрными, а тёмно-синими — как чернила, разбавленные водой.

— Слеза феникса. Не порошок, а свежая. А фениксы, знаешь ли, не летают стаями над подземельями Слизерина.

Гермиона вспомнила Фоукса. Вспомнила, как он спас Гарри в Тайной комнате, как его слёзы затянули смертельную рану. И ещё вспомнила, что после смерти Дамблдора феникс покинул Хогвартс. Но не насовсем — его видели пару раз на окраине Запретного леса.

— У Дамблдора был феникс, — сказала она, помедлив.

— Я в курсе. Вот кончится всё, может, схожу поищу. — Нотт сунул пузырёк обратно в саквояж. — А не кончится, значит, эта склянка тут и останется.

Гермиона смотрела, как его длинные пальцы в мелких шрамах аккуратно застёгивают ремешки на саквояже и постепенно осознавала. Полгода… Он потратил полгода на зелье, способное спасать жизни. В одиночку, в подземельях Слизерина, где каждый второй служил Волдеморту, и никому не сказал.

— Слушай, — проговорила она, — ты ведь мог бы просто уйти. Прямо сейчас. Ты меня вытащил, младших вывел — этого вполне достаточно, никто бы тебя не осудил.

Он мотнул головой:

— Я не поэтому остался.

— А почему?

Нотт помолчал, подбирая слова, потом выдохнул:

— Я не герой, Грейнджер. Я не Гарри Поттер и даже не Уизли, который лезет в драку, потому что иначе не может. Я просто...

— Просто что? — Гермиона подалась вперёд, понимая по интонации, как для него важно, чтобы его выслушали, чтобы услышали.

— Просто устал быть сыном своего отца. Устал, что каждая тварь в этой школе смотрит на меня и видит только его. А я не он и никогда им не был. — Тео поднял глаза. — И если я могу сделать хоть что-то, что не разрушает, а чинит, я сделаю. Хотя бы одно зелье, хоть для одного-единственного человека. Это же не так много, правда?

В коридоре было тихо, только где-то далеко внизу ещё грохали заклинания. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Раньше всё было просто: чёрное и белое, свои и чужие. Теперь эта граница треснула.

— Не так много, — повторила она. И, прежде чем успела подумать, добавила: — Хагрид знает лес вдоль и поперёк. После битвы... если мы оба выживем... я попрошу его помочь найти феникса, ради формулы.

Нотт замер. Потом в уголках его губ дрогнуло что-то — не улыбка, а так, намёк.

— Ты серьёзно, Грейнджер? Помочь слизеринцу?

— Я хочу помочь тому, кто вытащил меня из огня и отдал своё зелье. Факультет тут ни при чём.

Он усмехнулся:

— Тогда по рукам. Выживем — сварим.

В этот самый момент откуда-то из глубины замка прокатился долгий, низкий крик — нечеловеческий, полный боли и ярости, и тут же оборвался. Они переглянулись.

— Это там, — взволнованно сказала Гермиона. — Мне нужно идти.

— Я с тобой, — Тео поднялся и закинул саквояж на плечо, потом протянул ей раскрытую ладонь.

Гермиона на секунду заколебалась, потом вложила свою ладонь в его. Рывок — и она на ногах, пошатывается, но стоит. Позади них с жутким грохотом наконец рухнула крыша Выручай-комнаты. Гермиона вздрогнула, но не обернулась.

— Только в дуэль не проси лезть, — предупредил Нотт, пока она натягивала обратно обгоревший свитер с дырой на плече. — Но если кто-то опять начнёт истекать кровью, я буду неподалёку.

Гермиона не стала спорить. Просто кивнула и пошла по коридору, слыша за спиной его шаги, ровные и спокойные. Уже на лестнице, когда они перебирались через груду камней, он вдруг сказал вполголоса:

— Грейнджер. Если что-то пойдёт не так... формула в левом отделении саквояжа. Не потеряй.

Она оглянулась через плечо, поймала его взгляд — и не отвела свой. Никто ничего не обещал, никто не давал клятв, просто с этой минуты они шли в одну сторону, и обратного хода будто и не было. Магглорождённая гриффиндорка в дырявом свитере и наследник Пожирателя Смерти, слизеринец с саквояжем, набитым зельями, шагали по коридору молча, и этого хватало.

До Большого зала они дойти не успели. Война кончилась прямо на лестнице — ударила в уши оглушающая тишина, сменившая грохот заклинаний. Гермиона замерла на полушаге, Нотт остановился рядом, и она плечом почувствовала его плечо.

— Кажется, всё, — сказал он почти шёпотом. — Кто-то победил.

В Большой зал они вошли почти одновременно, только он на полшага сзади, так что в первые минуты его никто не заметил. Гермиону сразу затянуло в толпу: Рон стиснул её так, что затрещали рёбра, Гарри, бледный и осунувшийся, молча коснулся плеча, кто-то из Уизли сунул ей в руки кружку с травяным настоем. Нотта она потеряла из виду почти сразу, но, обернувшись, нашла — он стоял у колонны, у самой стены, и смотрел в другой конец зала: там связывали Пожирателей, его отец был среди них. Гермиона увидела, как Нотт-младший выдохнул и отвернулся.

Подойти к нему тогда она не решилась — не поняла, есть ли у неё право. Но весь следующий час, помогая мадам Помфри сортировать раненых, держа за руку Джинни, выискивая в толпе Невилла, она то и дело косилась в сторону колонны. Он так и сидел на полу у колонны, положив свой драгоценный саквояж на колени, и перебирал флаконы: опустевшие за ночь — отдельно, те, что ещё могли понадобиться, — отдельно.

Ближе к рассвету, когда в зале понемногу всё затихло, Гермиона обнаружила Нотта в коридоре у больничного крыла. Он стоял у окна, привалившись плечом к косяку, и смотрел на светлеющее небо. Мантия на нём была порвана, подол обгорел, но саквояж по-прежнему висел на плече.

— Ты до сих пор не ушёл, — сказала она, останавливаясь в паре шагов.

— Я ждал, — ответил он, не оборачиваясь.

— Чего?

Он наконец повернулся: лицо было осунувшимся, усталым до полупрозрачности, но взгляд всё тот же — тёмно-синий и очень внимательный.

— Мы же сказали: «Выживем — сварим», — сказал он. — Ну, мы вроде как выжили. Вот я и проверяю, не сольёшься ли ты.

Гермиона оперлась спиной о холодную стену напротив и устало усмехнулась.

— Я не передумала, Нотт. Но война только-только кончилась, дай мне хотя бы день.

— День — это долго, — он покачал головой. — За день в голове может всё перевернуться.

— Ты всегда такой недоверчивый?

— А ты всегда такая упрямая?

Она не ответила, лишь хмыкнула. Повисла тишина, но она не была неловкой — скорее, тягучей, как пауза, дающая обоим решить, что говорить дальше. Гермиона опустила взгляд на рукав и заметила, что он в саже, а на костяшках запеклась кровь, чья — не разберёшь. Нотт проследил за её взглядом.

— Стой, — он снова полез в саквояж, вынул чистую тряпицу и маленькую склянку с прозрачной жидкостью. — Это антисептик. У тебя ссадина.

— Я даже не заметила.

— Ты вообще много чего не замечаешь. — Он смочил ткань и вдруг замер. — Можно?

Она кивнула. Он взял её ладонь — осторожно, едва касаясь, — и принялся обрабатывать ранку. Он делал это молча, сосредоточенно, так же, как тогда на седьмом этаже, когда считал её пульс. У Гермионы перед глазами была его макушка, тёмные волосы, упавшие на лоб. И ей почему-то не хотелось, чтобы он заканчивал.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо.

— Надо обработать, — ответил он, не поднимая головы.

— Нет, всё это. Почему ты вообще полез в Выручай-комнату? Почему не ушёл, когда я сказала, что сама справлюсь? Почему стоишь тут сейчас?

Он закончил с ссадиной, но её руку не отпустил, так и держал в своих пальцах — прохладных, чуть шершавых от шрамов.

— Не знаю, — сказал он наконец, и это было похоже на правду. — Делаю, и всё. Может, дело в том, что ты первая, кто не шарахнулся, увидев, кто перед тобой?

— Шарахнулась, — честно сказала она. — Просто позже, когда ты уже влил в меня зелье.

Он вдруг улыбнулся — кривовато, но как-то совсем иначе, чем раньше.

— Справедливо.

Они снова замолчали. Где-то за стеной, в больничном крыле, звякнули склянки — мадам Помфри начинала утренний обход. Рассвет уже перекрасил небо в серо-розовый, и свет стал резче и отчётливее. Гермиона вдруг сообразила, что они так и стоят: он всё ещё держит её за руку, и никто из них не делает попытки это прекратить.

— Мне пора, — сказала она, но при этом не двинулась с места.

— Знаю, — ответил он, но тоже её руку не отпустил.

Прошло ещё несколько секунд. Потом Тео медленно разжал пальцы, не сразу, словно нехотя, и отступил на шаг. Гермиона опустила руку и почувствовала на коже тепло его прикосновения.

— Хагрид, наверное, у себя... если его хижина уцелела. Я найду его, как только смогу, — сказала она, чтобы не дать молчанию затянуться. — Я поговорю с ним сегодня. Про феникса.

— Не торопись, — ответил Тео. — Я подожду.

Он сказал это буднично, но что-то в его интонации подсказало Гермионе, что «я подожду» относится не только к фениксу. Она сделала шаг к двери в больничное крыло, потом другой, но остановилась и обернулась.

— Нотт…

— Что?

— Ты очень странный слизеринец.

— А ты очень странная гриффиндорка, — парировал он, даже не обернувшись. Но по его голосу она поняла, что он снова улыбается.

Она вошла в больничное крыло. Коридор остался позади, а вместе с ним — саквояж с зельями, тёмно-синий взгляд и невысказанный вопрос, повисший между ними, как тишина после боя. Но что-то при этом и возникло — хрупкое, неясное, лишённое даже намёка на определённость. Они ни о чём не договаривались, ничего друг другу не обещали, даже не знали толком, увидятся ли снова. Но на ладони у Гермионы остался запах антисептика, а в груди — странное, почти забытое чувство, похожее на предвкушение.

В больничном крыле было тихо. Мадам Помфри куда-то вышла, оставив на стуле у входа стопку чистых простыней и несколько пузырьков с восстанавливающим зельем. Гермиона прошла между рядами коек (кто-то спал, кто-то сидел, бессмысленно глядя в стену) и остановилась у окна.

Она не знала, зачем сюда подошла. Просто увидела тёмно-зелёную шерсть, крупную вязку, высокое горло — и узнала. Свитер Нотта, тот самый, в котором он сидел с ней на каменном полу седьмого этажа, пока она держалась за его рукав. Видимо, оставил здесь, когда приносил кого-то из раненых, наверное, снял, чтобы не сковывал движения. Она не знала точно, но свитер лежал на подоконнике, будто дожидался.

Гермиона взяла его в руки. Шерсть была колючей, плотной, и от неё всё ещё пахло сушёными травами и чем-то древесным — как от его саквояжа. Она не стала думать, просто стянула с себя обгоревший свитер с дырой на плече и надела этот — тёмно-зелёный, явно не маггловский и слишком просторный в плечах.

Тут же рядом на подоконнике у распахнутого окна стояла забытая кем-то кружка с чаем. Пар давно не шёл, чай почти остыл. Гермиона села на край пустой койки, натянула рукава до самых пальцев и подумала, что попозже утром — или днём, или когда всё уляжется — нужно будет вернуть свитер. А может, и нет.

На подоконнике остывал чай. Она надела свитер. Всё, что можно, уже случилось.