Три монеты (джен)

Лето в Норе всегда начиналось с ощущения, будто сам дом решил немного отдохнуть от своей привычной обязанности держаться изо всех сил. Половицы поскрипывали ленивее, окна чаще оставались распахнутыми настежь, впуская запах нагретой травы и далёкий гул дороги, а многочисленные часы, будильники и прочие механические устройства мистера Уизли почему-то особенно громко тикали именно в те часы, когда всем остальным хотелось спать. Впрочем, для Рона Уизли это утро началось совсем не спокойно, поскольку ещё до завтрака ему понадобилась старая коробка с инструментами, которую, по его собственным словам, он «точно помнил» на чердаке, хотя на деле это означало лишь, что когда-то несколько лет назад он видел её где-то среди вещей, и теперь вся Нора должна была поверить его памяти на слово.

— Она была синяя, — заявил Рон, стоя посреди чердака и глядя на груду старых коробок с выражением человека, которого предали самые близкие друзья. — Или зелёная. Нет, синяя. Точно синяя.

Гарри, сидевший на краю старого сундука, поднял голову от книги, которую прихватил с собой, и посмотрел на него с лёгким сомнением.

— Ты говорил, что она была красной.

— Я передумал, — невозмутимо ответил Рон.

— Пять минут назад ты говорил, что она была чёрной.

— Гарри, если ты собираешься помогать, помогай, а не запоминай мои слова.

Гермиона, стоявшая у небольшого круглого окна и осторожно смахивавшая палочкой пыль с крышки старого комода, едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Она уже давно поняла, что поиски вещей в Норе имели собственные законы, совершенно не похожие на обычные законы порядка, и потому спорить с Роном о цвете коробки было примерно так же бесполезно, как объяснять садовому гному, почему нельзя есть морковь из чужого огорода. Сам чердак казался особенно большим в утреннем свете: под крышей висели старые клетушки, поломанные метлы, пустые рамки, несколько выцветших портретов неизвестных родственников и такое количество вещей, которые никто не использовал, но которые Молли Уизли всё равно не позволяла выбрасывать, что даже Гермиона, привыкшая считать книги самым надёжным способом измерить человеческую историю, признала бы это место своеобразным музеем семьи Уизли.

Рон уже собирался сдаться и объявить, что коробку, вероятно, кто-то выбросил, когда носок его ботинка зацепился за что-то твёрдое. Он отступил, посмотрел вниз и увидел под старым шерстяным одеялом небольшую деревянную коробку, почти полностью скрытую от глаз. Коробка была не синей, не зелёной и уж точно не красной. Она была тёмно-коричневой, потемневшей от времени, с несколькими глубокими царапинами на крышке и маленькой латунной застёжкой, покрытой зеленоватым налётом.

— Вот, — сказал Рон с таким торжеством, будто только что доказал существование неизвестного науке континента. — Я же говорил.

— Ты говорил про другую коробку, — заметил Гарри.

— Какая разница?

Рон присел на корточки и поднял находку. Она оказалась неожиданно тяжёлой, и это сразу изменило выражение его лица. Он встряхнул коробку, но внутри ничего не звякнуло и не зашуршало. Тогда он попытался открыть застёжку, однако та не поддалась. Рон нахмурился, достал палочку и уже собирался применить первое пришедшее в голову заклинание, когда Гермиона подошла ближе и мягко отвела его руку.

— Не надо. Если коробка пролежала здесь несколько десятков лет, лучше сначала посмотреть, нет ли на ней чар.

— Если она взорвётся, я буду очень удивлён, — сказал Рон.

— А я нет.

Гермиона провела палочкой над крышкой, произнесла короткое диагностическое заклинание, и по краю коробки пробежала едва заметная голубоватая искра. Ничего больше не произошло. Она повторила движение, затем нахмурилась.

— Странно.

— Что?

— На коробке нет защитных чар. Во всяком случае, сейчас нет.

Рон тут же открыл застёжку. Крышка поднялась с тихим сухим скрипом, и внутри, на выцветшем куске тёмно-синей ткани, лежали три серебряные монеты.

На первый взгляд в них не было ничего особенного, и всё же трое друзей несколько секунд молчали, разглядывая их. Монеты были одинаковыми, размером примерно с два кнатта, но гораздо тяжелее обычного серебра. Они выглядели очень старыми: края успели немного стереться, поверхность покрывали почти незаметные царапины, однако при этом на них не было ни следа потемнения или грязи, словно кто-то совсем недавно достал их из сундука и тщательно отполировал. На одной стороне каждой монеты была выгравирована ладонь, раскрытая вверх, а над ней находилась крошечная звезда. На другой стороне виднелись три короткие линии, расходившиеся в разные стороны, словно от маленького источника света.

— Красивые, — сказала Гермиона.

— И, возможно, дорогие, — немедленно добавил Рон.

Гарри взял одну монету, повертел её между пальцами и посмотрел на края.

— На ней нет герба.

— Значит, это не деньги, — заключила Гермиона.

— Ты умеешь испортить любую находку.

Рон взял все три монеты и положил их на ладонь. В ту же секунду его улыбка исчезла.

— Они тёплые.

— Что?

— Только что были холодными.

Гарри коснулся одной из монет пальцем, потом другой рукой осторожно взял вторую. Серебро действительно было тёплым, хотя лежало на чердаке, где утренний воздух оставался прохладным. Гермиона сразу стала серьёзнее. Она попросила Рона подержать монеты неподвижно, достала палочку и несколько секунд наблюдала за ними, не произнося ни слова.

— Магия есть, — наконец сказала она. — Очень слабая, но есть.

— Какая?

— Не знаю.

Рон посмотрел на три монеты, потом на Гермиону и, как это обычно бывало, когда ему предлагали нечто неизвестное, опасное лишь в теории и совершенно неопасное на практике, его глаза загорелись любопытством.

— Тогда надо проверить.

— Рон, мы не знаем, что это такое.

— Именно поэтому надо проверить.

— А если они прокляты?

— Тогда ты скажешь мне, что они прокляты, и мы перестанем их трогать.

— Это не так работает.

Гарри тихо рассмеялся, но прежде чем Гермиона успела продолжить спор, Рон вдруг перевернул ближайшую монету и прищурился. На серебре, прямо под изображением раскрытой ладони, появилась тонкая линия, которой раньше никто не заметил. Он провёл по ней пальцем, осторожно соскребая пыль, и наклонил монету к свету.

— Ребята…

Гермиона подошла ближе.

Теперь они видели надпись.

Она была настолько мелкой, что без солнечного света, падавшего через круглое окно, её невозможно было бы заметить.

И состояла всего из пяти слов.

«Попроси то, чего хочешь».

Рон медленно поднял голову.

— Ну, — сказал он, сжимая монету между пальцами, — кажется, теперь мы знаем, с чего начать.

Гермиона несколько секунд смотрела на монету, лежавшую на ладони Рона, словно пыталась решить, что именно её тревожило больше — сама надпись или то, что она была настолько простой, будто автор этих слов совершенно не сомневался, что любой человек, увидев их, немедленно попробует исполнить написанное. Наконец она протянула руку, и Рон неохотно передал ей монету. Гермиона поднесла её к свету, повертела между пальцами, после чего осторожно провела палочкой над поверхностью и произнесла короткое заклинание, очищавшее металл от пыли и следов времени. По серебру пробежала тонкая голубая искра, на мгновение осветив выгравированную ладонь, и буквы стали заметнее: «Попроси то, чего хочешь». Больше никаких объяснений, предупреждений или подсказок не появилось. Гермиона нахмурилась.

— Это не инструкция, — сказала она наконец.

— Это как раз инструкция, — возразил Рон. — Причём довольно хорошая.

— Это неизвестный магический артефакт, найденный на чердаке, и всё, что он нам сообщает, — «попроси то, чего хочешь». Мы не знаем, что произойдёт, если ты действительно что-нибудь попросишь.

— Наверное, получу то, что попросил.

— А если нет?

— Тогда получу что-нибудь другое.

— Рон, это не успокаивает.

Гарри, до сих пор молча наблюдавший за ними, взял со стола вторую монету и положил её рядом с первой.

— Можно сначала проверить, есть ли на них какие-нибудь чары, — предложил он.

— Мы уже проверили, — ответила Гермиона. — Но я не нашла ничего похожего на обычное заклинание. Магия есть, а вот принцип её действия совершенно непонятен.

— Значит, — сказал Рон, — осталось выяснить принцип действия.

Он взял монету обратно и подбросил её на ладони, поймал, затем посмотрел на Гарри и Гермиону с тем выражением, которое оба они слишком хорошо знали. Это было выражение Рона перед тем, как он собирался сделать что-нибудь, что, по мнению Гермионы, совершенно точно не следовало делать, но что в конечном счёте почти всегда оказывалось достаточно безобидным, чтобы об этом можно было рассказывать друзьям с некоторой гордостью.

— Ну хорошо, — сказала Гермиона, заранее сдаваясь. — Если уж ты решил попробовать, выбери что-нибудь совершенно простое. Не проси богатства, бессмертия, способности летать без метлы или чего-нибудь ещё в этом роде.

— Я и не собирался.

— И не проси новую машину.

— Почему ты вообще решила, что я хочу машину?

— Потому что ты однажды потратил целый вечер, объясняя мне, почему магловские автомобили лучше метел.

— Я просто объяснял.

— Ты сказал, что если бы у тебя была машина, ты бы никогда больше не опоздал.

— Потому что это правда.

— Ты опоздал на следующий день.

— Это была не моя вина.

Гарри усмехнулся, и на несколько секунд напряжение исчезло, будто разговор о машине и опоздании был совершенно обычной частью летнего утра, а не попыткой разобраться с неизвестным артефактом, который мог быть создан десятки лет назад неизвестным волшебником. Рон снова посмотрел на монету и задумался. Ему действительно требовалось желание, которое было бы простым и понятным, чтобы если с монетой что-нибудь случится, никто не смог сказать, будто он сам напросился на неприятности. Ответ пришёл почти сразу, настолько очевидный, что Рон даже улыбнулся.

— Новая метла, — сказал он.

Гермиона закрыла глаза.

— Рон.

— Что? Это безопасно.

— Ты уверен?

— Конечно. Что она сделает? Выдаст мне метлу?

— Или превратит тебя в метлу.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Тогда тем более надо попробовать, пока ты ещё можешь шутить.

Рон закатил глаза, но монету не выпустил. Он сжал её в кулаке, вытянул руку перед собой и, слегка помедлив, произнёс:

— Я хочу новую метлу.

Ничего не произошло. Никакой вспышки, никакого звука, даже лёгкого ветерка, который мог бы придать происходящему хотя бы подобие загадочности. Где-то внизу хлопнула дверь, с улицы донёсся крик садового гнома, а на чердаке продолжала мерно тикать маленькая коробочка с неисправным механизмом, которую мистер Уизли много лет собирался починить и, судя по всему, уже успел забыть. Рон подождал ещё несколько секунд, затем разжал пальцы и посмотрел на ладонь. Монета лежала там же, где и прежде.

— Ну вот, — сказал он. — Я же говорил. Ничего.

Гермиона уже собиралась ответить, когда Рон вдруг вздрогнул.

— Ай!

— Что?

— Монета. Она горячая.

Он снова сжал пальцы, но тут же разжал их, потому что серебро действительно стало настолько горячим, что держать его было неприятно. На поверхности монеты вспыхнула тонкая серебристая линия, прошедшая от выгравированной ладони к маленькой звезде, и на мгновение Рону показалось, что звезда на монете стала ярче. Он резко раскрыл ладонь.

Монеты не было.

Вместо неё лежал маленький прямоугольный кусочек бумаги.

Рон молча посмотрел на него, потом на Гермиону, потом снова на бумагу, словно надеялся, что если несколько раз моргнуть, то всё вернётся на место. Ничего не изменилось. На его ладони лежала старая фотография, пожелтевшая по краям и слегка загнутая с одного угла. На ней был изображён мальчик примерно одиннадцати или двенадцати лет, худой, веснушчатый, с торчащими во все стороны волосами и таким серьёзным выражением лица, будто фотограф обещал ему не просто сделать снимок, а принять участие в каком-то чрезвычайно важном событии. Рядом с мальчиком стояла старая метла, явно не новая и даже не особенно хорошая: рукоятка была потёрта, на нескольких веточках хвоста виднелись сломанные прутья, а сам мальчик держал её обеими руками так осторожно, словно боялся, что она может внезапно исчезнуть.

Рон перевернул фотографию, но с обратной стороны ничего не было. Он снова посмотрел на лицевую сторону и нахмурился.

— Это шутка, — заявил он.

— Почему ты так решил? — спросил Гарри.

— Потому что я попросил метлу и получил фотографию мальчика с метлой. Если это не шутка, то я не знаю, что такое шутка.

Гермиона тем временем уже забрала фотографию у него из рук. Она поднесла её к окну, внимательно всматриваясь в изображение, и её лицо постепенно становилось всё более сосредоточенным. — Посмотрите на него, — сказала она.

— Я смотрю.

— Нет, Рон, внимательно.

Он подошёл ближе. Гарри тоже встал рядом. Только теперь они заметили то, на что сначала не обратили внимания: мальчик не просто стоял рядом с метлой. Его пальцы были крепко сжаты на рукоятке, одна нога уже оторвалась от земли, а выражение лица было одновременно испуганным и восторженным. За его спиной виднелась рука взрослого человека, поддерживавшая метлу сзади, словно кто-то стоял рядом и помогал ему удержать равновесие.

— Он собирается взлететь, — тихо сказал Гарри.

— В первый раз, — добавила Гермиона.

Рон снова взял фотографию. Теперь она почему-то казалась ему менее смешной. В ней не было ничего особенного — обычный мальчишка, старая метла, чья-то рука за спиной, немного выцветшее летнее небо, — но фотография производила странное впечатление, словно была вырвана из чужого воспоминания и каким-то образом оказалась именно у него.

— Всё равно это не метла, — пробормотал Рон.

— Нет, — согласилась Гермиона, не сводя глаз с фотографии. — Но, возможно, монета и не обещала дать тебе именно то, о чём ты попросил.

— Тогда зачем я вообще просил?

— Вот это мы и должны выяснить.

Рон хотел возразить, но в этот момент почувствовал что-то холодное у себя между пальцами. Он посмотрел вниз и обнаружил, что монета снова лежит у него на ладони, словно всё это время никуда не исчезала. Теперь она была ледяной, почти такой же холодной, как вода из колодца, и от её серебряной поверхности не исходило ни малейшего следа магии. Гермиона заметила это тоже и осторожно взяла монету.

— Она вернулась, — сказала она.

— Значит, работает.

— Или закончила что-то делать.

Рон посмотрел на фотографию, потом на монету и впервые за всё утро перестал улыбаться. Если монета действительно умела выбирать, чем заменить желание, то вопрос был уже не в том, почему она не дала ему новую метлу. Вопрос был гораздо интереснее: почему вместо неё она показала именно этого мальчика?

Гермиона словно прочитала его мысли. Она ещё раз перевернула фотографию, провела пальцем по краю и сказала, что сначала нужно выяснить, есть ли на ней какая-нибудь подпись, дата или скрытые чары. Рон согласился почти сразу, хотя продолжал утверждать, что всё равно предпочёл бы метлу, и они снова склонились над фотографией, совершенно забыв о первоначальной причине, по которой вообще полезли на чердак. А когда Гермиона поднесла фотографию ближе к свету, тонкая полоска солнца скользнула по её обратной стороне, и под выцветшим краем бумаги показались едва заметные буквы, которых секунду назад никто не видел.

Гермиона поднесла фотографию к окну, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь слегка пыльное стекло, упал на её поверхность косой золотистой полосой. Теперь изображение стало видно гораздо лучше: мальчик стоял на широком лугу, где-то за его спиной темнела изгородь, а дальше виднелись несколько высоких деревьев; на нём была слишком большая для него куртка, волосы торчали в разные стороны, а выражение лица было таким сосредоточенным, будто от того, насколько ровно он сейчас удержит метлу, зависело нечто гораздо более важное, чем обычный первый полёт. Гермиона несколько секунд внимательно изучала снимок, потом перевернула его и провела большим пальцем по обратной стороне. Там, где прежде они не замечали ничего, проступили бледные чернила.

— Здесь что-то есть, — сказала она.

Рон немедленно заглянул через её плечо. На старой бумаге постепенно становилась видна короткая надпись, словно фотография не хотела показывать её сразу: «Первый полёт — не самый важный». Рон прочитал её дважды, после чего откинулся назад и посмотрел на Гарри с выражением глубокой обиды.

— Вот теперь всё понятно.

— Что именно? — спросил Гарри.

— Монета сломана.

— Почему?

— Потому что я попросил метлу, а она дала мне фотографию какого-то мальчишки, который даже не умеет нормально на ней сидеть.

Гермиона покачала головой.

— Он, возможно, как раз собирается впервые полететь.

— И что?

— На фотографии написано, что первый полёт не самый важный.

— Я это умею читать.

— Тогда ты должен понимать, что монета, скорее всего, хотела тебе что-то показать.

— Например?

— Например, что ты не всегда получаешь именно то, о чём просишь.

Рон фыркнул, но ничего не ответил. Он снова посмотрел на мальчика и неожиданно поймал себя на том, что тот ему чем-то напоминает его самого, хотя Рон ни за что не признался бы в этом вслух. В мальчишке было то же нетерпеливое желание доказать, что он справится, даже если ноги ещё не слушаются, а метла кажется слишком большой; та же смесь страха и упрямства, которая появляется у человека перед первым серьёзным испытанием, когда он очень хочет, чтобы все вокруг думали, будто ему совершенно не страшно. За спиной мальчика по-прежнему виднелась рука взрослого, придерживающая метлу, и теперь Рон заметил ещё одну деталь: пальцы взрослого были крепко сжаты на рукоятке, но не для того, чтобы удержать мальчика на земле, а словно для того, чтобы в нужный момент отпустить.

— Кто-нибудь знает, что это за место? — спросил Гарри.

— Нет, — ответила Гермиона.

— И мальчика я не знаю.

— Может, это родственник какого-нибудь Уизли, — предположил Рон.

— В таком случае мама должна была бы знать.

— Тогда спросим её.

— Сейчас?

— Почему нет?

— Потому что она скажет, что нам нечего делать на чердаке перед завтраком, а потом заставит нас всё здесь убрать.

Рон быстро посмотрел на окружающие их коробки и, судя по выражению лица, решил, что эта перспектива была гораздо страшнее любой неизвестной магии.

Гермиона ещё раз посмотрела на фотографию, затем протянула её Рону, но тот не взял снимок сразу, потому что в этот момент заметил кое-что другое: вторая рука, которой он только что держал фотографию, вдруг стала холодной. Он опустил взгляд и увидел на ладони серебряную монету. Она лежала прямо посередине, хотя секунду назад её там не было.

— Она вернулась, — сказал Гарри. Рон перевернул ладонь.

Монета действительно была той самой, с ладонью и звездой, только теперь от неё не исходило ни тепла, ни едва заметного покалывания, которое он почувствовал раньше. Она была совершенно холодной и совершенно обычной. Гермиона осторожно взяла её, положила рядом с фотографией и несколько секунд молча наблюдала за ней.

— Интересно, — сказала она наконец.

— Что?

— Когда ты загадал желание, монета исчезла и появилась фотография. Теперь она вернулась.

— И что это значит?

— Не знаю.

— Значит, всё-таки сломана, — решил Рон.

— Или она сделала то, что должна была.

Гермиона села на старый сундук, положив монету на ладонь, и задумалась. Гарри присел рядом. Рон остался стоять, продолжая рассматривать фотографию, хотя теперь уже не столько из любопытства, сколько потому, что ему не нравилось ощущение незаконченной загадки. Он привык к тому, что если магия что-нибудь делает, то у неё должна быть причина, пусть даже эта причина иногда оказывалась совершенно безумной. Заклинание должно было превратить что-нибудь во что-нибудь, карта должна была показывать дорогу, портрет должен был разговаривать, а предмет, который просит исполнить желание, должен был, по крайней мере, попытаться это желание выполнить. Но эта монета сделала нечто совершенно иное: она услышала его слова, забрала их и вернула ему фотографию, которую он никогда раньше не видел.

— Давайте предположим, — медленно сказала Гермиона, — что монета не исполняет желание буквально.

— А что она делает? — спросил Гарри.

— Может быть, показывает то, что человек на самом деле имеет в виду.

— Я не имел в виду фотографию.

— Возможно, ты сам не знаешь, что имел в виду.

— Я прекрасно знаю, чего хочу. Новую метлу.

— Именно поэтому нам и стоит разобраться.

Рон хотел поспорить, но вместо этого посмотрел на фотографию ещё раз. Мальчик всё ещё стоял на траве, крепко держась за метлу, а взрослая рука за его спиной всё ещё не отпускала её. Почему-то теперь Рону казалось, что фотография была не о полёте вовсе. Она была о том мгновении перед полётом, когда человек ещё не знает, получится ли у него, и рядом обязательно должен находиться кто-нибудь, кто верит, что получится. Мысль была настолько неожиданной, что Рон тут же отбросил её, решив, что Гермиона начинает плохо на него влиять.

— Ладно, — сказал он. — Проверим ещё раз.

Гермиона подняла глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что неизвестные артефакты не проверяют несколько раз подряд.

— Мы уже проверили один раз.

— Именно.

— А если второй раз даст другой результат?

— Тогда мы будем знать, что это не случайность.

Гермиона собиралась возразить, но остановилась. Ей явно не нравилась эта идея, однако любопытство, как заметил Гарри, уже победило осторожность. Она посмотрела на две оставшиеся монеты, потом на фотографию и наконец сказала:

— Хорошо. Но на этот раз желание загадаю я.

Рон тут же уступил ей место, а Гермиона взяла одну из монет. В отличие от Рона, она не стала сразу произносить желание. Она долго думала, перебирая в уме возможные варианты, и Гарри даже успел спросить, не передумала ли она. Гермиона покачала головой. Просто ей хотелось выбрать что-нибудь настолько конкретное, чтобы монета не смогла истолковать просьбу каким-нибудь странным способом. Наконец она улыбнулась.

— Я знаю. Есть одна книга, которую я давно хочу найти. Очень редкое первое издание, и я видела упоминание о ней в каталоге несколько лет назад. Её почти невозможно достать.

— Конечно, — пробормотал Рон. — Книга. Почему я не удивлён?

— Потому что ты меня знаешь.

— А нельзя было попросить что-нибудь полезное?

— Книга может быть полезной.

— Для тебя всё может быть книгой.

Гермиона не стала спорить. Она просто сжала монету в ладони и произнесла:

— Я хочу найти эту книгу.

На этот раз они ждали совсем недолго. Монета мгновенно стала тёплой, затем горячей, и Гермиона удивлённо разжала пальцы. На её ладони ничего не было.

— Исчезла, — сказал Гарри.

— Подожди, — ответила Гермиона.

Она посмотрела на стол, на пол, на свою ладонь, будто монета могла случайно выпасть, хотя все трое видели, что этого не произошло. Вместо монеты на ладони лежал небольшой, сложенный вдвое клочок бумаги. Гермиона осторожно развернула его. На бумаге было написано всего несколько строк аккуратным почерком:

«Улица Диагон, переулок Книжников, дом 7. После закрытия библиотеки».

Гермиона медленно перечитала адрес, затем ещё раз посмотрела на исчезнувшую монету. Рон уже не улыбался. Гарри молча переглянулся с ним, и в комнате вдруг стало удивительно тихо, так что они услышали, как где-то внизу хлопнула дверца кухонного шкафа и миссис Уизли что-то сердито сказала садовому гному. Гермиона подняла глаза от записки.

— Ладно, — произнесла она тихо. — Теперь это уже не случайность.

И впервые за всё утро никто из них не нашёлся, что на это ответить.

На следующий день они отправились в Лондон сразу после завтрака, хотя Рон ещё за столом несколько раз пытался убедить Гермиону, что слова «после закрытия библиотеки» вовсе не обязательно означают, что им следует ждать до самого вечера, особенно если библиотека окажется настолько старой, что закроется ещё до того, как они её найдут. Гермиона, однако, не собиралась спорить с надписью, появившейся из неизвестно откуда взявшейся серебряной монеты, и потому настояла, чтобы сначала они точно установили, существует ли указанный в записке адрес, а уже потом решали, что делать дальше. Гарри, которому за последние годы довелось убедиться, что самые странные приключения обычно начинаются с совершенно невинного предложения Гермионы «сначала всё проверить», шёл рядом и старался не вмешиваться, пока Рон в очередной раз не предложил свернуть в переулок, который, по его мнению, «выглядел достаточно магическим».

— Он выглядит как обычный переулок, — сказала Гермиона.

— Именно поэтому он и подозрительный.

— Рон, — вздохнула она, — мы ищем библиотеку, а не тайное убежище Пожирателей смерти.

— Я просто говорю, что если я был бы владельцем тайной библиотеки, я бы спрятал её именно там.

— Хорошо, — сказал Гарри.

— А если ты был бы владельцем обычной библиотеки?

— Тогда я бы повесил вывеску.

— Вот видишь, — сказала Гермиона. — Уже есть прогресс.

Лондон в тот день был тёплым, шумным и совершенно не заинтересованным в том, чтобы помогать троим юным волшебникам искать библиотеку, которой, судя по всему, не существовало ни на одной карте. Они несколько раз сверяли записку, спрашивали дорогу у прохожих и дважды возвращались на одну и ту же улицу, причём второй раз Рон уверенно заявил, что они идут правильно, потому что фонарь возле булочной ему уже знаком. Гермиона объяснила, что фонарь стоит на месте и потому вполне естественно, что они видят его второй раз, но Рон счёл это доказательством того, что Лондон устроен гораздо сложнее, чем принято думать. Наконец они свернули в узкий переулок между двумя высокими домами, где шум главной улицы почти сразу исчез, и Гарри заметил то, что раньше, вероятно, прошёл бы мимо него: между магазином старых музыкальных инструментов и закрытой мастерской по ремонту часов стоял небольшой серый дом с тёмной дверью, на которой не было ни ручки, ни звонка, ни таблички, указывающей, что внутри вообще находится какое-нибудь помещение.

— Дом семь, — сказала Гермиона, сверяясь с запиской. — Но здесь ничего нет.

— Есть дверь, — заметил Рон. — Это уже немало.

— Нет вывески.

— Может, она невидимая.

— Тогда почему ты её видишь?

— Я вижу дверь. Вывеска может быть невидимой.

Гермиона уже собиралась ответить, но Гарри вдруг указал на маленькую металлическую пластинку, почти полностью скрытую под слоем серой краски. На ней были едва различимы два слова: «Книжники. Дом 7». Гермиона тут же приблизилась к двери и несколько раз постучала.

Никто не ответил. Она постучала ещё раз, потом попробовала ручку, которой, как выяснилось, всё-таки была маленькая латунная скоба, настолько старая, что с первого взгляда её можно было принять за часть украшения. Дверь не открылась. Рон попробовал толкнуть её плечом, но получил лишь неприятный толчок в обратную сторону и с таким видом потёр плечо, будто дверь совершила против него личное оскорбление.

— Может, она действительно закрыта, — сказал Гарри.

— Я это уже заметила, — ответила Гермиона.

Она достала палочку и внимательно осмотрела замок.

— Здесь есть чары.

— Запирающие? — спросил Гарри.

— Не совсем. Скорее, дверь не хочет открываться.

— Дверь не хочет? — переспросил Рон. — Вот теперь мне нравится это место.

Гермиона проигнорировала его и начала пробовать одно заклинание за другим, но дверь оставалась неподвижной. Наконец она убрала палочку и нахмурилась.

— Ничего.

— Может, надо сказать пароль? — предположил Гарри.

— Какой?

— Не знаю.

— «Откройся»? — предложил Рон.

— Очень оригинально.

— Спасибо.

Рон уже собирался попробовать сам, когда Гермиона вдруг достала из кармана вчерашнюю записку. Она развернула её и ещё раз прочитала последнюю строчку: «После закрытия библиотеки». Несколько секунд она молчала, затем посмотрела на дверь.

— А что, если мы неправильно поняли?

— Что именно?

— Мы решили, что должны прийти после закрытия библиотеки. Но, возможно, смысл в том, что дверь открывается только после закрытия.

— Это одно и то же, — сказал Рон.

— Нет. Не совсем. Мы не знаем, когда она закрывается.

— Может, вечером?

— Или днём.

— Или сейчас, — сказал Гарри.

Они замолчали. Переулок вокруг них был почти пуст, и вдруг Гарри заметил, что внутри дома что-то изменилось. Раньше за дверью была полная тишина, а теперь оттуда донёсся очень слабый звук, похожий на шелест бумаги. Гермиона тоже его услышала. Она положила ладонь на дверь, и на этот раз та слегка дрогнула. Раздался тихий щелчок. Рон удивлённо посмотрел на неё.

— Ты ничего не делала?

— Нет.

— Тогда кто?

Дверь медленно приоткрылась сама.

За ней находилась узкая лестница, ведущая вниз. Никаких ламп не горело, однако где-то в глубине дома виднелось слабое золотистое свечение, будто солнечный свет пробивался из комнаты, хотя снаружи день уже клонился к вечеру. Гермиона первой переступила порог, за ней вошли Гарри и Рон, и дверь бесшумно закрылась у них за спиной. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — возможно, воском или высохшими чернилами. Лестница оказалась длиннее, чем должна была быть у такого небольшого дома, и внизу перед ними открылось просторное помещение с высокими потолками. Это действительно была библиотека, но совсем не такая, какую представляла себе Гермиона. Большинство стеллажей стояли пустыми, на некоторых остались только отдельные книги, покрытые толстым слоем пыли, а несколько полок были закрыты деревянными щитами. В дальнем конце находилась стойка библиотекаря, за которой стояло старое кресло, но самого библиотекаря не было. На стенах висели выцветшие карты, фотографии и маленькие таблички с именами людей, которых они не знали.

Гермиона медленно прошла между стеллажами, забыв даже о том, что ещё утром была уверена: монета просто ведёт её к книге, которую она давно хотела найти. Теперь ей казалось, что книга была лишь поводом, а настоящий ответ находился где-то здесь, среди пустых полок и забытых вещей. Она провела пальцами по корешку первой попавшейся книги, и пыль поднялась в воздух тонким облачком. Рон чихнул.

— Уютное место, — сказал он. — Здесь даже книги стараются не дышать.

Гарри подошёл к стойке и заметил лежавший на ней толстый кожаный журнал. На обложке не было названия, только тот же самый символ, который они видели на монетах: раскрытая ладонь, над которой сияла маленькая звезда.

— Гермиона, — тихо позвал он.

Она подошла почти сразу. Несколько секунд просто смотрела на знак, затем осторожно положила руку на обложку. Журнал оказался неожиданно тёплым, хотя всё остальное вокруг было холодным от долгого запустения. Гермиона открыла его на первой странице и увидела длинный список имён, дат и коротких пометок. Некоторые записи были сделаны совсем недавно, другие — настолько давно, что чернила почти выцвели. Она перевернула несколько страниц, и вдруг остановилась.

Одно имя повторялось снова и снова.

Эдмунд Белл.

Под ним стояла дата, а рядом — короткая запись, сделанная аккуратным почерком:

«Три монеты готовы. Осталось только дождаться тех, кому они понадобятся».

Гермиона медленно подняла глаза на Гарри и Рона, и теперь даже Рон перестал шутить.

Гермиона ещё несколько секунд держала палец на строчке, словно надеялась, что если не отнимет его от страницы, то слова не успеют измениться, а затем осторожно перелистнула журнал назад и ещё раз посмотрела на имя Эдмунда Белла. Оно встречалось здесь не один раз. На одних страницах рядом с ним стояли даты, на других — короткие замечания, иногда всего из двух-трёх слов, а иногда целые абзацы, написанные разными чернилами и, судя по почерку, в разные годы. Рон наклонился над её плечом и попытался прочитать одну из записей вверх ногами, но быстро сдался.

— Кто такой Эдмунд Белл? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Гермиона. — Никогда о нём не слышала.

— А ты слышала обо всех?

— Нет. Но если он создавал такие вещи, о нём где-нибудь должно было остаться упоминание.

— Может, он был очень плохим волшебником, — предположил Рон.

— Тогда монеты тем более не должны были работать.

— Они ведь не работают нормально, — заметил Гарри. — Я бы не стал говорить это монете, пока она ещё у нас есть.

Гермиона не ответила и снова склонилась над журналом. На следующей странице находилась более подробная запись, сделанная тем же аккуратным почерком, который они видели раньше: «Эдмунд Белл, изготовитель малых зачарованных предметов. Специализация — память, привычки, воспоминания. Не интересуется боевой магией. Не интересуется усилением чар. Считает, что большинство сильных заклинаний создают больше проблем, чем решают». Ниже шла другая строка: «Посетители часто принимают его предметы за бесполезные безделушки». Рон прочитал её и усмехнулся.

— Наконец-то человек, который действительно понимает магию.

— Почему? — спросил Гарри.

— Потому что если вещь выглядит бесполезной, это ещё не значит, что она бесполезная. Иногда она просто не делает того, чего ты от неё хочешь.

Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Это, пожалуй, самое разумное, что ты сказал сегодня.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Они продолжили листать журнал, и постепенно перед ними начала складываться история человека, о котором, вероятно, никто из них никогда бы не узнал, если бы вчера Рон не полез на чердак в поисках старой коробки. Белл не был знаменитым изобретателем, не занимал высоких должностей в Министерстве и не состоял в каком-нибудь известном магическом обществе. Он работал с маленькими чарами, которые большинство волшебников считало слишком незначительными, чтобы тратить на них время. Он зачаровывал старые фотографии так, чтобы они сохраняли не только изображение, но и настроение момента, делал часы, которые напоминали владельцу не о встречах, а о людях, которых тот давно не навещал, создавал небольшие шкатулки, способные хранить запахи из прошлого, и однажды, судя по записи на полях, потратил почти год на создание пергаментного листа, который менял цвет, когда человек вспоминал что-нибудь важное.

— Он был странным, — сказал Рон.

— По-моему, он был интересным, — возразила Гермиона.

— Ты говоришь это потому, что он любил книги?

— Я говорю это потому, что он изучал то, что большинство людей не замечает.

— Воспоминания? — спросил Гарри.

— Не только. То, почему мы запоминаем одни вещи и забываем другие. Что заставляет человека скучать по месту, где он никогда не был. Почему старый запах может внезапно напомнить о человеке, которого ты не видел десять лет. Почему иногда какая-нибудь совершенно бесполезная вещь становится для кого-то самой важной вещью на свете.

Рон покосился на монеты, лежавшие рядом с журналом.

— И он сделал наши монеты?

— Возможно.

Гермиона перелистнула ещё несколько страниц, и вскоре нашла запись, от которой у неё изменилось выражение лица: «Три монеты закончены. Первая показывает человеку то, что он готов потерять, если слишком сильно сосредоточится на желаемом. Вторая указывает туда, где находится ответ, который человек ищет, хотя пока не знает об этом. Третья открывает место, где можно услышать собственные мысли без чужого шума». Гермиона перечитала запись дважды. Гарри посмотрел на неё.

— Похоже на наши монеты.

— Не просто похоже, — сказала она. — Это почти наверняка они.

Рон нахмурился.

— Подожди. Значит, когда я попросил новую метлу, монета решила, что я слишком много думаю о метле?

— Я бы не стала формулировать это так.

— А как бы ты сформулировала?

— Что фотография показала тебе кое-что, связанное с тем, чего ты действительно хотел.

— Я действительно хотел метлу.

— Возможно. Но, судя по фотографии, ты получил не предмет, а воспоминание о том, что значит впервые попробовать что-то, чего раньше не умел.

Рон ничего не ответил, и Гермиона заметила, что он снова смотрит на фотографию мальчика. Теперь она лежала между ними на столе, и от утреннего солнечного света её цвета стали чуть ярче. Взгляд мальчика был направлен куда-то за пределы фотографии, туда, где, вероятно, стоял тот, кто держал метлу. Рон некоторое время молчал, затем осторожно убрал снимок обратно в карман.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, это работает именно так. Тогда что получила ты?

Гермиона посмотрела на клочок бумаги с адресом.

— Я пока не получила книгу.

— Значит, монета обманула тебя.

— Нет. Она дала мне адрес.

— Адрес — это не книга.

— Но книга, возможно, находится там.

Рон вздохнул.

— Иногда мне кажется, что для тебя процесс поиска интереснее самого результата.

— Возможно, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала улыбка.

Они ещё долго изучали журнал, пока Гермиона не наткнулась на несколько страниц, где записи Белла становились особенно необычными. Там уже не было описаний новых предметов или технических заметок о чарах. Вместо этого он записывал наблюдения о людях. «Люди редко знают, чего хотят на самом деле». «Просить проще, чем признаться себе». «Человек, который говорит, что хочет забыть, иногда больше всего боится, что его самого забудут». «Тому, кто просит тишины, иногда нужен не пустой дом, а человек, который умеет молчать рядом». Гарри прочитал последнюю запись и долго смотрел на неё, ничего не говоря. Рон нахмурился.

— Он всё это сам придумал?

— Похоже, — ответила Гермиона.

— И монеты должны были помогать людям понять такие вещи?

— Наверное.

— Тогда почему он не написал прямо, что они делают?

— Потому что тогда они бы перестали работать, — неожиданно сказал Гарри.

Гермиона подняла на него взгляд. Гарри пожал плечами, будто сам не был уверен в своих словах.

— Если заранее знать, что монета собирается показать тебе что-то важное, ты будешь ждать именно этого. А если просто попросишь то, чего хочешь, то получишь настоящий ответ, а не тот, который сам себе придумал.

Гермиона медленно кивнула.

— В этом есть смысл.

Рон покачал головой.

— Вы оба слишком много думаете. Но, — добавил он, снова взглянув на журнал, — всё равно интересно, откуда эти штуки взялись у нас.

Именно этот вопрос заставил Гермиону остановиться. Она вернулась на несколько страниц назад, внимательно проверила даты и начала сопоставлять записи. Самые ранние упоминания о монетах относились к нескольким годам до рождения Рона, а затем в журнале появился длинный промежуток, почти не содержащий сведений о Белле. Наконец, ближе к концу, нашлась запись, сделанная неровным почерком, совсем не похожим на прежний: «Три монеты должны однажды вернуться к тем, кому они понадобятся». Ниже стояла дата, а ещё ниже — короткая приписка: «Передал их человеку из Министерства. Надеюсь, он не забудет». Гермиона нахмурилась.

— Человеку из Министерства? — повторил Рон.

— Кому?

— Здесь не написано.

— Значит, монеты могли попасть в Министерство, — сказал Гарри.

— А потом кто-нибудь забрал их домой.

— Но почему они оказались именно в Норе? — спросила Гермиона.

Она перевернула страницу, и в самом нижнем углу, почти у переплёта, увидела ещё одну строчку, написанную тем же почерком, но настолько бледными чернилами, что её пришлось рассматривать под самым ярким светом. Гермиона наклонилась ближе, затем резко выпрямилась.

— Здесь есть имя.

— Какое? Она повернула журнал к Гарри и Рону.

Под датой стояло всего два слова.

Артур Уизли.

Рон уставился на страницу, потом медленно поднял глаза.

— Папа?

Гермиона уже закрывала журнал, осторожно придерживая его ладонью, чтобы не повредить старые страницы.

— Думаю, нам пора возвращаться в Нору.

— А библиотека? — спросил Гарри. — Мы ещё даже не нашли книгу.

— Если монета привела меня сюда, — сказала Гермиона, забирая со стола записку с адресом, — значит, она, вероятно, не хотела, чтобы я сразу нашла книгу. Сначала она хотела, чтобы мы нашли кое-что другое.

Рон посмотрел на пустые стеллажи, на старый журнал и на дверь, за которой уже начинал сгущаться вечерний свет, и впервые за всё время не стал спорить. Они вышли из библиотеки почти так же тихо, как вошли, а когда дверь закрылась за их спинами, Гарри заметил, что на металлической пластинке под серой краской больше нельзя было разобрать ни названия улицы, ни номера дома, словно библиотека уже не хотела, чтобы кто-нибудь нашёл её снова.

До Норы они добрались к вечеру, и всё время в дороге Рон пытался вспомнить, когда именно отец мог получить от неизвестного волшебника три старые монеты, а Гермиона снова и снова перечитывала записи Белла, пытаясь найти хоть какой-нибудь намёк, который они могли пропустить. Но чем больше она читала, тем сильнее убеждалась в одном: монеты не случайно оказались в старом ящике на чердаке. Кто-то когда-то сознательно передал их Артуру Уизли, и теперь, спустя много лет, они наконец решили напомнить о себе.

До Норы они добрались уже под вечер, когда солнечный свет начал становиться мягче, а длинные тени от деревьев легли на траву вокруг дома. Миссис Уизли встретила их у двери с выражением лица человека, который уже приготовился спросить, почему трое подростков снова куда-то исчезли на целый день, но Гермиона успела первой объяснить, что им нужно поговорить с мистером Уизли, и потому вопрос о том, где они были, на несколько минут уступил место любопытству. Артур оказался в своей комнате, где на столе лежало несколько разобранных магловских приборов, среди которых особенно выделялся старый телефонный аппарат с отрезанным проводом. Он поднял голову, когда дети вошли, поправил очки и улыбнулся, однако улыбка исчезла почти сразу, как только Гермиона положила перед ним на стол одну из серебряных монет. Артур не прикоснулся к ней. Он просто смотрел на изображённую ладонь, держащую маленькую звезду, и выражение его лица становилось всё более задумчивым.

— Где вы это нашли? — спросил он наконец.

Рон переглянулся с Гарри, после чего ответил:

— На чердаке. В старом деревянном футляре. Там было три такие.

Артур осторожно взял монету двумя пальцами, перевернул её, посмотрел на три расходящиеся линии, а затем снова положил на стол. Несколько секунд он молчал, будто пытался достать из памяти давно забытое имя, которое никак не хотело возвращаться.

— Я видел этот знак много лет назад, — сказал он наконец. — Очень много лет. Ещё до того, как ты родился, Рон.

— Вы знаешь, что это такое? — спросил Гарри.

— Знаю человека, который его использовал. Эдмунд Белл.

Рон сразу оживился.

— Тот самый Белл?

— Ты уже знаешь о нём? — спросил Артур, удивлённо посмотрев на сына. — Мы нашли его записи в одной старой библиотеке, — объяснила Гермиона. — Он создавал небольшие магические предметы, связанные с памятью. И три монеты.

— Значит, вы нашли библиотеку, — тихо сказал Артур.

Гермиона кивнула и начала рассказывать обо всём, что они обнаружили: о пустых полках, старом журнале, записях Белла и, наконец, о строке, где упоминалось имя Артура Уизли. Артур слушал, не перебивая, и лишь изредка кивал, словно каждая новая деталь возвращала ему часть давно забытого разговора. Когда Гермиона закончила, он снял очки, протёр их краем рубашки и некоторое время смотрел в окно.

— Это было в Министерстве, — сказал он. — Я тогда работал в Отделе по контролю за неправомерным использованием магловских изобретений. Белл пришёл ко мне из-за одного предмета. Очень странного предмета.

— Что это было? — спросил Рон.

— Радио?

— Нет.

— Телефон?

— Нет.

— Автомобиль?

— Рон, — вмешалась Гермиона, — дай отцу договорить.

— Я просто пытаюсь угадать.

Артур улыбнулся.

— Это был старый магловский фотоаппарат. Только зачарованный. Он делал снимки людей, которых на самом деле не было рядом. Я сначала решил, что это просто незаконное устройство, но Белл доказал, что всё гораздо сложнее. Фотоаппарат не создавал изображения из воздуха. Он показывал человеку то, что тот сильнее всего хотел увидеть в данный момент. Иногда это был умерший родственник. Иногда — старый друг. Иногда — человек, с которым они просто поссорились накануне.

— И что в этом было опасного? — спросил Гарри.

Артур вздохнул.

— То, что человек начинал верить фотографии больше, чем собственным воспоминаниям. Если снимок показывал тебе человека улыбающимся, ты мог забыть, что последний разговор с ним закончился ссорой. Если показывал место, по которому ты скучал, ты начинал думать, что именно там был счастлив, хотя на самом деле всё могло быть совсем иначе. Белл считал, что память нельзя исправлять удобством.

Гермиона слушала очень внимательно. Теперь слова из журнала казались ей гораздо понятнее. «Люди редко знают, чего хотят на самом деле». Она вдруг поняла, что Белл не пытался исполнить желания своих посетителей. Он пытался показать им разницу между тем, чего они хотят, и тем, что им действительно нужно. Рон, похоже, пришёл к той же мысли, потому что медленно достал из кармана фотографию мальчика с метлой и положил её рядом с монетой.

Артур посмотрел на снимок и замер.

— Где вы это взяли?

— Монета дала, — ответил Рон. — Я попросил новую метлу.

Артур долго смотрел на фотографию, а затем неожиданно улыбнулся. Не широко и не весело, а так, как улыбаются старым воспоминаниям, которые давно не приходили в голову.

— Я знаю этот снимок, — сказал он. — Вернее, знаю историю. Это не Белл. Это его сын, Томас. Он сделал эту фотографию в тот день, когда мальчик впервые должен был подняться в воздух. Белл потом много лет хранил её.

— Но откуда вы её знаешь? — спросила Гермиона.

— Он показывал мне её, когда мы работали с фотоаппаратом. Сказал, что это один из самых важных снимков в его жизни.

Рон нахмурился.

— Но там ничего особенного. Мальчик просто собирается полететь.

— Именно, — ответил Артур. — Белл говорил, что первый полёт был совсем не главным. Главное было то, что Томас впервые попросил отца отпустить метлу.

В комнате стало тихо. Рон посмотрел на фотографию уже совершенно иначе. Теперь он понимал, почему на ней была рука взрослого, придерживавшая метлу. Это был не случайный человек, попавший в кадр. Это был отец, который ещё держал сына, хотя тот уже был готов лететь самостоятельно.

— И вы получили монеты от него? — спросил Гарри.

Артур кивнул.

— После той истории с фотоаппаратом Белл помог мне разобраться ещё с несколькими предметами. Перед тем как уйти из Министерства, он однажды пришёл ко мне и сказал, что хочет оставить кое-что на память. Вот тогда он и дал мне три монеты.

— Почему именно три? — спросила Гермиона.

— Я не знаю. Он сказал только, что они пригодятся тому, кто умеет задавать правильные вопросы.

Рон усмехнулся.

— Значит, он уже тогда знал, что мы найдём их.

— Нет, — ответил Артур. — Думаю, он просто надеялся.

Он взял монету и покрутил её между пальцами.

— Я положил их в старый ящик. Тогда у меня было столько работы, что я почти сразу о них забыл. Потом мы переехали, появились дети, дом, всё остальное... Я даже не помнил, куда именно убрал футляр. Наверное, он всё это время лежал на чердаке.

— Но почему монеты проявились сейчас? — спросил Рон. — Почему именно теперь?

Артур посмотрел на сына и улыбнулся.

— Потому что некоторые вещи зависят не от времени, Рон. Они зависят от того, когда кому-нибудь понадобятся.

Гермиона медленно опустила взгляд на стол.

Там лежали две монеты, которые они уже использовали, и третья, к которой до сих пор никто не прикасался.

Она была совершенно неподвижна.

А потом Гарри заметил, что на её поверхности появилась крошечная капля света, словно серебро на мгновение поймало солнечный луч, которого в комнате уже не было.

— Гермиона, — тихо сказал он.

Она посмотрела на третью монету.

Рон тоже заметил странность. Он протянул руку и коснулся её кончиками пальцев.

— Она тёплая.

Гермиона сразу подняла глаза.

Гарри покачал головой.

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Рон.

— Мы не знаем, что она сделает.

Рон убрал руку, но продолжал смотреть на монету. В отличие от первых двух, третья почему-то казалась ему совсем другой. Она не просто лежала на столе. Ему казалось, будто она ждёт.

Гермиона медленно протянула руку, но остановилась в нескольких сантиметрах от серебра.

И в этот момент третья монета стала ещё теплее.

На следующее утро третья монета лежала на кухонном столе Норы, и, несмотря на то что Артур уже несколько раз уверял их, что она совершенно безопасна, никто не спешил к ней прикасаться. Миссис Уизли ушла наверх за корзиной с бельём, Артур отправился в свою мастерскую, а трое друзей остались сидеть вокруг стола, словно перед ними находилось не маленькое серебряное изделие, а что-то гораздо более серьёзное. Солнечный свет падал через окно на деревянную столешницу, монета блестела в нём совершенно невинно, и только маленькая звезда на раскрытой ладони казалась чуть ярче, чем должна была быть. Рон первым нарушил молчание.

— Ну, Гарри?

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что ты смотришь на монету, потом на меня, потом снова на монету. Это твоё лицо перед тем, как ты предлагаешь мне сделать что-нибудь глупое.

Рон обиженно откинулся на спинку стула.

— Я собирался предложить сделать что-нибудь интересное.

— Это одно и то же, — сказала Гермиона.

Гарри улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он действительно не хотел брать монету. Первые две казались почти забавными: Рон получил старую фотографию вместо метлы, Гермиона — загадочный адрес вместо книги, и даже если за всем этим скрывалась какая-то странная магия, пока она не причинила им никакого вреда. Но третья монета была другой. После слов Артура о том, что такие вещи появляются именно тогда, когда кому-нибудь нужны, Гарри всё чаще ловил себя на мысли, что ему совершенно не хочется узнавать, что именно она считает ему нужным. Он уже привык к неожиданным вещам, к письмам, пророчествам, странным предметам и неприятностям, которые появлялись тогда, когда он меньше всего их ждал, но было что-то особенно неприятное в мысли о том, что маленький кусочек серебра может знать о нём больше, чем он сам хотел бы признать.

— Просто попробуй что-нибудь совершенно безопасное, — сказала Гермиона.

— Не обязательно загадывать настоящее желание. Можно попросить, например, стакан воды.

— И если вместо воды появится фотография колодца, мы будем знать, что она работает, — заметил Рон.

— Именно.

— Или попросить носок, — продолжил Рон. — Или пирог.

— Рон, пожалуйста.

— Что? Это очень полезные вещи.

Гарри посмотрел на них и покачал головой.

— Вы не понимаете.

— Чего? — спросила Гермиона.

— Мне не хочется проверять её.

Рон перестал улыбаться. Гермиона тоже ничего не ответила сразу. В её лице не было ни любопытства, ни привычного желания разобраться в загадке любой ценой. Она просто посмотрела на Гарри так, словно поняла причину его отказа.

— Тогда не надо, — сказала она. — Мы не обязаны использовать последнюю монету.

— Но она уже начала работать сама, — напомнил Рон. — Это было вчера.

— А если она снова станет тёплой?

— Тогда мы ничего не будем делать.

Гарри посмотрел на монету.

— Она всё равно останется здесь.

— Да, — сказала Гермиона.

— Но ты не обязан отвечать на каждый вопрос только потому, что кто-то его тебе задал.

Гарри ничего не сказал. Ему понравилась эта мысль, хотя он не собирался признаваться в этом Рону, который наверняка немедленно превратил бы её в шутку. Он отодвинул стул и уже собирался встать, когда Рон вдруг спросил:

— А если монета вообще не хочет, чтобы ты что-то делал?

Гарри остановился.

— Что?

— Может, она ждёт именно твоего желания. Гермиона посмотрела на Рона с удивлением, но спорить не стала. Рон пожал плечами.

— Первую монету использовал я. Вторую Гермиона. Третья осталась Гарри. Может, так и задумано.

— Это ничего не доказывает, — сказала Гермиона.

— Нет, — согласился Рон. — Но было бы интересно узнать.

Гарри снова сел. Некоторое время он смотрел на монету, а потом вдруг понял, что самое странное в этой истории заключалось вовсе не в желании получить что-нибудь. Его раздражало другое: они все сидели здесь и ждали, будто от него требовалось придумать что-то правильное, важное, необычное. Будто третья монета обязательно должна была показать ему какую-нибудь тайну, которую он должен был разгадать. В памяти всплыли летние дни, проведённые у Дурслей, бесконечные разговоры, вопросы, которых ему не хотелось слышать, люди, от которых хотелось уйти, и то знакомое чувство, когда даже в комнате, полной людей, хочется, чтобы все наконец перестали на тебя смотреть. Он устало провёл рукой по волосам.

— Хорошо, — сказал он.

Рон тут же выпрямился. — Правда?

— Но я сам решу, что попросить.

— Конечно.

Гермиона осторожно придвинула монету к нему. Гарри взял её. Серебро было прохладным, почти безжизненным. Он некоторое время держал его между пальцами, потом сжал ладонь и закрыл глаза. В голове мелькнуло несколько разных мыслей, но ни одна не казалась подходящей. Он мог попросить что-нибудь совершенно бессмысленное, вроде нового пера, книги или даже шоколадного лягушачьего набора, но почему-то именно сейчас ему не хотелось лгать. Если монета действительно умела показывать то, что человеку нужно, возможно, она всё равно услышала бы настоящее желание.

Гарри медленно вдохнул.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Рон перестал улыбаться.

Монета мгновенно стала ледяной.

Гарри почувствовал холод даже через сжатые пальцы и резко разжал ладонь. Серебра не было. На столе лежал маленький старый ключ.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Рон фыркнул.

— Ну, — сказал он, стараясь не рассмеяться, — кажется, монета тебя прекрасно поняла. Даст тебе ключ от комнаты, запирайся изнутри и никого не впускай.

Гарри бросил на него недовольный взгляд, но сам не смог удержаться от короткой улыбки. Ключ действительно выглядел так, будто его можно было использовать именно для этого: старый, тёмный, с длинным стержнем и простой круглой головкой. Однако Гермиона уже забрала его со стола и внимательно рассматривала.

— Подожди.

— Что? — спросил Рон.

— Здесь что-то выгравировано.

Она повернула ключ к свету. На круглой головке, почти стёртый временем, был тот же символ, который они уже видели на монетах: раскрытая ладонь, держащая маленькую звезду. Но на обратной стороне находились слова, настолько мелкие, что Гермионе пришлось достать палочку и увеличить их.

Она прочитала вслух:

— «Иногда дверь нужна не для того, чтобы закрыться».

Рон перестал смеяться.

Гарри посмотрел на ключ, потом на Гермиону.

— Какая ещё дверь?

Гермиона покрутила ключ между пальцами. — Вот это мы и должны выяснить.

— Отлично, — сказал Рон. — Я уже начинаю скучать по фотографии.

Гарри забрал ключ у Гермионы и ещё раз посмотрел на него. Странное дело: желание, которое он произнёс почти не думая, всё ещё казалось ему совершенно настоящим, но теперь он чувствовал себя почему-то спокойнее, чем до того, как взял монету. Словно часть тяжести, которую он не замечал, пока не произнёс слова вслух, вдруг исчезла. Он не знал почему, и это ему не нравилось, но спорить с собственным ощущением было бессмысленно.

Гермиона тем временем уже достала журнал Белла и быстро перелистывала страницы. — Здесь обязательно должно быть что-нибудь про ключ. — Ты уверена? — спросил Гарри. — Пока нет. Но Белл не оставил бы такую надпись просто так. Если монета связана с его предметами, ключ тоже должен где-то упоминаться. Рон заглянул в журнал через её плечо. — Только давайте на этот раз без поездки в библиотеку. Я всё ещё помню дорогу обратно.

Гермиона не ответила. Она перелистнула ещё несколько страниц, затем остановилась. На одной из них был нарисован небольшой прямоугольник с круглой ручкой, а рядом стояла короткая фраза, написанная тем же почерком:

«Для того, кто хочет остаться один».

Ниже был указан адрес.

Гермиона медленно подняла глаза.

— Кажется, я знаю, куда нам идти.

На следующий день они начали с Норы, хотя Гарри с самого утра был уверен, что никакой двери, подходящей к старому ключу, в доме нет, и потому поиски окажутся очередным бессмысленным занятием, которое закончится тем, что Рон случайно сломает что-нибудь ценное, Гермиона найдёт десять новых загадок, а он сам будет вынужден объяснять, почему вообще согласился во всём этом участвовать. Тем не менее ключ пришлось проверить, и первой на очереди оказалась его собственная комната, затем спальня Рона, чердак, маленькая кладовая под лестницей и даже старый шкаф, который, по словам Рона, «теоретически мог быть дверью, если смотреть на него с правильной стороны». Ключ никуда не подошёл. Он не повернулся ни в одном замке, не дрогнул, не нагрелся и вообще никак не отреагировал на все попытки найти ему применение. Наконец Рон положил его на ладонь и с недовольством сказал:

— Может, Белл просто делал плохие ключи.

— Ключи не бывают плохими, — возразила Гермиона. — Бывают двери, к которым они не подходят.

— Это почти то же самое.

— Нет, Рон, совсем не то же самое.

— Для человека, который стоит перед запертой дверью, разница не особенно заметна.

Они проверили библиотеку следующим утром, когда снова добрались до Лондона, но дверь дома семь даже не дрогнула, сколько бы раз Гермиона ни прикладывала ключ к замку. Более того, на этот раз переулок оказался совершенно обычным: никакой старой библиотеки за дверью не было, а металлическая табличка с номером дома выглядела так, словно не менялась десятилетиями. Гермиона даже несколько раз постучала, однако никто не ответил. Рон предложил попробовать открыть дверь заклинанием, но Гермиона решительно отказалась.

— Если Белл хотел, чтобы дверь открывалась этим ключом, значит, она должна открываться им, — сказала она.

— Может, ключ волшебный, но дверь не хочет с ним разговаривать, — предположил Рон.

— Или мы ищем не ту дверь, — тихо сказал Гарри.

Эта мысль заставила их вернуться в Нору раньше, чем они планировали. Гарри почти не разговаривал по дороге, и Гермиона несколько раз замечала, что он машинально проводит пальцами по карману, где лежал ключ. Страннее всего было то, что с тех пор, как монета превратилась в него, Гарри действительно стал спокойнее. Не веселее и не разговорчивее, но в нём исчезло то напряжение, которое ещё вчера было заметно даже Рону. Он больше не раздражался из-за каждой неудачной попытки, не спорил с Гермионой и даже позволил Рону трижды предложить совершенно неправильную дорогу, не сказав ни слова. Когда они снова вошли в Нору, Гермиона остановилась посреди кухни и посмотрела на него.

— Ты заметил?

— Что?

— Тебе лучше.

Гарри нахмурился. — В каком смысле?

— Ты спокойнее.

— Я просто устал.

— Нет, — сказала Гермиона. — Вчера, до того как появилась монета, ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. После того как появился ключ, ты всё ещё не знаешь, что он открывает, но почему-то перестал выглядеть так, будто хочешь убежать от нас.

Рон поднял брови. — А ведь она права.

— Спасибо, Рон, — сухо сказал Гарри.

— Я просто наблюдаю.

Гарри хотел ответить, но не стал. Он действительно чувствовал то, о чём говорила Гермиона. Это было странно и немного неприятно, потому что ему не нравилось, когда другие замечали изменения в нём раньше него самого. Он достал ключ и положил его на стол.

— Тогда давайте просто выясним, что он открывает.

Гермиона принесла журнал Белла, который после истории с библиотекой они забрали с собой, и начала снова перелистывать страницы. Теперь она искала не имя, не дату и не упоминание о монетах, а всё, что могло быть связано с дверями, комнатами и местами, куда человек мог прийти один. Рон сидел рядом, время от времени заглядывая через её плечо, а Гарри молча смотрел на ключ. Прошло несколько минут, и вдруг Гермиона остановилась. На странице, которую они уже видели раньше, между двумя длинными записями был сделан маленький рисунок. Он изображал простую деревянную дверь без ручки, только с небольшим круглым замком посередине. Под рисунком стояла фраза:

«Для того, кто хочет остаться один».

Ниже был указан адрес.

Гермиона прочитала его вслух и тут же нахмурилась. — Это недалеко от Лондона.

— Опять Лондон? — простонал Рон.

— Да.

— Мы только вчера оттуда вернулись.

— Знаю.

— И ты хочешь снова туда ехать?

— Да.

Рон тяжело вздохнул.

— Иногда мне кажется, что волшебники специально прячут всё интересное в Лондоне, чтобы заставить нас ходить пешком.

Гарри взял журнал и посмотрел на рисунок двери. Она была совсем простой, почти такой же, какую можно было увидеть в старом доме или заброшенном сарае, и всё же в ней было что-то знакомое. Не сам рисунок, а ощущение от него. Гарри не мог объяснить почему, но ему вдруг показалось, что он уже видел эту дверь во сне, хотя не мог вспомнить ни когда, ни где. Он поднял глаза на Гермиону.

— Поедем.

На этот раз Рон даже не стал спорить.

Они отправились в тот же день, и дорога оказалась гораздо короче предыдущей, хотя последние несколько миль пришлось пройти пешком. Адрес привёл их к старой дороге, окружённой густыми деревьями и заросшими изгородями. Здесь почти не было домов, только несколько заброшенных хозяйственных построек и один длинный каменный забор, за которым виднелась крыша старого двухэтажного здания. Дом выглядел так, словно в нём никто не жил много лет: часть окон была заколочена, штукатурка осыпалась, а сад превратился в густую массу кустов и сорняков. Рон посмотрел на него и сказал:

— Если там окажется привидение, я предлагаю оставить его Гарри.

— Почему мне?

— Потому что это твоя дверь.

Гермиона не обратила внимания на их спор. Она достала журнал и сверила адрес.

— Это здесь.

Гарри достал ключ.

Он оказался тёплым.

Не горячим, как монеты, и не холодным, как в тот момент, когда исчезла последняя монета, а просто тёплым, словно его долго держали в руке. Гарри посмотрел на друзей.

— Кажется, мы нашли место.

Они вошли в дом через незапертую боковую дверь, и внутри их встретил запах сырого дерева, пыли и старой золы. Пол под ногами поскрипывал, в комнатах не было почти никакой мебели, а сквозь разбитое окно на лестницу падал узкий серый луч света. Они прошли несколько коридоров, пока не оказались перед маленькой деревянной дверью, которая совершенно не соответствовала всему остальному дому. Она была чистой, недавно отполированной, без единой царапины, и в центре её действительно находился маленький круглый замок.

Гарри вставил ключ.

Тот повернулся сразу.

Раздался тихий щелчок.

Рон перестал шутить.

Гарри медленно открыл дверь, и за ней оказалась небольшая комната, в которой было тепло, несмотря на холодный и пустой дом вокруг. Там стояло старое кресло возле камина, простой деревянный стол, несколько полок и множество маленьких записок, прикреплённых к стенам, лежавших на столе и даже аккуратно сложенных возле кресла. В камине не было огня, но внутри ещё сохранялось слабое тепло, словно его потушили совсем недавно.

Гарри вошёл первым.

На ближайшей записке было написано:

«Мне было страшно».

На другой:

«Я не знал, кому рассказать».

Чуть ниже лежала третья:

«Я устал».

А возле кресла, почти скрытая под ножкой стола, находилась последняя, написанная неровным почерком:

«Я хотел, чтобы кто-нибудь просто посидел рядом».

Гарри остановился.

Он долго смотрел на эти слова, ничего не говоря, и впервые за всё время не чувствовал желания уйти. Напротив, ему вдруг показалось, что маленькая комната каким-то образом стала больше, чем была, будто стены отодвинулись, оставляя ровно столько места, сколько нужно человеку, который устал быть один, но ещё не готов говорить.

Гермиона медленно подошла к столу и увидела под старой свечой сложенный лист пергамента.

— Гарри, — сказала она тихо. — Кажется, это последняя запись Белла.

Он подошёл ближе.

На верхней строке было написано:

«Если эти монеты однажды вернулись, значит, кто-то снова попросил не того, чего хотел».

Гермиона осторожно развернула пергамент, стараясь не задеть его края, настолько хрупкими они казались, и несколько секунд молча читала первые строки, пока Гарри и Рон стояли рядом, ожидая объяснения. Почерк Эдмунда Белла на этот раз был заметно менее аккуратным, чем в журнале: некоторые буквы расплывались, между словами появлялись неровные промежутки, а несколько строк были перечёркнуты так сильно, что пергамент едва не порвался. «Если ты читаешь это, значит, одна из трёх монет снова нашла своего владельца. Я долго думал, стоит ли вообще оставлять объяснение, потому что объяснение превращает хороший вопрос в простой ответ, а я всегда считал, что человеку иногда полезнее немного побыть рядом с загадкой, чем получить готовую истину. Но есть вещи, которые нельзя оставлять без объяснения». Гермиона подняла глаза на Гарри, а затем продолжила читать.

«Монеты были созданы не для исполнения желаний. Я понял это только после того, как сделал первую из них и увидел, сколько людей просили совсем не того, что им было необходимо. Один человек хотел вернуть себе прошлое, хотя на самом деле ему требовалось научиться жить без него. Другая женщина просила забыть старого друга, хотя ей просто хотелось перестать чувствовать вину. Третий мальчик попросил стать храбрее, а потом выяснилось, что ему прежде всего нужно было услышать, что он уже достаточно храбр для того, чтобы признаться в своём страхе. Поэтому я перестал исполнять желания и сделал три монеты, которые отвечают иначе. Первая показывает человеку то, что он почти забыл, когда слишком сильно захотел чего-то нового. Вторая приводит его туда, где находится ответ. Третья открывает место, в котором можно услышать собственные мысли без всего того шума, который обычно создают другие люди».

Рон медленно оглядел комнату.

— Значит, вот зачем она привела нас сюда? — спросил он, но никто не ответил сразу, потому что в этот момент Гермиона читала последнюю часть записи. «Я назвал эту комнату комнатой одиночества, хотя позднее понял, что название было неправильным. Одиночество — это когда тебе кажется, что твоё отсутствие никто не заметит. Здесь должно быть иначе. Здесь человек может закрыть дверь, если ему нужно молчание, но может открыть её, если захочет, чтобы кто-нибудь вошёл. Поэтому я оставил кресло, камин и записки тех, кто приходил сюда раньше. Я хотел, чтобы каждый, кто чувствует себя одиноким, увидел: до него здесь уже сидели другие люди, которые тоже не знали, как объяснить своё состояние. Некоторые писали о страхе. Некоторые — об усталости. Некоторые просто оставляли одно слово. Этого достаточно. Иногда человеку не нужен совет. Ему нужно знать, что он не первый».

Гермиона закончила читать и опустила пергамент. В комнате было тихо, но это уже была не та пустая тишина, которую они встретили в заброшенном доме. За стенами потрескивали ветви деревьев, где-то далеко хлопнула ставня, и через разбитое окно донёсся слабый шум дороги, однако всё это казалось удивительно далёким. Гарри подошёл к креслу и сел. Оно оказалось старым, немного продавленным, но на удивление удобным. Он посмотрел на камин, потом на записки на стенах и вдруг понял, почему монета стала ледяной в тот момент, когда он произнёс своё желание. Она не наказала его за слова и не пыталась заставить его признаться в чём-то, чего он не хотел говорить. Она просто поняла его буквально — только гораздо лучше, чем он сам.

— Знаешь, — сказал Рон после долгого молчания, — если бы ты попросил новую метлу, всё было бы намного проще.

Гарри усмехнулся.

— Наверное.

— А я бы попросил еду.

— Это никого не удивляет, — сказала Гермиона.

Рон подошёл к столу и взял одну из записок. На ней было написано: «Я не хотел никого видеть». Он перевернул её и обнаружил на обратной стороне ещё несколько слов: «Но потом оставил дверь незапертой». Рон ничего не сказал, просто положил записку обратно. Гермиона тем временем подошла к полке и заметила там небольшую деревянную коробку, внутри которой лежали десятки таких же записок, сложенных по годам. На некоторых стояли даты, на других — только инициалы, а несколько были написаны совсем недавно. Она просмотрела их и вдруг нашла маленький листок с почерком, который уже хорошо знала.

Эдмунд Белл.

«Я думал, что создаю место для тех, кто хочет побыть один. Теперь понимаю, что создавал его для тех, кто хочет перестать чувствовать себя одиноким. В этом есть разница, которую я слишком долго не замечал».

Гермиона показала записку Гарри.

Он прочитал её и некоторое время смотрел на слова, а затем достал из кармана фотографию, которую дала ему первая монета Рона. Он положил её на стол рядом с записками. Мальчик с метлой всё ещё смотрел куда-то за пределы снимка, а рядом с ним стоял взрослый, придерживающий метлу рукой. Теперь фотография казалась Гарри совсем другой. Первая монета не насмехалась над Роном и не отказала ему в желании. Она напомнила ему, что за каждым новым умением, каждой победой и каждым желанием двигаться вперёд когда-то стоял человек, который помогал ему сделать первый шаг.

— Значит, всё это связано, — тихо сказал Гарри.

Гермиона кивнула. — Думаю, да. Три монеты не дают человеку то, что он просит. Они помогают ему понять, зачем он это попросил.

— Тогда что получила ты? — спросил Рон.

Гермиона посмотрела на клочок бумаги с адресом библиотеки, который всё ещё лежал у неё в кармане. Она улыбнулась.

— Пока не знаю.

— А если твоя книга окажется просто ужасной?

— Тогда монета окажется права ещё раз.

Рон закатил глаза, но улыбнулся, а Гарри впервые за всё путешествие почувствовал, что ему не хочется никуда спешить. Он сидел в старом кресле, слушал, как потрескивают ветви за окном, и смотрел на простую комнату, которая не хранила ни золота, ни могущественных заклинаний, ни тайных знаний, ради которых стоило бы рисковать жизнью. Здесь не было ничего, что могло бы попасть в газеты, ничего, что заинтересовало бы Министерство, и ничего, о чём Гермиона захотела бы написать длинную исследовательскую работу. Здесь просто можно было сидеть.

И вдруг Гарри понял, что именно это ему и было нужно.

Не спрятаться.

Не исчезнуть.

Не заставить всех уйти.

Просто иметь место, где можно закрыть дверь и некоторое время не объяснять никому, почему тебе хочется тишины, зная при этом, что если однажды ты всё-таки откроешь её, по другую сторону обязательно кто-нибудь окажется.

Гарри посмотрел на Рона и Гермиону.

— Мы можем немного здесь посидеть?

Рон пожал плечами.

— Конечно.

Гермиона ничего не сказала, только поставила журнал Белла на стол и устроилась на полу возле камина. Некоторое время трое друзей молчали, и это молчание не казалось неловким. Оно было спокойным, почти уютным, словно сама комната наконец получила то, ради чего существовала все эти годы.

А на столе, рядом с последней запиской Эдмунда Белла, лежал старый ключ.

Теперь он был совершенно холодным.

Некоторое время никто не произносил ни слова, и Гарри, сидевший в старом кресле возле давно погасшего камина, почти забыл, что они вообще пришли сюда ради разгадки. Комната казалась устроенной не для разговоров, а именно для таких минут, когда слова вдруг становятся ненужными, и оттого пергамент в руках Гермионы выглядел особенно странно: среди тихой, почти домашней обстановки старый лист с неровными строчками казался последним кусочком чужой жизни, который каким-то образом пережил своего хозяина. Гермиона снова посмотрела на первую строку, потом перевернула пергамент и обнаружила на обратной стороне ещё несколько предложений, написанных настолько бледными чернилами, что они проявились только теперь, когда лист некоторое время полежал возле камина.

— Здесь ещё что-то есть, — сказала она. — Я так и думала.

— Конечно, — пробормотал Рон. — У нормальных людей письмо заканчивается, когда заканчивается письмо.

Гермиона не стала отвечать и начала читать вслух: «Я долго считал, что людям нужны вещи. Деньги, положение, признание, безопасность, власть. Они сами так говорят. Я хочу денег. Я хочу славы. Я хочу забыть. Я хочу стать сильнее. Я хочу, чтобы меня больше никто не трогал. Но однажды я заметил, что за каждым из этих желаний стоит другое, которое человек почему-то не умеет произнести». Рон перестал вертеть в руках старую записку и поднял голову. Гермиона продолжила: «Человек, который просит денег, иногда хочет не богатства, а перестать бояться завтрашнего дня. Тот, кто просит славы, может хотеть не внимания, а доказательства, что его существование кому-нибудь важно. Тот, кто хочет забыть, часто просто мечтает перестать испытывать боль. А тот, кто просит одиночества, не всегда хочет быть один. Иногда он хочет, чтобы рядом наконец оказался человек, перед которым ему не нужно притворяться, будто всё хорошо».

Гарри опустил взгляд. Рон ничего не сказал, но перестал улыбаться, а Гермиона продолжила читать уже тише: «Поэтому я создал три монеты. Они не исполняют желания. Исполнять желания слишком просто. Человек получает то, о чём попросил, и почти никогда не узнаёт, что именно потерял вместе с этим. Монеты делают другое. Они показывают первую дверь к настоящему ответу. Не сам ответ, потому что ответ человек всё равно должен найти сам. Только первую дверь».

Гермиона на мгновение остановилась, а затем посмотрела на фотографию, которую Рон положил рядом с ключом.

— Первая дверь, — повторила она. — Вот почему фотография.

Рон посмотрел на снимок мальчика с метлой и задумался.

— Я хотел новую метлу.

— А получил воспоминание о том, почему тебе вообще хотелось летать, — сказала Гермиона. — Белл пишет, что предметы должны показывать человеку не то, чего ему хочется сейчас, а то, что он может потерять, если забудет, зачем начал.

Рон некоторое время смотрел на фотографию, затем осторожно взял её и перевернул.

— Значит, я боялся потерять свой первый полёт?

— Скорее, — ответила Гермиона, — ты боялся потерять то чувство, которое когда-то заставило тебя захотеть летать.

Рон задумался и наконец пожал плечами.

— Звучит слишком умно для обычной фотографии.

— Белл именно поэтому и делал маленькие вещи, — заметил Гарри. — Чтобы они говорили больше, чем выглядят.

Гермиона улыбнулась и снова опустила глаза к пергаменту. «Вторая монета устроена иначе. Иногда человеку недостаточно вспомнить. Иногда ему нужно оказаться там, где он сможет найти то, чего не найдёт на обычной полке. Знание бывает не только в книгах. Поэтому вторая монета указывает путь. Не к тому, что человек просит, а к тому, что ему необходимо узнать». Гермиона достала из кармана клочок бумаги с адресом и положила его рядом с пергаментом.

— Значит, моя книга тоже была только поводом.

— Да, — сказал Рон. — А что ты должна была найти вместо неё?

— Пока не знаю.

— Наверное, поэтому монета и не привела тебя прямо к книге, — сказал Гарри. — Ты ещё не дошла до конца.

Гермиона кивнула и перевернула пергамент. На последней странице было всего несколько строк, и почерк Белла здесь становился заметно более неровным, словно он писал их в спешке или очень устал. «Третья монета самая простая и самая трудная. Она не показывает воспоминание и не указывает путь. Она открывает дверь. Я долго думал, что эта дверь должна вести человека к месту, где он сможет остаться один. Позднее понял, что ошибался. Безопасное одиночество нужно не для того, чтобы человек исчез, а для того, чтобы он мог перестать защищаться. Иногда только в такой комнате можно услышать собственные мысли».

Гарри посмотрел на старое кресло.

Гермиона продолжила: «Но и этого недостаточно. Три монеты создавались не только для своих владельцев. Однажды они должны привести их к человеку, которому действительно нужна помощь. Это последнее условие. Монеты должны закончить свой путь не там, где их нашли, и не у того, кто ими воспользовался, а рядом с человеком, который сам не знает, как попросить о необходимом. Если они когда-нибудь вернутся к вам после этого, значит, вы сделали всё правильно».

Рон медленно поднялся со стула.

— Подожди.

— Что?

— Мы использовали три монеты.

— Да.

— Но мы ничего не сделали для кого-то другого. Мы просто ходили по адресам, читали старые записи и сидели в пыльной комнате.

— Именно, — сказала Гермиона.

Она посмотрела на Гарри.

Гарри уже понял.

В комнате вдруг стало как будто холоднее, хотя ничего не изменилось. Он достал ключ и положил его на ладонь.

— Значит, всё это ещё не закончилось.

— Похоже на то, — сказала Гермиона.

Рон посмотрел на три предмета, которые лежали перед ними: фотографию, адрес и ключ.

— И что теперь? Ждать, пока монеты снова начнут что-нибудь делать?

Гермиона покачала головой.

— Нет. Думаю, нам нужно найти последний адрес.

Она снова посмотрела на пергамент и провела пальцем по нижнему краю. Там, почти незаметная среди пятен и потёртостей, стояла короткая строка цифр и букв. Сначала она решила, что это очередная дата, но затем поняла, что перед ней адрес.

Гарри встал.

Рон вздохнул.

— Только не говорите, что опять Лондон.

Гермиона посмотрела на него.

— Почти.

— Это уже звучит плохо.

Но на этот раз никто не смеялся. Они собрали записки, вернули журнал в сумку и ещё раз оглядели комнату. Гарри задержался у двери последним и посмотрел на кресло, в котором только что сидел. Ему вдруг показалось, что теперь он понимает Белла немного лучше. Человек, который создал эту комнату, наверное, сам слишком хорошо знал, что значит хотеть закрыть дверь, и потому оставил её такой, чтобы любой посетитель мог решить сам, когда снова выйти наружу.

Гарри закрыл дверь.

И только когда они вышли из дома и зашагали по заросшей дорожке, Рон заметил кое-что странное.

— Ребята.

— Что? — спросила Гермиона.

Рон сунул руку в карман и достал три серебряные монеты.

Они снова были вместе.

Адрес, оставленный Эдмундом Беллом, привёл их не в Лондон, а в небольшой городок к северу от него, где дома стояли так близко друг к другу, что из окон почти каждого можно было увидеть соседский сад, а улицы были настолько тихими, что Рон несколько раз начинал говорить шёпотом, сам не замечая этого. Последние несколько минут они шли вдоль невысокой каменной стены, за которой росли яблони, и Гермиона то и дело сверялась с запиской, пока наконец не остановилась перед небольшим одноэтажным домом с зелёной дверью. Дом выглядел совершенно обыкновенно, если не считать того, что сад давно никто не приводил в порядок: трава доходила до колен, несколько кустов разрослись прямо поверх дорожки, а на крыльце стояла пустая деревянная корзина, в которой, судя по паутине, не было ничего уже много лет.

— Это здесь, — сказала Гермиона.

Рон посмотрел на дом, потом на ключ, который всё ещё лежал в кармане Гарри, и недоверчиво спросил:

— И где тайный вход?

— Может, его нет.

— Тогда зачем Белл оставил адрес?

— Чтобы мы сюда пришли, — ответил Гарри.

Он постучал. Ответа не последовало. Гарри постучал ещё раз, немного громче, и через несколько секунд внутри послышались медленные шаги. Дверь приоткрылась, и перед ними появился пожилой волшебник с совершенно седыми волосами, густыми бровями и таким внимательным взглядом, что Рон сразу перестал разглядывать заросший сад. На старике был старый шерстяной жилет, поверх которого висели подтяжки, а в одной руке он держал очки, которые, очевидно, только что снял, чтобы рассмотреть незваных гостей получше.

— Да? — спросил он.

— Простите, — начала Гермиона, — мы ищем мистера Эдмунда Белла.

Старик замер.

— Тогда вы опоздали лет на двадцать.

Гермиона быстро объяснила, что Белл давно умер или исчез из их жизни, что они нашли его записи и что в одной из них был указан этот адрес. Старик слушал молча, а когда услышал имя Белла, выражение его лица немного изменилось. Он открыл дверь шире.

— Заходите. Если Эдмунд послал вас сюда спустя столько лет, мне самому интересно узнать зачем.

Дом оказался ещё тише, чем выглядел снаружи. В прихожей стояли старые часы, несколько потемневших фотографий и полка с книгами, большую часть которых давно никто не открывал. В гостиной было всего несколько кресел, небольшой стол и камин, в котором лежали аккуратно сложенные поленья. На стене висела фотография молодого мужчины, стоявшего рядом с тем самым стариком, только лет на тридцать моложе. Рядом с ним стоял другой человек — худой, темноволосый и улыбавшийся так, словно именно он только что сказал что-то смешное.

Гермиона остановилась перед фотографией.

— Это Эдмунд Белл?

Старик обернулся.

— Да.

Он посмотрел на снимок и неожиданно улыбнулся.

— Он всегда смеялся так, будто знал какую-то шутку, которую остальные ещё не успели понять.

— Вы были друзьями? — спросил Гарри.

— Когда-то. Потом жизнь стала сложнее, как это обычно бывает. Но друзьями мы оставались до самого конца.

Рон уже успел заметить большие старые часы, стоявшие возле стены. Они остановились на без пяти семь. Он подошёл ближе и наклонил голову.

— Эти часы сломаны?

Старик вздохнул.

— Уже давно.

— А почему не починили?

— Пытался. Не получилось.

Рон присел перед часами и осторожно снял заднюю крышку. — Можно посмотреть?

Старик пожал плечами.

— Если умеешь.

— Не умею, — честно ответил Рон. — Но мой папа любит такие вещи. А я много раз видел, как он их разбирает.

Гарри усмехнулся. Гермиона хотела сказать, что не стоит трогать чужие вещи, но заметила выражение лица старика и промолчала. Рон уже вытаскивал из механизма маленькую пружину, и спустя несколько минут в комнате раздался тихий щелчок. Стрелки дрогнули и медленно пошли вперёд.

Старик посмотрел на часы так, будто перед ним произошло что-то гораздо более важное, чем обычный ремонт.

— Я не слышал их уже одиннадцать лет, — сказал он.

Рон пожал плечами.

— Они просто остановились.

— Нет, — тихо ответил старик. — Я их остановил.

Рон посмотрел на него, но ничего не спросил.

Гермиона тем временем заметила на столе стопку старых писем, перевязанных бечёвкой. Большинство конвертов были пожелтевшими, некоторые давно раскрыты, но один лежал отдельно, задвинутый под деревянную шкатулку. На нём было написано имя хозяина дома. Чернила почти выцвели, а угол конверта был загнут так, будто его когда-то пытались спрятать.

— Простите, — сказала Гермиона, — это письмо вам?

Старик повернулся.

Несколько секунд он просто смотрел на конверт.

— Откуда оно у вас?

— Оно было здесь, — ответила Гермиона. — Под шкатулкой.

Старик подошёл ближе и взял письмо дрожащими пальцами. Он не сразу открыл его, а сначала перевернул конверт, увидел имя отправителя и побледнел.

— Нет, — прошептал он.

Гарри посмотрел на Гермиону.

Рон перестал заниматься часами.

— Что случилось? — спросил Гарри.

Старик провёл пальцем по имени.

— Это письмо от моего сына.

Он сел.

Письмо было написано одиннадцать лет назад.

Старик открыл его медленно, будто боялся, что внутри окажется что-то, чего он не сможет вынести, но уже через несколько секунд его выражение лица изменилось. Он перечитал первую страницу, затем вторую, а потом положил письмо на колени и закрыл глаза.

— Он думал, что я не хочу с ним разговаривать, — сказал он.

Гермиона тихо спросила:

— А вы?

Старик долго молчал.

— Я думал, что он не хочет разговаривать со мной.

Рон посмотрел на часы.

Теперь они показывали семь минут восьмого.

— Где он сейчас? — спросил Гарри.

Старик покачал головой.

— Не знаю.

Гермиона взяла письмо и внимательно посмотрела на дату, адрес отправителя и последние строки.

— Здесь есть адрес, — сказала она.

Старик открыл глаза.

— Он жил там одиннадцать лет назад.

— А если он до сих пор там? — спросил Гарри.

Старик ничего не ответил.

Но впервые с момента их появления в доме в его лице появилось что-то похожее на надежду.

Адрес, указанный на конверте, оказался всего в нескольких милях от дома старика, и это обстоятельство почему-то показалось всем троим одновременно удивительным и совершенно естественным, словно человек мог годами искать кого-нибудь за морями и горами, а нужная дверь всё это время находилась за соседним поворотом. Они вышли из дома уже под вечер, оставив старика за столом с раскрытым письмом, и Гарри ещё долго видел в окне его силуэт: тот сидел неподвижно, положив ладонь на пожелтевший лист, будто боялся, что если оторвёт руку, письмо снова исчезнет. Рон несколько раз порывался спросить, почему они не подождали вместе с ним, но каждый раз передумывал, и только когда тропинка вывела их на небольшую дорогу, ведущую к соседней деревне, он наконец сказал:

— Надеюсь, мы всё правильно сделали.

— Мы ничего за него не сделали, — ответила Гермиона. — Мы только нашли то, что он должен был получить одиннадцать лет назад.

— Это, между прочим, довольно много, — заметил Рон. — Особенно если письмо было важным.

— Поэтому мы и не должны были решать за них, — сказал Гарри. — Теперь очередь его сына.

Они дошли до небольшого дома с красной дверью и аккуратным садом, в котором росли две яблони и целая грядка каких-то неизвестных Гермионе цветов. На двери не было ни таблички, ни имени, но адрес совпадал. Гарри постучал, и почти сразу им открыл мужчина лет сорока, очень похожий на старика из первого дома, только с тёмными волосами и более резкими чертами лица. Он сначала посмотрел на Гарри, потом на Рона и Гермиону, словно пытаясь понять, кто они такие и почему пришли именно к нему, но прежде чем он успел задать вопрос, Гермиона протянула ему конверт.

— Кажется, это ваше.

Мужчина посмотрел на письмо и застыл.

Несколько секунд он не двигался, а потом взял конверт обеими руками и перевернул его.

— Где вы это нашли?

— У вашего отца, — ответил Гарри.

Мужчина резко поднял голову.

— Вы знаете моего отца?

— Сегодня познакомились, — сказал Рон.

— Он живёт недалеко отсюда.

Мужчина посмотрел на письмо, потом снова на них.

— Он... он всё ещё там?

Гермиона кивнула.

— И он всё это время думал, что вы не хотите с ним разговаривать.

Мужчина усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— А я думал то же самое о нём.

Рон тихо выдохнул, словно услышал именно то, чего ожидал, хотя и надеялся, что ошибётся. Мужчина опустил взгляд на письмо.

— Я написал ему после нашей ссоры, — сказал он. — Написал, что был неправ. Что хотел вернуться. Что не знал, как начать разговор. Я отправил письмо и ждал ответа. Потом прошёл месяц, потом год, потом несколько лет. В конце концов решил, что он не хочет меня видеть.

— А ваш отец думал, что вы не хотите возвращаться, — сказала Гермиона.

— Да.

— И никто из вас не проверил?

Мужчина покачал головой.

— Наверное, мы оба слишком гордые.

Гарри посмотрел на него и вдруг понял, что это была самая обычная и самая странная часть всей истории. Они ожидали древнюю тайну, опасное заклинание, забытый артефакт или хотя бы какую-нибудь загадку, которую можно было бы разгадать при помощи книги, но вместо этого оказались перед двумя людьми, которые одиннадцать лет ждали друг от друга одного простого движения. И, возможно, именно поэтому три монеты никогда не могли сделать всё сами: если бы они заставляли людей поступать правильно, это уже не было бы помощью. Они могли только открыть дверь, а пройти через неё человек должен был сам.

Мужчина прочитал письмо прямо на крыльце. Сначала молча, затем один раз остановился и провёл пальцем по строке, а потом вдруг засмеялся — тихо и немного неловко, как человек, который давно забыл, что иногда можно смеяться от облегчения.

— Он написал, что скучает, — сказал он. — Всего три слова, а я одиннадцать лет думал, что он меня ненавидит.

— Иногда три слова стоят довольно дорого, — заметил Рон.

Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не сказала.

— Вы пойдёте к нему? — спросил Гарри.

Мужчина взглянул на дорогу.

— Да.

Он помолчал и добавил:

— Если он ещё хочет меня видеть.

— Он хочет, — сказал Гарри.

Мужчина посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

Гарри пожал плечами.

— Потому что он всё это время хранил ваш дом таким, каким вы его оставили. И потому что часы, которые он не заводил одиннадцать лет, сегодня снова пошли.

Мужчина опустил глаза, и на этот раз он не стал ничего отвечать. Он просто кивнул, закрыл дверь и исчез внутри дома. Через несколько секунд Гарри услышал торопливые шаги, затем щелчок замка и снова открывающуюся дверь.

— Я сначала схожу к нему, — сказал мужчина, уже надевая пальто. — А потом, если он позволит, мы поговорим.

Трое друзей отошли от дома, оставляя его одного на дорожке, и некоторое время шли молча. Солнце почти скрылось за деревьями, воздух стал прохладнее, а над полями появились первые длинные тени. Рон засунул руки в карманы и вдруг остановился.

— Подождите.

Гарри и Гермиона обернулись.

Рон вытащил из кармана три серебряные монеты и разложил их на ладони. — Они снова здесь.

Гермиона подошла ближе. Монеты выглядели точно так же, как в первый день: чистые, серебряные, с ладонью и маленькой звездой на одной стороне и тремя короткими лучами на другой. Только теперь они были совершенно холодными.

— Думаю, всё закончилось, — сказала Гермиона.

Рон перевернул одну монету.

— И что теперь с ними делать?

— Вернуть папе, наверное.

— Наверное, — согласился Гарри.

Но прежде чем Рон успел убрать монеты обратно в карман, Гарри заметил, что Гермиона смотрит на третью из них немного странно.

— Что?

Она не ответила.

Гарри взял монету и повернул её к свету. Сначала ему показалось, что на серебре просто осталась царапина, но затем тонкие линии начали складываться в буквы, которых раньше там не было.

Рон нахмурился.

Гермиона прочитала первой.

— «Теперь спроси себя».

Никто не произнёс ни слова.

Гарри перевернул монету ещё раз, но надпись никуда не исчезла. Она была маленькой, почти незаметной, и всё же почему-то казалась гораздо важнее всех предыдущих подсказок.

Рон посмотрел на друзей.

— Что это значит?

Гермиона покачала головой.

— Думаю, теперь мы должны выяснить сами.

Гарри снова посмотрел на монету, а затем на дорогу, по которой несколько минут назад ушёл человек с письмом, и впервые за всё время ему пришла в голову мысль, что, возможно, Белл с самого начала не собирался давать им никаких ответов.

Возможно, три монеты никогда не были загадкой.

Загадкой были они сами.

Когда они вернулись в Нору, уже начинало темнеть, и дом, который утром казался Рону просто шумным и немного тесным, теперь неожиданно выглядел особенно уютным после долгого дня, проведённого среди пустых библиотечных полок, старых записок и домов, в которых слишком долго ждали друг друга. Молли несколько раз окликнула их снизу, спрашивая, не хотят ли они ужинать, но Рон крикнул, что они сейчас придут, и тут же повёл Гарри и Гермиону наверх, на чердак, словно считал совершенно естественным завершить поиски именно там, где всё началось. В чердачном окне уже отражалось вечернее небо, между старыми коробками лежали знакомые пыльные предметы, а в углу всё ещё стоял тот самый деревянный футляр, из которого Рон несколько дней назад достал три серебряные монеты, совершенно не подозревая, что после этого ему придётся несколько раз ходить по Лондону, чинить чужие часы и разбираться в чувствах людей, которых он никогда прежде не видел.

Рон сел прямо на старый сундук и выложил монеты перед собой.

— Всё равно я не понимаю одного.

— Чего именно? — спросила Гермиона, устраиваясь рядом с окном.

— Почему мы? Из всех людей в мире почему именно мы нашли этот футляр? Почему монеты оказались именно здесь, в нашей Норе, а потом начали показывать всё это именно нам? Должна же быть какая-нибудь причина. Может быть, Белл знал, что когда-нибудь кто-то из нас найдёт их. Может быть, он специально оставил их папе, чтобы через много лет они попали к нам. Может быть, это вообще какая-нибудь древняя магическая история, связанная с нашей семьёй.

— А может быть, нет, — спокойно сказала Гермиона.

Рон посмотрел на неё с таким выражением, словно она только что предложила выбросить все три монеты в окно.

— Как это «нет»?

— Я имею в виду, что нам необязательно искать великое предназначение там, где его может не быть. Белл оставил монеты твоему отцу много лет назад. Папа положил их в ящик. Ты случайно нашёл их, потому что искал какую-то совершенно бесполезную вещь для совершенно бесполезного дела, как ты сам говорил. Мы оказались рядом, когда монеты начали работать, а потом просто последовали за ними. Возможно, это всё.

— То есть случайность?

— Иногда случайность — это просто случайность.

Гарри, который всё это время стоял у маленького окна, посмотрел вниз, где между деревьями уже зажигались первые огоньки.

— Думаю, Гермиона права. Если бы Рон не полез на чердак, ничего бы этого не произошло. А если бы я не оказался здесь, возможно, третья монета выбрала бы кого-нибудь другого.

— Вот! — Рон ткнул пальцем в Гарри. — Именно это мне и не нравится. «Кого-нибудь другого». Значит, монеты всё-таки кого-то выбирают.

— Может быть, — сказал Гарри. — А может, им просто всё равно, кто их найдёт.

Рон задумался, потом взял первую монету и подбросил её на ладони. Она блеснула в свете лампы и упала обратно совершенно бесшумно. — Тогда давайте проверим.

— Что именно? — спросила Гермиона.

— Монету.

— Мы уже проверяли её три раза.

— Нет, мы проверяли, что она делает с желаниями. А теперь я хочу проверить, что она сделает, если желание будет нормальным.

Гермиона вздохнула.

— Рон, я не думаю, что магический артефакт обязательно обязан отвечать на каждый твой вопрос.

— А я думаю, что если он собирается лежать у меня в кармане, то мог бы хотя бы немного сотрудничать.

Он сжал монету в руке. На этот раз он не стал долго думать и не стал придумывать что-нибудь смешное, вроде новой метлы или бесконечного запаса шоколадных лягушек. Он посмотрел на Гарри, потом на Гермиону и вдруг стал совершенно серьёзным.

— Я хочу знать, что мне сейчас действительно нужно.

Гермиона внимательно посмотрела на него.

Гарри тоже ничего не сказал.

Рон закрыл глаза и подождал.

Ничего не произошло.

Монета осталась монетой.

Она не исчезла, не нагрелась и даже не изменила цвета. Рон открыл глаза, перевернул её, посмотрел на ладонь, затем поднёс монету к уху, будто надеялся услышать внутри какой-нибудь тихий голос.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Именно сейчас она решила сломаться.

Гермиона улыбнулась.

— Возможно, она не сломалась.

— Тогда почему ничего не происходит?

— Потому что, возможно, ты наконец спросил правильно.

Рон нахмурился.

— Это ещё что значит?

— До этого ты хотел, чтобы монета дала тебе ответ. Сейчас ты попросил её помочь тебе понять самого себя. Может быть, это уже не её работа.

Рон некоторое время смотрел на серебряный круг в своей ладони, а потом положил его на стол.

— Очень удобно, — сказал он. — Получается, как только монета перестала отвечать, вы решили, что она сделала всё правильно.

— Именно так, — ответила Гермиона.

Гарри рассмеялся.

Рон хотел возмутиться, но тоже улыбнулся, и напряжение, которое почему-то сохранялось между ними с момента возвращения, наконец исчезло. Гарри подошёл к столу и посмотрел на оставшиеся две монеты.

— А если положить их вместе?

— Что ты хочешь спросить? — спросил Рон.

Гарри пожал плечами.

— Ничего.

Он взял вторую монету.

Гермиона посмотрела на третью.

А затем они положили все три рядом.

И впервые за весь день серебро снова стало тёплым.

Гарри осторожно взял вторую монету, покрутил её между пальцами и посмотрел на Гермиону, которая уже внимательно следила за серебряными кружками на столе, словно ожидала от них ещё одной неожиданности.

— А что будет, если использовать их снова? — спросил он.

— Скорее всего, ничего, — ответила Гермиона. — Белл ведь не говорил, что монеты можно использовать только один раз, но и не говорил обратного. Возможно, они просто работают до тех пор, пока человек не получит то, за чем пришёл.

— А если мы уже получили? — спросил Рон.

— Тогда, возможно, нам нечего больше просить.

— Это ужасно неудобная вещь для магического артефакта, — заметил Рон. — Обычно хочется получить хотя бы инструкцию.

Гарри усмехнулся и положил вторую монету рядом с первой. Гермиона взяла третью и на мгновение задержала её над столом, словно сомневалась, стоит ли вообще снова испытывать странный подарок Эдмунда Белла, но затем положила её рядом с остальными. Три серебряных кружка оказались выстроены в ряд, и на несколько секунд ничего не произошло. Рон уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь насмешливое, когда первая монета едва заметно дрогнула. Не сдвинулась с места, а именно дрогнула, словно под её поверхностью прошла крошечная волна, и вслед за ней вторая и третья монеты тоже начали теплеть. На этот раз не было ни вспышки, ни исчезновения, ни фотографии, ни клочка бумаги, и потому чудо оказалось почти незаметным, но все трое почувствовали его одновременно.

— Они тёплые, — сказал Гарри.

Рон тут же коснулся первой монеты.

— Точно.

Он подождал несколько секунд и нахмурился.

— И всё? Они просто стали тёплыми?

Гермиона наклонилась ближе. — Подожди.

— Что?

— Посмотри на первую.

Рон перевернул монету.

На серебре, рядом с ладонью и маленькой звездой, появился новый знак. Сначала он казался просто царапиной, но при свете лампы линии сложились в крошечное изображение метлы. На второй монете возникла книга, настолько маленькая, что её можно было принять за несколько случайных насечек, а на третьей — дверь, изображённая в виде двух тонких линий и маленькой ручки.

Рон несколько секунд молча смотрел на свою монету.

— Она издевается надо мной.

— Почему? — спросил Гарри.

— Потому что могла хотя бы нарисовать настоящую метлу.

Гермиона рассмеялась, но почти сразу снова стала серьёзной. Она осторожно взяла первую монету и провела большим пальцем по новому изображению.

— Это не ответы, — сказала она.

— Тогда что?

— Напоминания.

Рон нахмурился.

— О чём?

Гермиона посмотрела сначала на метлу, потом на книгу и наконец на дверь.

— О том, что мы узнали.

Она положила первую монету перед Роном.

— Тебе не нужна новая метла. Вернее, тебе может хотеться новой метлы, и это совершенно нормально, но первая монета показала тебе, что дело было не в ней. Ты хотел снова почувствовать то, что чувствовал, когда впервые поднялся в воздух, когда ещё не думал о том, насколько хорошо летаешь, кто лучше тебя и какая метла у тебя под ногами. Тебе иногда просто нужно делать то, что тебе нравится, не пытаясь превратить это в соревнование.

Рон посмотрел на маленькую метлу.

— Значит, мне надо чаще летать.

— Думаю, да.

— Даже если я плохо летаю?

— Ты не плохо летаешь, — сказал Гарри.

Рон посмотрел на него.

— Спасибо.

— Но иногда ты очень громко падаешь.

Рон уже собирался возмутиться, однако сам рассмеялся.

Гермиона взяла вторую монету.

— А мне, наверное, нужно было понять, что невозможно прочитать всё.

— Это звучит как признание в поражении, — заметил Рон.

— Не совсем. Скорее, как признание в том, что книги не имеют смысла, если некому рассказать о том, что ты в них нашла.

Она немного помолчала и улыбнулась.

— Когда я нашла адрес библиотеки, я думала только о книге. Мне хотелось получить ещё одно знание, ещё одну редкость, которую можно было бы прочитать и положить в память. Но в итоге мы нашли историю Белла, познакомились с людьми, которых никогда бы не встретили иначе, и узнали вещи, которых не было ни на одной полке. Наверное, мне нужны не все книги в мире.

— Это точно? — осторожно спросил Рон.

— Не наглей.

Он поднял руки.

— Молчу.

Гарри взял третью монету. Маленькая дверь блеснула в его пальцах.

— А мне, значит, нужна комната?

Гермиона посмотрела на него.

— Не просто комната.

Гарри некоторое время молчал, затем кивнул.

— Место, где не нужно объяснять, почему хочется тишины.

— И место, откуда можно выйти, — добавила Гермиона.

Гарри посмотрел на неё и улыбнулся.

— Да.

Они снова посмотрели на три монеты. Теперь всё казалось удивительно простым. Метла, книга и открытая дверь не были заклинаниями, предсказаниями или приказами. Они не говорили, что делать завтра, и не обещали, что всё будет хорошо. Они просто напоминали о том, что каждый из них уже успел понять, пока гонялся за чужой тайной.

Рон осторожно подвинул первую монету ближе к себе.

— Значит, это всё?

— Похоже, — сказала Гермиона.

— Мы нашли три монеты, обошли половину Лондона, нашли библиотеку, старого волшебника, тайную комнату, двух людей, которые одиннадцать лет не могли поговорить друг с другом, и в конце получили три картинки?

Гарри посмотрел на него.

— Если сказать так, звучит немного глупо.

— Вот именно.

— Но тебе понравилось.

Рон задумался.

— Да.

Гермиона улыбнулась.

— Мне тоже.

За окном окончательно стемнело, и где-то внизу снова хлопнула дверь. В Норе начиналась обычная вечерняя жизнь: Молли что-то переставляла на кухне, Джинни смеялась в соседней комнате, а из сада доносился голос Джорджа, который, судя по интонации, снова спорил с кем-то о совершенно неважном предмете. Всё было так же, как прежде, и всё же трое друзей почему-то чувствовали, что после этих нескольких дней привычные вещи стали немного понятнее.

Гарри положил третью монету рядом с двумя остальными.

— Никто больше ничего не хочет?

Рон уже открыл рот, но остановился.

Гермиона покачала головой.

Гарри тоже улыбнулся.

И впервые за всё время никто ничего не загадал.

На следующее утро Рон обнаружил, что монеты окончательно потеряли свою магию. Он понял это не сразу: сначала, едва проснувшись, сунул руку в карман пижамы, нащупал холодное серебро и решил, что просто ещё не успел как следует проснуться, затем поднялся на чердак, выложил монеты на старый стол и несколько минут смотрел на них с таким ожиданием, будто они могли внезапно заговорить. Ничего не произошло. Рон постучал по первой монете пальцем, подождал, потом ещё раз стукнул, уже сильнее, и, не добившись результата, произнёс какое-то совершенно бессмысленное заклинание, которое однажды слышал от Фреда, но которое, как оказалось, вообще не предназначалось для нагревания металлических предметов. Монета осталась холодной.

— Ну давай, — пробормотал Рон, наклоняясь к ней. — Ты ведь можешь хотя бы немного нагреться? Совсем чуть-чуть. Для приличия.

Но серебряный кружок молча лежал на столе, отражая утренний свет из маленького чердачного окна, и выглядел настолько обыкновенно, что трудно было поверить, будто ещё вчера он исчезал в руках, превращался в фотографии, указывал адреса и приводил их в комнаты, которых, по всем обычным правилам, вообще не должно было существовать.

Гермиона появилась на чердаке несколько минут спустя и застала Рона за попыткой заставить третью монету подпрыгнуть с помощью заклинания, которое он явно придумал на ходу.

— Если ты собираешься окончательно разрушить единственный магический артефакт, который нам удалось сохранить, — сказала она, — то, по крайней мере, сначала перестань произносить заклинания, которых не существует.

— А вдруг существует? — возразил Рон.

— Тогда оно должно где-нибудь быть записано.

Гермиона вздохнула, подняла монету и внимательно рассмотрела её. Маленькие изображения, появившиеся накануне, никуда не исчезли, но и не светились, не двигались и не менялись. Это были просто крошечные насечки на старом серебре, настолько обычные, что их можно было принять за работу искусного ювелира.

— Думаю, это хорошо, — сказала она.

— Почему хорошо?

— Потому что, если они перестали работать, значит, им больше не нужно работать.

Рон скривился.

— Это очень по-гремионовски. Когда волшебная вещь перестаёт делать что-нибудь интересное, ты сразу называешь это хорошим признаком.

— А что ты хочешь? Чтобы она снова исчезла и отправила нас искать какого-нибудь человека в Шотландии?

— Нет, — признался Рон. — Но...

Он посмотрел на монеты и немного помолчал.

— Не знаю. Мне всё ещё хотелось бы новую метлу.

Гарри, стоявший у лестницы, рассмеялся.

— Вот теперь ты наконец говоришь правду.

— Я всегда говорю правду.

— Ты вчера сказал, что тебе нужна только старая метла, потому что она напоминает тебе о первом полёте.

— А сегодня я понял, что новая метла тоже может напоминать о первом полёте.

— Рон, — сказала Гермиона, — ты неисправим.

— Зато последователен, — заметил он, и Гарри снова засмеялся.

Они уже собирались спуститься вниз, когда Рон вдруг заметил что-то лежавшее между двумя старыми коробками. Это была фотография, которую он получил в самом начале, — та самая, на которой мальчик стоял возле потёртой метлы, глядя на неё с выражением одновременно восторга и тревоги. Рон поднял снимок и уже собирался убрать его обратно в карман, но вдруг остановился.

— Подождите.

Гермиона обернулась.

— Что?

Рон поднёс фотографию ближе к окну.

— Здесь раньше этого не было.

На снимке мальчик действительно выглядел немного иначе. Он всё ещё стоял возле метлы, но теперь позади него, почти у самого края фотографии, виднелась маленькая фигура взрослого человека. Тот стоял в нескольких шагах от мальчика и держал одну руку поднятой, словно был готов в любой момент остановить его падение. Лицо взрослого было слишком маленьким, чтобы его можно было рассмотреть, но положение тела говорило само за себя: он не собирался мешать мальчику лететь, не собирался держать его за руку и не собирался говорить ему, куда направляться. Он просто стоял рядом и следил, чтобы в случае чего тот не остался один.

Рон долго смотрел на фотографию, а потом медленно улыбнулся.

— Вот оно что.

— Что? — спросила Гермиона.

— Я всё время думал, что она про метлу.

Гермиона подошла ближе.

— А она не про метлу?

Рон покачал головой.

— Нет. Мальчик ведь не смотрит на неё так, будто хочет получить новую метлу. Он боится. Посмотри.

Гарри тоже подошёл к ним и посмотрел на фотографию.

— Он впервые летит.

— А взрослый человек стоит рядом, — сказал Рон. — Не мешает ему. Просто страхует.

На несколько секунд они замолчали. Рон снова посмотрел на маленькую фигуру в глубине фотографии и вдруг понял, почему эта простая вещь казалась ему такой знакомой. Иногда человеку действительно не нужно, чтобы кто-то сделал всё за него. Не нужно даже, чтобы ему сказали, что делать. Иногда достаточно знать, что, если он сорвётся, кто-то будет рядом.

Рон аккуратно убрал фотографию в карман.

На столе остались лежать три серебряные монеты. Обычные, холодные, совершенно неподвижные, с тремя новыми символами, которые теперь уже ничего не обещали. Метла, книга и открытая дверь казались частью старой работы неизвестного мастера, а не следами магии, но Рон почему-то не хотел их выбрасывать. Он посмотрел на них ещё раз, потом на Гарри и Гермиону и наконец направился к лестнице.

Снизу донёсся знакомый голос Молли:

— Гарри! Рон! Гермиона! Завтрак готов!

— Идём! — крикнула Гермиона и первой начала спускаться по лестнице.

Гарри последовал за ней, но Рон задержался ещё на секунду, посмотрел на три монеты и покачал головой.

— Знаете, я всё-таки думаю, что они были немного странными.

Из-за двери почти сразу донёсся голос Гермионы:

— Рон, ты только сейчас это понял?

Гарри рассмеялся, Рон тоже, и через мгновение их смех покатился вниз по лестнице, смешиваясь с голосом Молли, звоном посуды, хлопаньем дверей и обычным утренним шумом Норы. На чердаке же всё снова стало тихо, и три старые серебряные монеты остались лежать на столе, совершенно обычные и совершенно неподвижные, словно никогда ничего не знали о желаниях, потерянных письмах, тайных комнатах и людях, которым иногда нужно было совсем немного, чтобы понять, чего им не хватало.