Три монеты (джен)

Лето в Норе всегда начиналось с ощущения, будто сам дом решил немного отдохнуть от своей привычной обязанности держаться изо всех сил. Половицы поскрипывали ленивее, окна чаще оставались распахнутыми настежь, впуская запах нагретой травы и далёкий гул дороги, а многочисленные часы, будильники и прочие механические устройства мистера Уизли почему-то особенно громко тикали именно в те часы, когда всем остальным хотелось спать. Впрочем, для Рона Уизли это утро началось совсем не спокойно, поскольку ещё до завтрака ему понадобилась старая коробка с инструментами, которую, по его собственным словам, он «точно помнил» на чердаке, хотя на деле это означало лишь, что когда-то несколько лет назад он видел её где-то среди вещей, и теперь вся Нора должна была поверить его памяти на слово.

— Она была синяя, — заявил Рон, стоя посреди чердака и глядя на груду старых коробок с выражением человека, которого предали самые близкие друзья. — Или зелёная. Нет, синяя. Точно синяя.

Гарри, сидевший на краю старого сундука, поднял голову от книги, которую прихватил с собой, и посмотрел на него с лёгким сомнением.

— Ты говорил, что она была красной.

— Я передумал, — невозмутимо ответил Рон.

— Пять минут назад ты говорил, что она была чёрной.

— Гарри, если ты собираешься помогать, помогай, а не запоминай мои слова.

Гермиона, стоявшая у небольшого круглого окна и осторожно смахивавшая палочкой пыль с крышки старого комода, едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Она уже давно поняла, что поиски вещей в Норе имели собственные законы, совершенно не похожие на обычные законы порядка, и потому спорить с Роном о цвете коробки было примерно так же бесполезно, как объяснять садовому гному, почему нельзя есть морковь из чужого огорода. Сам чердак казался особенно большим в утреннем свете: под крышей висели старые клетушки, поломанные метлы, пустые рамки, несколько выцветших портретов неизвестных родственников и такое количество вещей, которые никто не использовал, но которые Молли Уизли всё равно не позволяла выбрасывать, что даже Гермиона, привыкшая считать книги самым надёжным способом измерить человеческую историю, признала бы это место своеобразным музеем семьи Уизли.

Рон уже собирался сдаться и объявить, что коробку, вероятно, кто-то выбросил, когда носок его ботинка зацепился за что-то твёрдое. Он отступил, посмотрел вниз и увидел под старым шерстяным одеялом небольшую деревянную коробку, почти полностью скрытую от глаз. Коробка была не синей, не зелёной и уж точно не красной. Она была тёмно-коричневой, потемневшей от времени, с несколькими глубокими царапинами на крышке и маленькой латунной застёжкой, покрытой зеленоватым налётом.

— Вот, — сказал Рон с таким торжеством, будто только что доказал существование неизвестного науке континента. — Я же говорил.

— Ты говорил про другую коробку, — заметил Гарри.

— Какая разница?

Рон присел на корточки и поднял находку. Она оказалась неожиданно тяжёлой, и это сразу изменило выражение его лица. Он встряхнул коробку, но внутри ничего не звякнуло и не зашуршало. Тогда он попытался открыть застёжку, однако та не поддалась. Рон нахмурился, достал палочку и уже собирался применить первое пришедшее в голову заклинание, когда Гермиона подошла ближе и мягко отвела его руку.

— Не надо. Если коробка пролежала здесь несколько десятков лет, лучше сначала посмотреть, нет ли на ней чар.

— Если она взорвётся, я буду очень удивлён, — сказал Рон.

— А я нет.

Гермиона провела палочкой над крышкой, произнесла короткое диагностическое заклинание, и по краю коробки пробежала едва заметная голубоватая искра. Ничего больше не произошло. Она повторила движение, затем нахмурилась.

— Странно.

— Что?

— На коробке нет защитных чар. Во всяком случае, сейчас нет.

Рон тут же открыл застёжку. Крышка поднялась с тихим сухим скрипом, и внутри, на выцветшем куске тёмно-синей ткани, лежали три серебряные монеты.

На первый взгляд в них не было ничего особенного, и всё же трое друзей несколько секунд молчали, разглядывая их. Монеты были одинаковыми, размером примерно с два кнатта, но гораздо тяжелее обычного серебра. Они выглядели очень старыми: края успели немного стереться, поверхность покрывали почти незаметные царапины, однако при этом на них не было ни следа потемнения или грязи, словно кто-то совсем недавно достал их из сундука и тщательно отполировал. На одной стороне каждой монеты была выгравирована ладонь, раскрытая вверх, а над ней находилась крошечная звезда. На другой стороне виднелись три короткие линии, расходившиеся в разные стороны, словно от маленького источника света.

— Красивые, — сказала Гермиона.

— И, возможно, дорогие, — немедленно добавил Рон.

Гарри взял одну монету, повертел её между пальцами и посмотрел на края.

— На ней нет герба.

— Значит, это не деньги, — заключила Гермиона.

— Ты умеешь испортить любую находку.

Рон взял все три монеты и положил их на ладонь. В ту же секунду его улыбка исчезла.

— Они тёплые.

— Что?

— Только что были холодными.

Гарри коснулся одной из монет пальцем, потом другой рукой осторожно взял вторую. Серебро действительно было тёплым, хотя лежало на чердаке, где утренний воздух оставался прохладным. Гермиона сразу стала серьёзнее. Она попросила Рона подержать монеты неподвижно, достала палочку и несколько секунд наблюдала за ними, не произнося ни слова.

— Магия есть, — наконец сказала она. — Очень слабая, но есть.

— Какая?

— Не знаю.

Рон посмотрел на три монеты, потом на Гермиону и, как это обычно бывало, когда ему предлагали нечто неизвестное, опасное лишь в теории и совершенно неопасное на практике, его глаза загорелись любопытством.

— Тогда надо проверить.

— Рон, мы не знаем, что это такое.

— Именно поэтому надо проверить.

— А если они прокляты?

— Тогда ты скажешь мне, что они прокляты, и мы перестанем их трогать.

— Это не так работает.

Гарри тихо рассмеялся, но прежде чем Гермиона успела продолжить спор, Рон вдруг перевернул ближайшую монету и прищурился. На серебре, прямо под изображением раскрытой ладони, появилась тонкая линия, которой раньше никто не заметил. Он провёл по ней пальцем, осторожно соскребая пыль, и наклонил монету к свету.

— Ребята…

Гермиона подошла ближе.

Теперь они видели надпись.

Она была настолько мелкой, что без солнечного света, падавшего через круглое окно, её невозможно было бы заметить.

И состояла всего из пяти слов.

«Попроси то, чего хочешь».

Рон медленно поднял голову.

— Ну, — сказал он, сжимая монету между пальцами, — кажется, теперь мы знаем, с чего начать.

Гермиона несколько секунд смотрела на монету, лежавшую на ладони Рона, словно пыталась решить, что именно её тревожило больше — сама надпись или то, что она была настолько простой, будто автор этих слов совершенно не сомневался, что любой человек, увидев их, немедленно попробует исполнить написанное. Наконец она протянула руку, и Рон неохотно передал ей монету. Гермиона поднесла её к свету, повертела между пальцами, после чего осторожно провела палочкой над поверхностью и произнесла короткое заклинание, очищавшее металл от пыли и следов времени. По серебру пробежала тонкая голубая искра, на мгновение осветив выгравированную ладонь, и буквы стали заметнее: «Попроси то, чего хочешь». Больше никаких объяснений, предупреждений или подсказок не появилось. Гермиона нахмурилась.

— Это не инструкция, — сказала она наконец.

— Это как раз инструкция, — возразил Рон. — Причём довольно хорошая.

— Это неизвестный магический артефакт, найденный на чердаке, и всё, что он нам сообщает, — «попроси то, чего хочешь». Мы не знаем, что произойдёт, если ты действительно что-нибудь попросишь.

— Наверное, получу то, что попросил.

— А если нет?

— Тогда получу что-нибудь другое.

— Рон, это не успокаивает.

Гарри, до сих пор молча наблюдавший за ними, взял со стола вторую монету и положил её рядом с первой.

— Можно сначала проверить, есть ли на них какие-нибудь чары, — предложил он.

— Мы уже проверили, — ответила Гермиона. — Но я не нашла ничего похожего на обычное заклинание. Магия есть, а вот принцип её действия совершенно непонятен.

— Значит, — сказал Рон, — осталось выяснить принцип действия.

Он взял монету обратно и подбросил её на ладони, поймал, затем посмотрел на Гарри и Гермиону с тем выражением, которое оба они слишком хорошо знали. Это было выражение Рона перед тем, как он собирался сделать что-нибудь, что, по мнению Гермионы, совершенно точно не следовало делать, но что в конечном счёте почти всегда оказывалось достаточно безобидным, чтобы об этом можно было рассказывать друзьям с некоторой гордостью.

— Ну хорошо, — сказала Гермиона, заранее сдаваясь. — Если уж ты решил попробовать, выбери что-нибудь совершенно простое. Не проси богатства, бессмертия, способности летать без метлы или чего-нибудь ещё в этом роде.

— Я и не собирался.

— И не проси новую машину.

— Почему ты вообще решила, что я хочу машину?

— Потому что ты однажды потратил целый вечер, объясняя мне, почему магловские автомобили лучше метел.

— Я просто объяснял.

— Ты сказал, что если бы у тебя была машина, ты бы никогда больше не опоздал.

— Потому что это правда.

— Ты опоздал на следующий день.

— Это была не моя вина.

Гарри усмехнулся, и на несколько секунд напряжение исчезло, будто разговор о машине и опоздании был совершенно обычной частью летнего утра, а не попыткой разобраться с неизвестным артефактом, который мог быть создан десятки лет назад неизвестным волшебником. Рон снова посмотрел на монету и задумался. Ему действительно требовалось желание, которое было бы простым и понятным, чтобы если с монетой что-нибудь случится, никто не смог сказать, будто он сам напросился на неприятности. Ответ пришёл почти сразу, настолько очевидный, что Рон даже улыбнулся.

— Новая метла, — сказал он.

Гермиона закрыла глаза.

— Рон.

— Что? Это безопасно.

— Ты уверен?

— Конечно. Что она сделает? Выдаст мне метлу?

— Или превратит тебя в метлу.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Тогда тем более надо попробовать, пока ты ещё можешь шутить.

Рон закатил глаза, но монету не выпустил. Он сжал её в кулаке, вытянул руку перед собой и, слегка помедлив, произнёс:

— Я хочу новую метлу.

Ничего не произошло. Никакой вспышки, никакого звука, даже лёгкого ветерка, который мог бы придать происходящему хотя бы подобие загадочности. Где-то внизу хлопнула дверь, с улицы донёсся крик садового гнома, а на чердаке продолжала мерно тикать маленькая коробочка с неисправным механизмом, которую мистер Уизли много лет собирался починить и, судя по всему, уже успел забыть. Рон подождал ещё несколько секунд, затем разжал пальцы и посмотрел на ладонь. Монета лежала там же, где и прежде.

— Ну вот, — сказал он. — Я же говорил. Ничего.

Гермиона уже собиралась ответить, когда Рон вдруг вздрогнул.

— Ай!

— Что?

— Монета. Она горячая.

Он снова сжал пальцы, но тут же разжал их, потому что серебро действительно стало настолько горячим, что держать его было неприятно. На поверхности монеты вспыхнула тонкая серебристая линия, прошедшая от выгравированной ладони к маленькой звезде, и на мгновение Рону показалось, что звезда на монете стала ярче. Он резко раскрыл ладонь.

Монеты не было.

Вместо неё лежал маленький прямоугольный кусочек бумаги.

Рон молча посмотрел на него, потом на Гермиону, потом снова на бумагу, словно надеялся, что если несколько раз моргнуть, то всё вернётся на место. Ничего не изменилось. На его ладони лежала старая фотография, пожелтевшая по краям и слегка загнутая с одного угла. На ней был изображён мальчик примерно одиннадцати или двенадцати лет, худой, веснушчатый, с торчащими во все стороны волосами и таким серьёзным выражением лица, будто фотограф обещал ему не просто сделать снимок, а принять участие в каком-то чрезвычайно важном событии. Рядом с мальчиком стояла старая метла, явно не новая и даже не особенно хорошая: рукоятка была потёрта, на нескольких веточках хвоста виднелись сломанные прутья, а сам мальчик держал её обеими руками так осторожно, словно боялся, что она может внезапно исчезнуть.

Рон перевернул фотографию, но с обратной стороны ничего не было. Он снова посмотрел на лицевую сторону и нахмурился.

— Это шутка, — заявил он.

— Почему ты так решил? — спросил Гарри.

— Потому что я попросил метлу и получил фотографию мальчика с метлой. Если это не шутка, то я не знаю, что такое шутка.

Гермиона тем временем уже забрала фотографию у него из рук. Она поднесла её к окну, внимательно всматриваясь в изображение, и её лицо постепенно становилось всё более сосредоточенным. — Посмотрите на него, — сказала она.

— Я смотрю.

— Нет, Рон, внимательно.

Он подошёл ближе. Гарри тоже встал рядом. Только теперь они заметили то, на что сначала не обратили внимания: мальчик не просто стоял рядом с метлой. Его пальцы были крепко сжаты на рукоятке, одна нога уже оторвалась от земли, а выражение лица было одновременно испуганным и восторженным. За его спиной виднелась рука взрослого человека, поддерживавшая метлу сзади, словно кто-то стоял рядом и помогал ему удержать равновесие.

— Он собирается взлететь, — тихо сказал Гарри.

— В первый раз, — добавила Гермиона.

Рон снова взял фотографию. Теперь она почему-то казалась ему менее смешной. В ней не было ничего особенного — обычный мальчишка, старая метла, чья-то рука за спиной, немного выцветшее летнее небо, — но фотография производила странное впечатление, словно была вырвана из чужого воспоминания и каким-то образом оказалась именно у него.

— Всё равно это не метла, — пробормотал Рон.

— Нет, — согласилась Гермиона, не сводя глаз с фотографии. — Но, возможно, монета и не обещала дать тебе именно то, о чём ты попросил.

— Тогда зачем я вообще просил?

— Вот это мы и должны выяснить.

Рон хотел возразить, но в этот момент почувствовал что-то холодное у себя между пальцами. Он посмотрел вниз и обнаружил, что монета снова лежит у него на ладони, словно всё это время никуда не исчезала. Теперь она была ледяной, почти такой же холодной, как вода из колодца, и от её серебряной поверхности не исходило ни малейшего следа магии. Гермиона заметила это тоже и осторожно взяла монету.

— Она вернулась, — сказала она.

— Значит, работает.

— Или закончила что-то делать.

Рон посмотрел на фотографию, потом на монету и впервые за всё утро перестал улыбаться. Если монета действительно умела выбирать, чем заменить желание, то вопрос был уже не в том, почему она не дала ему новую метлу. Вопрос был гораздо интереснее: почему вместо неё она показала именно этого мальчика?

Гермиона словно прочитала его мысли. Она ещё раз перевернула фотографию, провела пальцем по краю и сказала, что сначала нужно выяснить, есть ли на ней какая-нибудь подпись, дата или скрытые чары. Рон согласился почти сразу, хотя продолжал утверждать, что всё равно предпочёл бы метлу, и они снова склонились над фотографией, совершенно забыв о первоначальной причине, по которой вообще полезли на чердак. А когда Гермиона поднесла фотографию ближе к свету, тонкая полоска солнца скользнула по её обратной стороне, и под выцветшим краем бумаги показались едва заметные буквы, которых секунду назад никто не видел.

Гермиона поднесла фотографию к окну, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь слегка пыльное стекло, упал на её поверхность косой золотистой полосой. Теперь изображение стало видно гораздо лучше: мальчик стоял на широком лугу, где-то за его спиной темнела изгородь, а дальше виднелись несколько высоких деревьев; на нём была слишком большая для него куртка, волосы торчали в разные стороны, а выражение лица было таким сосредоточенным, будто от того, насколько ровно он сейчас удержит метлу, зависело нечто гораздо более важное, чем обычный первый полёт. Гермиона несколько секунд внимательно изучала снимок, потом перевернула его и провела большим пальцем по обратной стороне. Там, где прежде они не замечали ничего, проступили бледные чернила.

— Здесь что-то есть, — сказала она.

Рон немедленно заглянул через её плечо. На старой бумаге постепенно становилась видна короткая надпись, словно фотография не хотела показывать её сразу: «Первый полёт — не самый важный». Рон прочитал её дважды, после чего откинулся назад и посмотрел на Гарри с выражением глубокой обиды.

— Вот теперь всё понятно.

— Что именно? — спросил Гарри.

— Монета сломана.

— Почему?

— Потому что я попросил метлу, а она дала мне фотографию какого-то мальчишки, который даже не умеет нормально на ней сидеть.

Гермиона покачала головой.

— Он, возможно, как раз собирается впервые полететь.

— И что?

— На фотографии написано, что первый полёт не самый важный.

— Я это умею читать.

— Тогда ты должен понимать, что монета, скорее всего, хотела тебе что-то показать.

— Например?

— Например, что ты не всегда получаешь именно то, о чём просишь.

Рон фыркнул, но ничего не ответил. Он снова посмотрел на мальчика и неожиданно поймал себя на том, что тот ему чем-то напоминает его самого, хотя Рон ни за что не признался бы в этом вслух. В мальчишке было то же нетерпеливое желание доказать, что он справится, даже если ноги ещё не слушаются, а метла кажется слишком большой; та же смесь страха и упрямства, которая появляется у человека перед первым серьёзным испытанием, когда он очень хочет, чтобы все вокруг думали, будто ему совершенно не страшно. За спиной мальчика по-прежнему виднелась рука взрослого, придерживающая метлу, и теперь Рон заметил ещё одну деталь: пальцы взрослого были крепко сжаты на рукоятке, но не для того, чтобы удержать мальчика на земле, а словно для того, чтобы в нужный момент отпустить.

— Кто-нибудь знает, что это за место? — спросил Гарри.

— Нет, — ответила Гермиона.

— И мальчика я не знаю.

— Может, это родственник какого-нибудь Уизли, — предположил Рон.

— В таком случае мама должна была бы знать.

— Тогда спросим её.

— Сейчас?

— Почему нет?

— Потому что она скажет, что нам нечего делать на чердаке перед завтраком, а потом заставит нас всё здесь убрать.

Рон быстро посмотрел на окружающие их коробки и, судя по выражению лица, решил, что эта перспектива была гораздо страшнее любой неизвестной магии.

Гермиона ещё раз посмотрела на фотографию, затем протянула её Рону, но тот не взял снимок сразу, потому что в этот момент заметил кое-что другое: вторая рука, которой он только что держал фотографию, вдруг стала холодной. Он опустил взгляд и увидел на ладони серебряную монету. Она лежала прямо посередине, хотя секунду назад её там не было.

— Она вернулась, — сказал Гарри. Рон перевернул ладонь.

Монета действительно была той самой, с ладонью и звездой, только теперь от неё не исходило ни тепла, ни едва заметного покалывания, которое он почувствовал раньше. Она была совершенно холодной и совершенно обычной. Гермиона осторожно взяла её, положила рядом с фотографией и несколько секунд молча наблюдала за ней.

— Интересно, — сказала она наконец.

— Что?

— Когда ты загадал желание, монета исчезла и появилась фотография. Теперь она вернулась.

— И что это значит?

— Не знаю.

— Значит, всё-таки сломана, — решил Рон.

— Или она сделала то, что должна была.

Гермиона села на старый сундук, положив монету на ладонь, и задумалась. Гарри присел рядом. Рон остался стоять, продолжая рассматривать фотографию, хотя теперь уже не столько из любопытства, сколько потому, что ему не нравилось ощущение незаконченной загадки. Он привык к тому, что если магия что-нибудь делает, то у неё должна быть причина, пусть даже эта причина иногда оказывалась совершенно безумной. Заклинание должно было превратить что-нибудь во что-нибудь, карта должна была показывать дорогу, портрет должен был разговаривать, а предмет, который просит исполнить желание, должен был, по крайней мере, попытаться это желание выполнить. Но эта монета сделала нечто совершенно иное: она услышала его слова, забрала их и вернула ему фотографию, которую он никогда раньше не видел.

— Давайте предположим, — медленно сказала Гермиона, — что монета не исполняет желание буквально.

— А что она делает? — спросил Гарри.

— Может быть, показывает то, что человек на самом деле имеет в виду.

— Я не имел в виду фотографию.

— Возможно, ты сам не знаешь, что имел в виду.

— Я прекрасно знаю, чего хочу. Новую метлу.

— Именно поэтому нам и стоит разобраться.

Рон хотел поспорить, но вместо этого посмотрел на фотографию ещё раз. Мальчик всё ещё стоял на траве, крепко держась за метлу, а взрослая рука за его спиной всё ещё не отпускала её. Почему-то теперь Рону казалось, что фотография была не о полёте вовсе. Она была о том мгновении перед полётом, когда человек ещё не знает, получится ли у него, и рядом обязательно должен находиться кто-нибудь, кто верит, что получится. Мысль была настолько неожиданной, что Рон тут же отбросил её, решив, что Гермиона начинает плохо на него влиять.

— Ладно, — сказал он. — Проверим ещё раз.

Гермиона подняла глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что неизвестные артефакты не проверяют несколько раз подряд.

— Мы уже проверили один раз.

— Именно.

— А если второй раз даст другой результат?

— Тогда мы будем знать, что это не случайность.

Гермиона собиралась возразить, но остановилась. Ей явно не нравилась эта идея, однако любопытство, как заметил Гарри, уже победило осторожность. Она посмотрела на две оставшиеся монеты, потом на фотографию и наконец сказала:

— Хорошо. Но на этот раз желание загадаю я.

Рон тут же уступил ей место, а Гермиона взяла одну из монет. В отличие от Рона, она не стала сразу произносить желание. Она долго думала, перебирая в уме возможные варианты, и Гарри даже успел спросить, не передумала ли она. Гермиона покачала головой. Просто ей хотелось выбрать что-нибудь настолько конкретное, чтобы монета не смогла истолковать просьбу каким-нибудь странным способом. Наконец она улыбнулась.

— Я знаю. Есть одна книга, которую я давно хочу найти. Очень редкое первое издание, и я видела упоминание о ней в каталоге несколько лет назад. Её почти невозможно достать.

— Конечно, — пробормотал Рон. — Книга. Почему я не удивлён?

— Потому что ты меня знаешь.

— А нельзя было попросить что-нибудь полезное?

— Книга может быть полезной.

— Для тебя всё может быть книгой.

Гермиона не стала спорить. Она просто сжала монету в ладони и произнесла:

— Я хочу найти эту книгу.

На этот раз они ждали совсем недолго. Монета мгновенно стала тёплой, затем горячей, и Гермиона удивлённо разжала пальцы. На её ладони ничего не было.

— Исчезла, — сказал Гарри.

— Подожди, — ответила Гермиона.

Она посмотрела на стол, на пол, на свою ладонь, будто монета могла случайно выпасть, хотя все трое видели, что этого не произошло. Вместо монеты на ладони лежал небольшой, сложенный вдвое клочок бумаги. Гермиона осторожно развернула его. На бумаге было написано всего несколько строк аккуратным почерком:

«Улица Диагон, переулок Книжников, дом 7. После закрытия библиотеки».

Гермиона медленно перечитала адрес, затем ещё раз посмотрела на исчезнувшую монету. Рон уже не улыбался. Гарри молча переглянулся с ним, и в комнате вдруг стало удивительно тихо, так что они услышали, как где-то внизу хлопнула дверца кухонного шкафа и миссис Уизли что-то сердито сказала садовому гному. Гермиона подняла глаза от записки.

— Ладно, — произнесла она тихо. — Теперь это уже не случайность.

И впервые за всё утро никто из них не нашёлся, что на это ответить.

На следующий день они отправились в Лондон сразу после завтрака, хотя Рон ещё за столом несколько раз пытался убедить Гермиону, что слова «после закрытия библиотеки» вовсе не обязательно означают, что им следует ждать до самого вечера, особенно если библиотека окажется настолько старой, что закроется ещё до того, как они её найдут. Гермиона, однако, не собиралась спорить с надписью, появившейся из неизвестно откуда взявшейся серебряной монеты, и потому настояла, чтобы сначала они точно установили, существует ли указанный в записке адрес, а уже потом решали, что делать дальше. Гарри, которому за последние годы довелось убедиться, что самые странные приключения обычно начинаются с совершенно невинного предложения Гермионы «сначала всё проверить», шёл рядом и старался не вмешиваться, пока Рон в очередной раз не предложил свернуть в переулок, который, по его мнению, «выглядел достаточно магическим».

— Он выглядит как обычный переулок, — сказала Гермиона.

— Именно поэтому он и подозрительный.

— Рон, — вздохнула она, — мы ищем библиотеку, а не тайное убежище Пожирателей смерти.

— Я просто говорю, что если я был бы владельцем тайной библиотеки, я бы спрятал её именно там.

— Хорошо, — сказал Гарри.

— А если ты был бы владельцем обычной библиотеки?

— Тогда я бы повесил вывеску.

— Вот видишь, — сказала Гермиона. — Уже есть прогресс.

Лондон в тот день был тёплым, шумным и совершенно не заинтересованным в том, чтобы помогать троим юным волшебникам искать библиотеку, которой, судя по всему, не существовало ни на одной карте. Они несколько раз сверяли записку, спрашивали дорогу у прохожих и дважды возвращались на одну и ту же улицу, причём второй раз Рон уверенно заявил, что они идут правильно, потому что фонарь возле булочной ему уже знаком. Гермиона объяснила, что фонарь стоит на месте и потому вполне естественно, что они видят его второй раз, но Рон счёл это доказательством того, что Лондон устроен гораздо сложнее, чем принято думать. Наконец они свернули в узкий переулок между двумя высокими домами, где шум главной улицы почти сразу исчез, и Гарри заметил то, что раньше, вероятно, прошёл бы мимо него: между магазином старых музыкальных инструментов и закрытой мастерской по ремонту часов стоял небольшой серый дом с тёмной дверью, на которой не было ни ручки, ни звонка, ни таблички, указывающей, что внутри вообще находится какое-нибудь помещение.

— Дом семь, — сказала Гермиона, сверяясь с запиской. — Но здесь ничего нет.

— Есть дверь, — заметил Рон. — Это уже немало.

— Нет вывески.

— Может, она невидимая.

— Тогда почему ты её видишь?

— Я вижу дверь. Вывеска может быть невидимой.

Гермиона уже собиралась ответить, но Гарри вдруг указал на маленькую металлическую пластинку, почти полностью скрытую под слоем серой краски. На ней были едва различимы два слова: «Книжники. Дом 7». Гермиона тут же приблизилась к двери и несколько раз постучала.

Никто не ответил. Она постучала ещё раз, потом попробовала ручку, которой, как выяснилось, всё-таки была маленькая латунная скоба, настолько старая, что с первого взгляда её можно было принять за часть украшения. Дверь не открылась. Рон попробовал толкнуть её плечом, но получил лишь неприятный толчок в обратную сторону и с таким видом потёр плечо, будто дверь совершила против него личное оскорбление.

— Может, она действительно закрыта, — сказал Гарри.

— Я это уже заметила, — ответила Гермиона.

Она достала палочку и внимательно осмотрела замок.

— Здесь есть чары.

— Запирающие? — спросил Гарри.

— Не совсем. Скорее, дверь не хочет открываться.

— Дверь не хочет? — переспросил Рон. — Вот теперь мне нравится это место.

Гермиона проигнорировала его и начала пробовать одно заклинание за другим, но дверь оставалась неподвижной. Наконец она убрала палочку и нахмурилась.

— Ничего.

— Может, надо сказать пароль? — предположил Гарри.

— Какой?

— Не знаю.

— «Откройся»? — предложил Рон.

— Очень оригинально.

— Спасибо.

Рон уже собирался попробовать сам, когда Гермиона вдруг достала из кармана вчерашнюю записку. Она развернула её и ещё раз прочитала последнюю строчку: «После закрытия библиотеки». Несколько секунд она молчала, затем посмотрела на дверь.

— А что, если мы неправильно поняли?

— Что именно?

— Мы решили, что должны прийти после закрытия библиотеки. Но, возможно, смысл в том, что дверь открывается только после закрытия.

— Это одно и то же, — сказал Рон.

— Нет. Не совсем. Мы не знаем, когда она закрывается.

— Может, вечером?

— Или днём.

— Или сейчас, — сказал Гарри.

Они замолчали. Переулок вокруг них был почти пуст, и вдруг Гарри заметил, что внутри дома что-то изменилось. Раньше за дверью была полная тишина, а теперь оттуда донёсся очень слабый звук, похожий на шелест бумаги. Гермиона тоже его услышала. Она положила ладонь на дверь, и на этот раз та слегка дрогнула. Раздался тихий щелчок. Рон удивлённо посмотрел на неё.

— Ты ничего не делала?

— Нет.

— Тогда кто?

Дверь медленно приоткрылась сама.

За ней находилась узкая лестница, ведущая вниз. Никаких ламп не горело, однако где-то в глубине дома виднелось слабое золотистое свечение, будто солнечный свет пробивался из комнаты, хотя снаружи день уже клонился к вечеру. Гермиона первой переступила порог, за ней вошли Гарри и Рон, и дверь бесшумно закрылась у них за спиной. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — возможно, воском или высохшими чернилами. Лестница оказалась длиннее, чем должна была быть у такого небольшого дома, и внизу перед ними открылось просторное помещение с высокими потолками. Это действительно была библиотека, но совсем не такая, какую представляла себе Гермиона. Большинство стеллажей стояли пустыми, на некоторых остались только отдельные книги, покрытые толстым слоем пыли, а несколько полок были закрыты деревянными щитами. В дальнем конце находилась стойка библиотекаря, за которой стояло старое кресло, но самого библиотекаря не было. На стенах висели выцветшие карты, фотографии и маленькие таблички с именами людей, которых они не знали.

Гермиона медленно прошла между стеллажами, забыв даже о том, что ещё утром была уверена: монета просто ведёт её к книге, которую она давно хотела найти. Теперь ей казалось, что книга была лишь поводом, а настоящий ответ находился где-то здесь, среди пустых полок и забытых вещей. Она провела пальцами по корешку первой попавшейся книги, и пыль поднялась в воздух тонким облачком. Рон чихнул.

— Уютное место, — сказал он. — Здесь даже книги стараются не дышать.

Гарри подошёл к стойке и заметил лежавший на ней толстый кожаный журнал. На обложке не было названия, только тот же самый символ, который они видели на монетах: раскрытая ладонь, над которой сияла маленькая звезда.

— Гермиона, — тихо позвал он.

Она подошла почти сразу. Несколько секунд просто смотрела на знак, затем осторожно положила руку на обложку. Журнал оказался неожиданно тёплым, хотя всё остальное вокруг было холодным от долгого запустения. Гермиона открыла его на первой странице и увидела длинный список имён, дат и коротких пометок. Некоторые записи были сделаны совсем недавно, другие — настолько давно, что чернила почти выцвели. Она перевернула несколько страниц, и вдруг остановилась.

Одно имя повторялось снова и снова.

Эдмунд Белл.

Под ним стояла дата, а рядом — короткая запись, сделанная аккуратным почерком:

«Три монеты готовы. Осталось только дождаться тех, кому они понадобятся».

Гермиона медленно подняла глаза на Гарри и Рона, и теперь даже Рон перестал шутить.

Гермиона ещё несколько секунд держала палец на строчке, словно надеялась, что если не отнимет его от страницы, то слова не успеют измениться, а затем осторожно перелистнула журнал назад и ещё раз посмотрела на имя Эдмунда Белла. Оно встречалось здесь не один раз. На одних страницах рядом с ним стояли даты, на других — короткие замечания, иногда всего из двух-трёх слов, а иногда целые абзацы, написанные разными чернилами и, судя по почерку, в разные годы. Рон наклонился над её плечом и попытался прочитать одну из записей вверх ногами, но быстро сдался.

— Кто такой Эдмунд Белл? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Гермиона. — Никогда о нём не слышала.

— А ты слышала обо всех?

— Нет. Но если он создавал такие вещи, о нём где-нибудь должно было остаться упоминание.

— Может, он был очень плохим волшебником, — предположил Рон.

— Тогда монеты тем более не должны были работать.

— Они ведь не работают нормально, — заметил Гарри. — Я бы не стал говорить это монете, пока она ещё у нас есть.

Гермиона не ответила и снова склонилась над журналом. На следующей странице находилась более подробная запись, сделанная тем же аккуратным почерком, который они видели раньше: «Эдмунд Белл, изготовитель малых зачарованных предметов. Специализация — память, привычки, воспоминания. Не интересуется боевой магией. Не интересуется усилением чар. Считает, что большинство сильных заклинаний создают больше проблем, чем решают». Ниже шла другая строка: «Посетители часто принимают его предметы за бесполезные безделушки». Рон прочитал её и усмехнулся.

— Наконец-то человек, который действительно понимает магию.

— Почему? — спросил Гарри.

— Потому что если вещь выглядит бесполезной, это ещё не значит, что она бесполезная. Иногда она просто не делает того, чего ты от неё хочешь.

Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Это, пожалуй, самое разумное, что ты сказал сегодня.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Они продолжили листать журнал, и постепенно перед ними начала складываться история человека, о котором, вероятно, никто из них никогда бы не узнал, если бы вчера Рон не полез на чердак в поисках старой коробки. Белл не был знаменитым изобретателем, не занимал высоких должностей в Министерстве и не состоял в каком-нибудь известном магическом обществе. Он работал с маленькими чарами, которые большинство волшебников считало слишком незначительными, чтобы тратить на них время. Он зачаровывал старые фотографии так, чтобы они сохраняли не только изображение, но и настроение момента, делал часы, которые напоминали владельцу не о встречах, а о людях, которых тот давно не навещал, создавал небольшие шкатулки, способные хранить запахи из прошлого, и однажды, судя по записи на полях, потратил почти год на создание пергаментного листа, который менял цвет, когда человек вспоминал что-нибудь важное.

— Он был странным, — сказал Рон.

— По-моему, он был интересным, — возразила Гермиона.

— Ты говоришь это потому, что он любил книги?

— Я говорю это потому, что он изучал то, что большинство людей не замечает.

— Воспоминания? — спросил Гарри.

— Не только. То, почему мы запоминаем одни вещи и забываем другие. Что заставляет человека скучать по месту, где он никогда не был. Почему старый запах может внезапно напомнить о человеке, которого ты не видел десять лет. Почему иногда какая-нибудь совершенно бесполезная вещь становится для кого-то самой важной вещью на свете.

Рон покосился на монеты, лежавшие рядом с журналом.

— И он сделал наши монеты?

— Возможно.

Гермиона перелистнула ещё несколько страниц, и вскоре нашла запись, от которой у неё изменилось выражение лица: «Три монеты закончены. Первая показывает человеку то, что он готов потерять, если слишком сильно сосредоточится на желаемом. Вторая указывает туда, где находится ответ, который человек ищет, хотя пока не знает об этом. Третья открывает место, где можно услышать собственные мысли без чужого шума». Гермиона перечитала запись дважды. Гарри посмотрел на неё.

— Похоже на наши монеты.

— Не просто похоже, — сказала она. — Это почти наверняка они.

Рон нахмурился.

— Подожди. Значит, когда я попросил новую метлу, монета решила, что я слишком много думаю о метле?

— Я бы не стала формулировать это так.

— А как бы ты сформулировала?

— Что фотография показала тебе кое-что, связанное с тем, чего ты действительно хотел.

— Я действительно хотел метлу.

— Возможно. Но, судя по фотографии, ты получил не предмет, а воспоминание о том, что значит впервые попробовать что-то, чего раньше не умел.

Рон ничего не ответил, и Гермиона заметила, что он снова смотрит на фотографию мальчика. Теперь она лежала между ними на столе, и от утреннего солнечного света её цвета стали чуть ярче. Взгляд мальчика был направлен куда-то за пределы фотографии, туда, где, вероятно, стоял тот, кто держал метлу. Рон некоторое время молчал, затем осторожно убрал снимок обратно в карман.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, это работает именно так. Тогда что получила ты?

Гермиона посмотрела на клочок бумаги с адресом.

— Я пока не получила книгу.

— Значит, монета обманула тебя.

— Нет. Она дала мне адрес.

— Адрес — это не книга.

— Но книга, возможно, находится там.

Рон вздохнул.

— Иногда мне кажется, что для тебя процесс поиска интереснее самого результата.

— Возможно, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала улыбка.

Они ещё долго изучали журнал, пока Гермиона не наткнулась на несколько страниц, где записи Белла становились особенно необычными. Там уже не было описаний новых предметов или технических заметок о чарах. Вместо этого он записывал наблюдения о людях. «Люди редко знают, чего хотят на самом деле». «Просить проще, чем признаться себе». «Человек, который говорит, что хочет забыть, иногда больше всего боится, что его самого забудут». «Тому, кто просит тишины, иногда нужен не пустой дом, а человек, который умеет молчать рядом». Гарри прочитал последнюю запись и долго смотрел на неё, ничего не говоря. Рон нахмурился.

— Он всё это сам придумал?

— Похоже, — ответила Гермиона.

— И монеты должны были помогать людям понять такие вещи?

— Наверное.

— Тогда почему он не написал прямо, что они делают?

— Потому что тогда они бы перестали работать, — неожиданно сказал Гарри.

Гермиона подняла на него взгляд. Гарри пожал плечами, будто сам не был уверен в своих словах.

— Если заранее знать, что монета собирается показать тебе что-то важное, ты будешь ждать именно этого. А если просто попросишь то, чего хочешь, то получишь настоящий ответ, а не тот, который сам себе придумал.

Гермиона медленно кивнула.

— В этом есть смысл.

Рон покачал головой.

— Вы оба слишком много думаете. Но, — добавил он, снова взглянув на журнал, — всё равно интересно, откуда эти штуки взялись у нас.

Именно этот вопрос заставил Гермиону остановиться. Она вернулась на несколько страниц назад, внимательно проверила даты и начала сопоставлять записи. Самые ранние упоминания о монетах относились к нескольким годам до рождения Рона, а затем в журнале появился длинный промежуток, почти не содержащий сведений о Белле. Наконец, ближе к концу, нашлась запись, сделанная неровным почерком, совсем не похожим на прежний: «Три монеты должны однажды вернуться к тем, кому они понадобятся». Ниже стояла дата, а ещё ниже — короткая приписка: «Передал их человеку из Министерства. Надеюсь, он не забудет». Гермиона нахмурилась.

— Человеку из Министерства? — повторил Рон.

— Кому?

— Здесь не написано.

— Значит, монеты могли попасть в Министерство, — сказал Гарри.

— А потом кто-нибудь забрал их домой.

— Но почему они оказались именно в Норе? — спросила Гермиона.

Она перевернула страницу, и в самом нижнем углу, почти у переплёта, увидела ещё одну строчку, написанную тем же почерком, но настолько бледными чернилами, что её пришлось рассматривать под самым ярким светом. Гермиона наклонилась ближе, затем резко выпрямилась.

— Здесь есть имя.

— Какое? Она повернула журнал к Гарри и Рону.

Под датой стояло всего два слова.

Артур Уизли.

Рон уставился на страницу, потом медленно поднял глаза.

— Папа?

Гермиона уже закрывала журнал, осторожно придерживая его ладонью, чтобы не повредить старые страницы.

— Думаю, нам пора возвращаться в Нору.

— А библиотека? — спросил Гарри. — Мы ещё даже не нашли книгу.

— Если монета привела меня сюда, — сказала Гермиона, забирая со стола записку с адресом, — значит, она, вероятно, не хотела, чтобы я сразу нашла книгу. Сначала она хотела, чтобы мы нашли кое-что другое.

Рон посмотрел на пустые стеллажи, на старый журнал и на дверь, за которой уже начинал сгущаться вечерний свет, и впервые за всё время не стал спорить. Они вышли из библиотеки почти так же тихо, как вошли, а когда дверь закрылась за их спинами, Гарри заметил, что на металлической пластинке под серой краской больше нельзя было разобрать ни названия улицы, ни номера дома, словно библиотека уже не хотела, чтобы кто-нибудь нашёл её снова.

До Норы они добрались к вечеру, и всё время в дороге Рон пытался вспомнить, когда именно отец мог получить от неизвестного волшебника три старые монеты, а Гермиона снова и снова перечитывала записи Белла, пытаясь найти хоть какой-нибудь намёк, который они могли пропустить. Но чем больше она читала, тем сильнее убеждалась в одном: монеты не случайно оказались в старом ящике на чердаке. Кто-то когда-то сознательно передал их Артуру Уизли, и теперь, спустя много лет, они наконец решили напомнить о себе.

До Норы они добрались уже под вечер, когда солнечный свет начал становиться мягче, а длинные тени от деревьев легли на траву вокруг дома. Миссис Уизли встретила их у двери с выражением лица человека, который уже приготовился спросить, почему трое подростков снова куда-то исчезли на целый день, но Гермиона успела первой объяснить, что им нужно поговорить с мистером Уизли, и потому вопрос о том, где они были, на несколько минут уступил место любопытству. Артур оказался в своей комнате, где на столе лежало несколько разобранных магловских приборов, среди которых особенно выделялся старый телефонный аппарат с отрезанным проводом. Он поднял голову, когда дети вошли, поправил очки и улыбнулся, однако улыбка исчезла почти сразу, как только Гермиона положила перед ним на стол одну из серебряных монет. Артур не прикоснулся к ней. Он просто смотрел на изображённую ладонь, держащую маленькую звезду, и выражение его лица становилось всё более задумчивым.

— Где вы это нашли? — спросил он наконец.

Рон переглянулся с Гарри, после чего ответил:

— На чердаке. В старом деревянном футляре. Там было три такие.

Артур осторожно взял монету двумя пальцами, перевернул её, посмотрел на три расходящиеся линии, а затем снова положил на стол. Несколько секунд он молчал, будто пытался достать из памяти давно забытое имя, которое никак не хотело возвращаться.

— Я видел этот знак много лет назад, — сказал он наконец. — Очень много лет. Ещё до того, как ты родился, Рон.

— Вы знаешь, что это такое? — спросил Гарри.

— Знаю человека, который его использовал. Эдмунд Белл.

Рон сразу оживился.

— Тот самый Белл?

— Ты уже знаешь о нём? — спросил Артур, удивлённо посмотрев на сына. — Мы нашли его записи в одной старой библиотеке, — объяснила Гермиона. — Он создавал небольшие магические предметы, связанные с памятью. И три монеты.

— Значит, вы нашли библиотеку, — тихо сказал Артур.

Гермиона кивнула и начала рассказывать обо всём, что они обнаружили: о пустых полках, старом журнале, записях Белла и, наконец, о строке, где упоминалось имя Артура Уизли. Артур слушал, не перебивая, и лишь изредка кивал, словно каждая новая деталь возвращала ему часть давно забытого разговора. Когда Гермиона закончила, он снял очки, протёр их краем рубашки и некоторое время смотрел в окно.

— Это было в Министерстве, — сказал он. — Я тогда работал в Отделе по контролю за неправомерным использованием магловских изобретений. Белл пришёл ко мне из-за одного предмета. Очень странного предмета.

— Что это было? — спросил Рон.

— Радио?

— Нет.

— Телефон?

— Нет.

— Автомобиль?

— Рон, — вмешалась Гермиона, — дай отцу договорить.

— Я просто пытаюсь угадать.

Артур улыбнулся.

— Это был старый магловский фотоаппарат. Только зачарованный. Он делал снимки людей, которых на самом деле не было рядом. Я сначала решил, что это просто незаконное устройство, но Белл доказал, что всё гораздо сложнее. Фотоаппарат не создавал изображения из воздуха. Он показывал человеку то, что тот сильнее всего хотел увидеть в данный момент. Иногда это был умерший родственник. Иногда — старый друг. Иногда — человек, с которым они просто поссорились накануне.

— И что в этом было опасного? — спросил Гарри.

Артур вздохнул.

— То, что человек начинал верить фотографии больше, чем собственным воспоминаниям. Если снимок показывал тебе человека улыбающимся, ты мог забыть, что последний разговор с ним закончился ссорой. Если показывал место, по которому ты скучал, ты начинал думать, что именно там был счастлив, хотя на самом деле всё могло быть совсем иначе. Белл считал, что память нельзя исправлять удобством.

Гермиона слушала очень внимательно. Теперь слова из журнала казались ей гораздо понятнее. «Люди редко знают, чего хотят на самом деле». Она вдруг поняла, что Белл не пытался исполнить желания своих посетителей. Он пытался показать им разницу между тем, чего они хотят, и тем, что им действительно нужно. Рон, похоже, пришёл к той же мысли, потому что медленно достал из кармана фотографию мальчика с метлой и положил её рядом с монетой.

Артур посмотрел на снимок и замер.

— Где вы это взяли?

— Монета дала, — ответил Рон. — Я попросил новую метлу.

Артур долго смотрел на фотографию, а затем неожиданно улыбнулся. Не широко и не весело, а так, как улыбаются старым воспоминаниям, которые давно не приходили в голову.

— Я знаю этот снимок, — сказал он. — Вернее, знаю историю. Это не Белл. Это его сын, Томас. Он сделал эту фотографию в тот день, когда мальчик впервые должен был подняться в воздух. Белл потом много лет хранил её.

— Но откуда вы её знаешь? — спросила Гермиона.

— Он показывал мне её, когда мы работали с фотоаппаратом. Сказал, что это один из самых важных снимков в его жизни.

Рон нахмурился.

— Но там ничего особенного. Мальчик просто собирается полететь.

— Именно, — ответил Артур. — Белл говорил, что первый полёт был совсем не главным. Главное было то, что Томас впервые попросил отца отпустить метлу.

В комнате стало тихо. Рон посмотрел на фотографию уже совершенно иначе. Теперь он понимал, почему на ней была рука взрослого, придерживавшая метлу. Это был не случайный человек, попавший в кадр. Это был отец, который ещё держал сына, хотя тот уже был готов лететь самостоятельно.

— И вы получили монеты от него? — спросил Гарри.

Артур кивнул.

— После той истории с фотоаппаратом Белл помог мне разобраться ещё с несколькими предметами. Перед тем как уйти из Министерства, он однажды пришёл ко мне и сказал, что хочет оставить кое-что на память. Вот тогда он и дал мне три монеты.

— Почему именно три? — спросила Гермиона.

— Я не знаю. Он сказал только, что они пригодятся тому, кто умеет задавать правильные вопросы.

Рон усмехнулся.

— Значит, он уже тогда знал, что мы найдём их.

— Нет, — ответил Артур. — Думаю, он просто надеялся.

Он взял монету и покрутил её между пальцами.

— Я положил их в старый ящик. Тогда у меня было столько работы, что я почти сразу о них забыл. Потом мы переехали, появились дети, дом, всё остальное... Я даже не помнил, куда именно убрал футляр. Наверное, он всё это время лежал на чердаке.

— Но почему монеты проявились сейчас? — спросил Рон. — Почему именно теперь?

Артур посмотрел на сына и улыбнулся.

— Потому что некоторые вещи зависят не от времени, Рон. Они зависят от того, когда кому-нибудь понадобятся.

Гермиона медленно опустила взгляд на стол.

Там лежали две монеты, которые они уже использовали, и третья, к которой до сих пор никто не прикасался.

Она была совершенно неподвижна.

А потом Гарри заметил, что на её поверхности появилась крошечная капля света, словно серебро на мгновение поймало солнечный луч, которого в комнате уже не было.

— Гермиона, — тихо сказал он.

Она посмотрела на третью монету.

Рон тоже заметил странность. Он протянул руку и коснулся её кончиками пальцев.

— Она тёплая.

Гермиона сразу подняла глаза.

Гарри покачал головой.

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Рон.

— Мы не знаем, что она сделает.

Рон убрал руку, но продолжал смотреть на монету. В отличие от первых двух, третья почему-то казалась ему совсем другой. Она не просто лежала на столе. Ему казалось, будто она ждёт.

Гермиона медленно протянула руку, но остановилась в нескольких сантиметрах от серебра.

И в этот момент третья монета стала ещё теплее.