Душа лакричной палочки (джен)

Нурменгард в слабо различимом ореоле антитрансгрессионного поля походил на гигантский змеиный глаз. Тюрьма, созданная змеем и змея заточившая. Питер бы не удивился, если где-то на чёрном камне увидел бы знак Уробороса.

Он не был здесь с того самого дня, как сбежал. И он не стремился бы сюда вернуться, если бы за десятки лет вспомнил хоть что-то о своей личности. Где и как он только ни искал, но тщетно. В конечном итоге всё упиралось в первоисточник, в достоверности которого было трудно убедиться. К тому же после грандиозного провала в сорок пятом Грин-де-Вальд стал ещё и недоступен.

В Нурменгард не пускали просто так. Особенно меры ужесточили после вторжения Волдеморта. Вслед за победой над Грин-де-Вальдом все заключённые получили амнистию, а камеры заполнили его приспешники во главе с ним самим. Последние двадцать лет Питер пытался прорваться к ним сквозь холодные стены в надежде получить ответы. Не помогали ни умение читать мысли практически каждого человека, ни достигнутый за десятилетия статус самого эффективного легилимента в Европе, ни протекция президента Международной конфедерации магов Винченции Сантос. Правда протекция, как начал подозревать Питер, была мнимой. Потому что стоило Сантос уйти с поста президента, как проблемы с доступом в Нурменгард куда-то исчезли словно по взмаху волшебной палочки. Питер в который раз убедился, что доверять нельзя никому, и его дар легилименции — способ выжить в окружении лжецов, а вовсе не вторжение в чужую жизнь.

Грин-де-Вальда держали в высокой башне, к слову, единственной в тюрьме. Даже будучи заключённым, он всё равно остался на вершине. Суровый под два метра ростом охранник с коллекцией шрамов на лице двинул засов и взмахнул палочкой. Питер прошёл за ним ещё четыре таких двери, прежде чем его глазам предстал истощённый старик.

Он сидел на каменной кровати почти неподвижно: шевелилась только голова. Заметив посетителей, он закряхтел в подобии едкого смеха.

— А, Теренс, я как раз захотел по нужде. Будь так добр, — смех перешёл в кашель.

— У вас пятнадцать минут, — бросил охранник и закрыл дверь.

— У меня давно не было гостей, — просвистел Грин-де-Вальд. — Точнее, и был-то всего один. Он оставил мне подарок: паралич четырёх конечностей. Жаль, нельзя вернуть — подарок паршивый.

— Ты знаешь, кто я?

— Подойди ближе. У меня голова не крутится на триста шестьдесят градусов.

Питер сделал так, как просил Грин-де-Вальд, и тот расплылся в улыбке, увидев его.

— Вот уж кого не ожидал когда-либо встретить. Да ещё при таких обстоятельствах. Я думал, ты давно сдох. Живучий оказался. Молодец. Хотя постарел ты почти как я.

— Скажи мне, кто я, — едва сдерживая эмоции, потребовал Питер. Он слишком долго ждал правды.

— Ты что ж сам разве не... Погоди-ка. Что первое ты помнишь?

— Какая разница?

— Святой Мордрет! Я, видимо, тогда слегка переборщил. Ну ты сам виноват — надо было щит ставить. Совсем в своей легилименции забыл про окклюменцию? Одно ж без другого не существует, бестолочь.

Питер достал палочку и направил её на Грин-де-Вальда.

— Я оставлю тебе ещё "подарок", если не ответишь.

Но Грин-де-Вальд молчал, поражённо уставившись на палочку. И в его глазах не было страха — в них стояла какая-то... теплота?

— Где она? — поднимая взгляд, тихо спросил Грин-де-Вальд.

— Кто?

— Джейджи. Жози.

Холодок прокатился по телу Питера. Жозефина, девушка, когда-то спасшая ему жизнь, была его святыней, которую он хранил в сердце. Ни одна живая душа не знала о ней. Ради её защиты он до сорок пятого жил в тени, чтобы Грин-де-Вальд не нашёл её. А тут, оказывается, он знал о ней. Но как?

— Не меняй тему. Я понятия не имею, о ком ты говоришь.

— О той, кто дал тебе эту палочку.

Питер невольно опустил на неё взгляд. Тёмно-красная на кончике и кофейная у основания, с вырезанной лозой и мелкими камешками. Питер никогда не придавал значения оформлению палочки — ему было дорого то, что раньше она принадлежала Жозефине. Он трансгрессировал вместе с палочкой, когда сбегал из Зёльдена. Вернулся, чтобы отдать, но девушки уже не было.

Они встретились снова, когда она пришла к нему за помощью. Тогда же Питер понял, что его шанс безвозвратно утерян: Жозефина влюбилась. У неё была другая палочка, кажется, из ольхи, поэтому ту, что Питер когда-то забрал, он оставил себе как память о Жозефине. Они, по сути, общались всего ничего, но почему-то она оставила неизгладимый след в душе Питера, затмить который не смогла ни одна женщина, даже президент Международной конфедерации магов.

— Это моя палочка, — стоял на своём Питер.

— Лжец, — усмехнулся Грин-де-Вальд. — Но, знаешь, твоё упрямство делает тебе честь. Защищаешь её, несмотря ни на что. Даже спустя столько лет. Наверняка и уйти ей дал, лишь бы не потянуть за собой. Да, верь я, что ты не умер, я бы искал тебя: слишком уж полезная личина.

— Личина? Что это значит?

— А ты прочитай мои мысли? — хитро скривил губы Грин-де-Вальд. — Заодно поймёшь, честен ли я.

— Нет. Это наверняка какая-то твоя ловушка.

— Мне уже не до ловушек. Мне уже ни до чего. Ты знаешь, где Жози?

Питер не знал. После того как он помог ей подчистить следы магии среди маглов, она ушла в их мир. Точнее, в мир того парня, в которого влюбилась. А если ещё точнее, то за ним. Питер хотел, чтобы Жозефина была счастлива, но почему-то не хотел этого видеть. Потому он запрещал себе и думать о ней, чтобы не было соблазна искать встречи. Когда же по прошествии пяти лет тоска меньше не стала и Питер отважился хотя бы взглянуть на Жозефину издалека, она исчезла. В деревне, где жил её избранник, сказали, что он уехал путешествовать по миру с милой девушкой и с тех пор не возвращался. Она могла быть где угодно. И Питер воспринял это как знак судьбы.

— Почему я для тебя личина? — разделяя каждое слово, спросил он.

— Какой ты приставучий, — устало заметил Грин-де-Вальд. — Так и быть, отвечу. Но потом ты отстанешь от меня со своими расспросами: они жутко утомляют. Так вот, одна из сфер магии, в которой я был непревзойдённо хорош, — это человеческая трансфигурация. Даже ваш хвалёный Дамблдор никогда не мог со мной в этом сравниться. — Отблеск гордости скользнул по лицу старика. — Я не просто принимал чужой облик, я перенимал все способности первоисточника. Так что за свою амнезию можешь винить себя: твой дар легилимента оказался слишком силён. Да, — протянул Грин-де-Вальд, смакуя момент прозрения Питера. — Я никогда не был настоящим легилиментом. Только пока носил твоё лицо.

Питера едва не затрясло. Всё это время он был для Грин-де-Вальда мёртв. Его никто не искал. Столько десятилетий в напряжении, тайне, поиске прошли впустую.

— Назови имя, — отчеканил Питер, изо всех сил цепляясь за самоконтроль.

— Персиваль Грейвс, — торжественно объявил Грин-де-Вальд. — Директор Отдела магического правопорядка МАКУСА и правая рука их президента. Как видишь, и твоя должность располагала выбрать тебя.

— Откуда мне знать, что ты не врёшь?

— Ниоткуда. Ты можешь просто поверить. Или не верить. Твоё право. У меня было время подумать о своих поступках. И сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что многое бы изменил.

Взгляд Грин-де-Вальда стал рассеянным, словно он был не здесь. Питер решил, что разговор окончен: в принципе, всё, что хотел, он получил. Он направился к двери.

— Ты хороший человек, Грейвс, — вдруг окликнул Грин-де-Вальд. Питер обернулся. — Плохому бы Жози не отдала свою палочку, только не эту. Поэтому я помогу тебе найти её.

Что-то перевернулось внутри Питера. Не мог тот, кто сломал ему жизнь, быть тем, кто подарит второе дыхание. Да это и невозможно. Он же инвалид в одной из самых охраняемых тюрем мира.

— Как? — глухо спросил Питер, капитулируя. Слишком желанным было предложение.

Грин-де-Вальд медленно оскалил зубы, точнее то, что от них осталось.

— Заклинание поиска. Тебе нужна будет моя кровь.

Питер невольно рассмеялся. Кровь, чья бы то ни было, являлась мощным ингредиентом для чего угодно. А кровь людей — обязательно чего угодно тёмного. Накрепко закрыв разум, Питер, поддавшись эмоциям, рванул к недвижимому Грин-де-Вальду и поймал его взгляд. Он успел выудить из его головы образ маленькой кудрявой девочки: сначала в больнице, в следующий миг — в окне чердака. Она с восхищением рассматривала палочку, которой теперь пользовался Питер.

— Спасибо, Геллерт, — произнесла она в пустоту.

— Пожалуйста, Джейджи, — тихо ответил голос Грин-де-Вальда. — Я присмотрю за тобой, — и через пару секунд раздумий, словно пробуя на вкус, добавил: — Дочка.

Питера вихрем вынесло из головы Грин-де-Вальда.

— Этого не может быть! Она не может быть твоей дочерью! Только не твоей.

— Официально её отец — Босуорт, и пусть так и остаётся. Ни к чему ей такой груз на душе. Но моя кровь поможет отыскать её в любой точке мира. Кровные узы самые сильные на свете. Грейвс, найди её, вырви из лап этого магла! Она вышла за него, представляешь?

— Но это значит, она любит его. Я не имею права...

— Вздор! — вскрикнул Грин-де-Вальд, если бы он мог шевелиться, его бы точно трясло от злости. — Это невозможно! Моя дочь не может любить магла! Он точно что-то с ней сделал. Я слишком поздно узнал, иначе непременно бы вмешался.

Грин-де-Вальд не был тем, кому стоит доверять. Более того, доверять ему — возможно совершить непоправимую ошибку, которая аукнется многим. Но его эмоции почему-то не показались Питеру игрой, было в них что-то... затаённо-глубокое, словно настоящая боль.

— Возьми. Возьми мою кровь, Грейвс. — От едкости Грин-де-Вальда не осталось и следа. Питер гнал от себя мысль, что, вероятно, слышит мольбу. — Можешь не верить мне слепо — проверь мои слова. Заклинание поиска на крови изобрела Кандида Когтевран. Я нашёл его в её родовом замке в Шотландии, в старых свитках, в которых чернила практически выцвели. Да, старушка не была столь невинна, какой её рисует история, не только Слизерину была интересна тёмная магия. Эти свитки сейчас здесь, в Нурменгарде, в моей бывшей комнате с арочным окном.

У Питера не было ни душевных сил, ни времени спорить с Грин-де-Вальдом. Он вытащил из кармана флакон, из тех, что в силу работы постоянно носил с собой, и направил палочку на руку заключённого.

— Тебе понадобится семь капель, — с некоторым облегчением Грин-де-Вальд прислонился затылком к стене. — Но возьми побольше на случай, если твоя светлая душа воспротивится тьме или придётся увеличивать масштабы.

— Почему семь? — спросил Питер, делая надрез на запястье.

— Семь — самое могущественное магическое число, символ гармонии и целостности. За семь дней был сотворен мир, семь даров дал Святой Дух, семь грехов развращают души, семь муз вдохновляют художников и поэтов, семь чакр таит человеческое тело. Во все времена у всех народов число семь обладало и обладает особым смыслом. Когтевран не пошла против природы.

— Если это заклинание просто ищет человека, причём здесь тёмная магия?

— О, оно не только ищет. Оно, по сути, раскрывает сущность, о которой, может, человек и сам не знал. Каждая капля отвечает за свой момент жизни, в зависимости от того, как их расположить на карте. В центре капля "здесь и сейчас", именно она тебе будет нужна: где она остановится после произнесения заклинания, значит, там в ту самую секунду находится Жози.

— Что значат остальные?

— Первая — капля дома, показывает место, которое обладатель крови считает своим домом. Затем место глубокой душевной травмы и пика счастья. В центре — исход. За ним места позора, проявления силы и судьбоносного выбора. Вместе они должны образовать S. "Душа"⁽¹⁾, я полагаю. Хотя, по мне, простовато для той самой Кандиды Когтевран. Тем не менее, зная места ключевых событий в жизни человека, можно сделать его уязвимым. С течением времени места могут меняться, а могут неподвижно оставаться там, где ты оставил капли.

— Если кровь твоя, как я найду Жозефину? — спросил Питер, закрывая второй флакон.

— А вот тут в дело вступает заклинание...

— Время! — рявкнул охранник, распахивая дверь.

— Арочное окно, — произнёс Грин-де-Вальд, глядя Питеру прямо в глаза. — Удачи.

1) Soul.

Вернуться к тексту

Паровоз издал протяжный гудок: так Одд сигнализировал, что они скоро подъедут к Лондону. Дети принялись складывать сумки, а также без конца ходить по составу, проверяя, не запропастилось ли у них чего. Особенно этим грешили младшие курсы, хотя и старосты тоже. Жозефина миллион раз говорила им не оставлять вещи в чужих купе и уж тем более в чужих вагонах.

В такие минуты продавщица сладостей закрывалась в своём купе и с упоением наблюдала за проносящимися за окном пейзажами. Они напоминали ей о днях, когда они с Джо путешествовали. Они сидели вот так же в поездах и представляли, что могло происходить в тех местах, которые они видели за окном, а в это время поезд жил своей жизнью. Правда, сегодня Жозефина думала о другом.

Сегодня был особенный день — сотый рейс для Жозефины и Одда. По этому случаю она планировала испечь праздничный торт, а Одд — украсить свой дом — место, откуда всё началось. Чарли вместе с удивительно шустрым для своего уже солидного по магловским меркам возраста Вилли отбыли два дня назад в Мексику тестировать новый густой горячий шоколад с добавлением чили, корицы и ванили. Так что в случае чего умпа-лумпы были полностью в её распоряжении, хотя Жозефина хотела всё же справиться сама.

Вместо деревьев перед глазами проносились какао, кефир, фисташковая паста, сливки, маскарпоне. Из-за того, что Жозефина жила на шоколадной фабрике, которая производила не только шоколад, а сладости в целом, ингредиенты она специально больше не покупала: всё уже было куплено, нужно было только найти. Но в этот раз Жозефина сомневалась в наличии теста катаифи: насколько она знала, в широком ассортименте фабрики ничего не изготавливали из этого теста. Кстати, надо подать Чарли идею.

Когда поезд опустел, Жозефина привычно занялась уборкой. Правда, сегодня та шла легче, потому что мыслями старушка была уже на складе шоколадной фабрики и на всякий случай — в поисках ближайшего магазина, где могли продавать катаифи.

Она записывала вспомнившиеся места в блокнот, сидя на скамейке вокзала в ожидании Одда, который в это время проводил беглый техосмотр паровоза. Более тщательно обследовать свою "любовь" он собирался через пару дней, когда, по его выражению, полностью переварится тот самый, ещё не приготовленный торт Жозефины.

— Интересно, осталась ли мастика? — рассуждала она себе под нос. — Было бы символично слепить фигурки фей. Штучек семь должно хватить. О, было бы чудесно! Если, конечно, Одда от этого удар не хватит.

Жозефина усмехнулась представленной картине и принялась рисовать наброски будущих фигурок.

— Жозефина? — услышала она над собой.

— Уже закончил? Погоди, а с каких пор ты зовёшь меня по имени?

Женщина подняла голову и увидела перед собой...

— Питер?

Память мгновенно вспышками высветила его полуживое тело на берегу ледяного озера; хитрую улыбку из-под бороды, когда она смазывала ему раны; его ослепительный вид в белой рубашке и чёрных брюках; смех среди летающей по всей кухне муки. А ещё мягкость губ и пронзительный взгляд, словно он смотрел на божество.

— Здравствуй, — улыбнулся старик, теребя пальцами ленточку на букете голубых гортензий.

Блокнот выпал из оцепеневших рук. Питер наклонился поднять его и после сел рядом.

— Питер, — дрожащим голосом повторила Жозефина, не сводя с него взгляда. Казалось, если она моргнёт, он исчезнет, обернувшись внезапной злой насмешкой памяти или разума.

— Это тебе, — протянул он цветы.

Жозефина прижала их к груди. Гортензии были настоящими.

— Ты правда здесь? Я не сплю?

Питер взял её руку и положил на своё лицо.

— Я настоящий. Смотри.

Жозефина рассмеялась, вспомнив, что когда-то именно она так сказала и сделала. Взгляд её вдруг затуманился. Питер прикрыл глаза и коснулся губами ладони Жозефины.

— Не могу поверить, что действительно нашёл тебя, — прошептал он.

— А ты меня искал?

— Когда-то, — признался Питер. — А потом решил, что ты счастлива с Джо.

— Так и было. До его смерти. Джо умер тридцать шесть лет назад.

Питер распахнул глаза, из которых выплёскивалась горечь. Жозефине было неловко спрашивать о её причине.

— Расскажи мне всё, Питер, — вместо этого, стараясь быть как можно более безмятежной, попросила она. — Где ты теперь? Что с тобой было за эти годы? Как ты наладил жизнь? Семья? Работа? Ты вспомнил что-нибудь?

— Нет, я не вспомнил. Абсолютно ничего. Первые воспоминания по-прежнему — тюрьма. Но я узнал своё имя. — В глазах Жозефины знакомо блеснул огонёк интереса. Питер усмехнулся про себя: она не изменилась. — Персиваль Грейвс.

— Грейвс? Что-то знакомое. Разве не так тебя назвала та женщина в Зёльдене?

— Винда Розье. Признаться, я не придал значения её словам. Видимо, зря. Знаешь, в последнее время всё больше убеждаюсь, какой же я неисправимый глупец. — Питер крепче сжал руку Жозефины. — Тешу себя надеждой, что хотя бы Персиваль Грейвс был славным малым.

— Ты не называешь себя настоящим именем?

— А зачем? Ту жизнь, которую я помню, я прожил Питером Логаном, теперь это моё имя. Но мне было важно знать то, что я получил при рождении.

После произнесенной фамилии Жозефина уже ничего не слышала. Питер сказал: "Логан". В голове пронеслись воспоминания далёкой, словно и не её вовсе, молодости, когда Жозефина помогала ему, ничего не помнящему, истощённому и покалеченному, выбрать новое имя. И первое, что она предложила, было Логан. Что-то затрепетало в груди Жозефины, будто только вылупившаяся бабочка пыталась отчаянно расправить крылья. Похожие чувства она испытывала тогда, в домике в Зёльдене.

— Логан? Ты взял фамилию Логан? — голос снова предательски дрогнул.

— Да, — твёрдо произнёс Питер, глядя Жозефине прямо в глаза. И в этом немом диалоге было всё. Она поняла, зачем он её искал — прочитала в его взгляде.

Питер вытащил из внутреннего кармана плаща палочку с вырезанной лозой и разноцветными камешками.

— Ты и её сохранил, — рассмеялась Жозефина, уже не сдерживая слёз.

— Если честно, именно она помогла мне найти тебя. Я ведь тогда хотел тебе её вернуть, но, видимо, ты уже трансгрессировала. Отчасти я даже рад, что не получилось: так ты всегда была со мной.

Жозефина никогда бы не подумала, что в столь преклонном возрасте способна испытывать девичьи волнение и смущение. Чтобы скрыть алеющие щёки, она склонила голову на плечо Питеру, а он покрепче прижал её к себе.

— Получается, ты сделал так, как хотел: пришёл, когда узнал имя, — сказала Жозефина, ощущая, как впервые за долгие годы по телу разливается покой.

— Только потребовалась для этого практически вся жизнь, — с нескрываемой досадой проронил Питер.

— Но ты же пришёл, — погладила Жозефина его руку. — А знаешь, у меня сегодня праздник: сотый рейс на Хогвартс-экспрессе.

— Поздравляю! Это нужно отметить.

Рядом знакомо зашаркали шаги.

— А я смотрю, тебя нельзя одну оставлять, — задорно заметил подошедший Одд.

Жозефина со смущённой улыбкой отодвинулась от Питера.

— Одд, познакомься, это Питер, мой... — она замялась, не зная, как представить Питера. Другом он никогда не был, но и назвать знакомым язык не поворачивался. — Он мой...

— Твой, я уже понял, — хитро подмигнул Одд и протянул Питеру руку. — Одд Хельвиг, коллега, сосед и друг Миссис. А вы тоже...? Он тоже?

— Да, он тоже маг, — мгновенно поняла его Жозефина.

— О, прекрасно! Наверняка у вас в запасе много волшебных историй!

— Волшебных историй? — недоуменно свёл брови Питер.

— Одд — магл, не-волшебник, — пояснила Жозефина. — И он без ума от всего магического вот уже более тридцати лет. Как ребёнок, ей-богу.

— Ну, если считать детством мужчины первые сорок лет жизни, — невозмутимо вставил Одд, — то я как раз подросток, познающий взрослый мир.

— Да, и транспортное средство у тебя имеется, — подтрунила Жозефина, кивнув в сторону депо.

— Питер, вы же присоединитесь к нашему маленькому празднику? У нас сегодня юбилей. Миссис, ты же его пригласила?

— Ещё не успела. Питер, — Жозефина поднялась, чтобы приглашение прозвучало официально, — мы с Оддом были бы очень рады, если бы ты отпраздновал вместе с нами трудовую сотню.

— С удовольствием, — ответил Питер, предлагая ей локоть.

— Отлично, — обрадовался Одд. — Теперь осталось украсить дом и испечь торт.

— С последним я могу помочь, — предложил Питер. — Опыт с десертами у меня есть. Да, Жозефина?

Они переглянулись с понимающими улыбками: оба помнили баттенберг в Зёльдене.

Питер и Одд быстро нашли общий язык, и по дороге к выходу с Кингс-Кросс Жозефина с тихой радостью наблюдала, как они обсуждали, каким образом студенты добираются до североевропейской магической школы Дурмстранг. Одд был в глубочайшем шоке, узнав, что туда не попасть без магии, что, вероятно, школа не существует материально в данном мире и для неё создан отдельный слой, закрытый волшебной завесой. Кроме порталов в Дурмстранг вёл лишь корабль-призрак с чёрными парусами. Но куда именно он вёл, Питер не знал, как и девяносто процентов магов мира.

— Ты даже не представляешь, какую ошибку совершил, — шепнула ему Жозефина. — Одд теперь не слезет с тебя, пока не вытащит абсолютно всё, что ты знаешь. В том числе то, что ты не знал, что знаешь.

— Спасёшь?

— Ни за что.

— Эй, Миссис, — позвал Одд, оглядываясь по сторонам, — а Чарли отправит сегодня за нами умпа-лумпов? Он ничего перед отъездом не говорил?

— Кого отправит? — настала очередь Питера изумляться.

— Тебе тоже многое предстоит узнать, — улыбнулась Жозефина. — Чарли сказал, что оставил им распоряжение. Но если они опять без присмотра наелись какао-бобов, то можно на них не рассчитывать. Давайте-ка на всякий случай приглядим такси.

Тут из-за угла выехал красный ретролимузин, который сразу привлёк внимание всех, кто был на площади. Умпа-лумпы привыкли к эпатажу Вилли Вонки и с удовольствием его переняли.

— Такси отменяется, — обрадовался Одд.

— А эти ваши лумпы, похоже, любят выделяться, — заметил Питер.

— Они милые и очень добрые, — сказала Жозефина. — Но им нравится немного проказничать, особенно если им за это ничего не будет.

Обычно Одд открывал для Жозефины дверцу, и они сами усаживались в салон. Водитель умпа-лумпа оставался невидимкой. Хотя все в близлежащих городах знали, кому принадлежал красный ретролимузин, никто не подозревал о необычных сотрудниках шоколадной фабрики.

Но на этот раз, ещё до того как машина остановилась, из люка на крыше неожиданно один за другим выползли воздушные шары, а следом за ними появился счастливый Вилли Вонка в своём любимом парадном образе: вишнёвое пальто, чёрная рубашка и тёмный цилиндр, глаза скрывали солнцезащитные очки. Жозефина ахнула. Вилли помахал рукой и принялся разворачивать какой-то плакат, пытаясь закрепить его на крыше, но запутываясь в нём всё больше. Ровно в тот момент, когда лимузин остановился, Вилли, наконец, справился, и Жозефине, Одду и Питеру явилась растяжка с огромной яркой надписью: "Поздравляем с первой сотней, ба!" Где-то в углу скромно красовалась скучно синяя приписка: "Тебя тоже, Одд".

— Вот шалопаи! Даже тут умудрились поддеть, — добродушно усмехнулся Одд и тут же пояснил для Питера: — Эти двое подшучивают, что я в их семье приёмный.

— Двое? А кто второй? — спросил Питер.

Тут дверь лимузина открылась, и из него вышел представительный мужчина с большим букетом персиковых роз.

— Чарли! — радостно воскликнула Жозефина. — Ты же говорил, что у вас командировка в Мексику.

— Никакой командировки не было, бабушка. Пришлось чуть-чуть приврать, чтобы сделать сюрприз. Поздравляем, ба! — Чарли вручил ей букет, и теперь старушка кое-как удерживала одновременно гортензии и розы. — И тебя, Одд, тоже. Твой подарок в машине.

— Надеюсь, не какие-нибудь взрывающиеся конфеты? — с подозрением сощурил глаза Одд.

— Только если взрывающиеся помадкой, — сказал Вилли и дунул в язычок-гудок. — С первой сотней! Да пусть она будет не последней. А это у нас ещё кто?

И Вилли, и Чарли устремили взгляды на Питера. Оба оценивающе осмотрели его с ног до головы.

— Солидный, — заметил Чарли.

— И с чувством вкуса, — добавил Вилли.

— И у бабушки глаза горят.

— И у него тоже.

— Этого достаточно, с остальным разберёмся в процессе. Чарли Бакет, — представился Чарли.

— Вилли Вонка, — представился Вилли.

— К вашим услугам! — вдвоём воскликнули они, синхронно кивнув.

Жозефина рассмеялась. Кажется, это будет один из лучших дней в её жизни.

— Раз все в сборе, предлагаю отправляться праздновать, — сказал Чарли. — Наши маленькие друзья подготовили целое представление.

— Но я же не успела испечь торт, — расстроилась Жозефина.

— Бабушка, — Чарли заботливо обнял её, — торт уже готов. Тот самый: с маскарпоне, сливками, катаифи.

— Но как же вы...

— Дорис подсмотрела твои заметки. Знаю, нечестно, но очень уж хотелось исполнить все твои желания.

Жозефина оглядела мужчин, стоявших рядом, — самых близких и дорогих людей, которые у неё остались на всём белом свете. Они были здесь, с ней, в важный для неё день. Главное желание уже было исполнено.

— Тогда вперёд, — бодро произнесла она, изо всех сил сдерживая слёзы, и первой устремилась к лимузину.

Остальные потянулись за ней. Питер шёл последним и, глядя на их спины, искренне надеялся, что станет частью третьей капли в жизни Жозефины — капли пика счастья.

* * *

В холодном мраке Нурменгарда тихо смеялся заключённый в башне.

— Молодец, Грейвс, — процедил он, рисуя пальцем беспорядочные линии на камне.