Расстрел (гет)

Моя любовь, сегодня нам придётся умереть... Тяжёлые на вкус слова, произнесённые в слезах... А может быть, наоборот, совершенно спокойно? Все ли равны перед смертью и какая из всех смертей хуже? Это только ещё предстоит узнать...

Тихо.

Тишина была настолько абсолютной, что становилась почти осязаемой — казалось, стоит протянуть руку, и ты ухватишь её за хвост. А впрочем, есть ли у тишины хвост? Наверное, есть, решил Син Цю, ведь в его представлении тишина была очень похожа на белую лису. Такая же хитрая, многозначительная, загадочная, и, самое главное, невероятно красивая. Син Цю бы не удивился, если бы эта самая лиса сейчас выглянула из-за угла, многозначительно кивнула ему узкой, вытянутой головкой и снова скрылась. Это было бы естественно. Однако ни лиса, ни другие звери не появлялись. Во всем коридоре были лишь ученики — и все до одного люди. Как банально...

Да, все до одного люди, кроме двух наполовину трупов.

Син Цю повернул голову в сторону. Фурина шла рядом с ним — такая маленькая, худенькая, хрупкая! Обычно в её синих глазах светились самые разные эмоции — радость, грусть, гнев, но сейчас в них бездонным морем плескалось отчаяние. Она крепко сжимала его руку, которая уже покрывалась трупными пятнами. Син Цю ободряюще ей кивнул, но и на его лице была написана печаль. Все чувствовали ещё слабый, но уже очевидный исходящий от них запах гниения.

Все молчали. И одноклассники, и ученики старших классов, и первоклашки с заплаканными, но решительными лицами — молчали все. Это был знак уважения к мужеству Син Цю и Фурины, ещё прижизненная минута молчания, почтительная и даже благоговейная. Все понимали — эти двое подростков, молодых и цветущих, достойных того, чтобы смеяться, жить и любить, идут сейчас на собственную казнь.

Фурина сухо всхлипнула. Её глаза, похожие на океаны, были полны слёз, но она не плакала — её лицо вдруг осветила улыбка. Она с грустью произнесла:

— Ну чего вы, ребята? Мы же ещё живы. Это же мой последний спектакль, да? Я умру на сцене? Значит, я должна быть как всегда неотразима! Улыбнитесь мне! — скомандовала она, и Син Цю невольно восхитился её решимостью и тому, как легко она смотрит смерти в глаза. Он понимал, как сейчас тяжело этой девушке, привыкшей быть звездой всегда — и когда легко, и когда тяжело, когда хочешь смеяться и когда хочешь плакать.

Его девушке.

Далеко-далеко улетели мысли Син Цю! Он вернулся душой ещё во три часа дня, когда он, не найдя Фурину ни на дежурстве, ни в классе, пошёл искать её в женский туалет. Это было непростительно грубо, но другого выбора у него не было. Отворив дверь, Син Цю с некоторым смущением ступил на холодный кафельный пол и окликнул её. Ответа не было, но он и сам знал, в какой кабинке стоит искать Фурину — в той, из которой слышался плач.

— Фурина! Что случилось опять? Выходи, твоя очередь дежурить! — Син Цю, конечно, соврал про дежурство, просто его забеспокоило то, что Фурина ото всех отгородилась, что случалось нечасто. Однако шутливый тон Син Цю, наверное, задел девушку, так как та вновь разразилась рыданиями.

— Фурина! Прости, я не хотел! Может, выйдешь? Что случилось? Ты же знаешь, я любую проблему улажу! — уже испугался Син Цю, дёргая ручку кабинки, однако та не поддавалась — видно, Фурина заперлась изнутри.

— Моя любовь, ты же знаешь, я ничего плохого тебе не скажу, ну же, солнце, выйди, прошу, — попросил Син Цю, уже сам чуть ли не со слезами на глазах. В то же мгновение дверь кабинки распахнулась, и Фурина вылетела наружу, вся в слезах и с покрасневшими глазами. Она тут же обняла парня и уткнулась ему в плечо, заливаясь слезами.

— Прости-и, я... Я правда хотела открыть, только ручку заклинило, — дрожащим голосом произнесла она. — Слушай, я... Я не пойду на дежурство! Не могу! Сходи, пожалуйста, за меня.

— Ох, Фурина, не надо тебе на дежурство, сегодня Чун Юнь дежурит, я так сказал, чтобы тебя выманить, — попытался успокоить её Син Цю, гладя по волосам. В другое время он мог бы расчёсывать пальцами её белые пряди бесконечно, но сейчас, видимо, было не до этого. Зачем Фурина заперлась? Должно быть, сейчас она и расскажет...

Девушка в упор посмотрела на Син Цю, словно решая, обижаться или нет. Всё же решив, что не стоит, она тяжело вздохнула и низко опустила голову, как перед важным признанием.

— Знаешь, я... Меня... — она запнулась и лишь через минуту продолжила убитым голосом: — Знаешь, меня укусил зомби. Я превращусь в неживую тварь самое большее через день и буду вас убивать... Может, лучше сразу умереть? — она с отаянием воззрилась на Син Цю.

— Видишь? — Фурина продемонстрировала парню руку с уже гниющей плотью, и тут же виновато добавила: — Прости. Я не... Впрочем, раз я умру, какая теперь разница, как я выгляжу?..

Зрачки Син Цю сузились. Как так? Фурина, его солнце, его радуга... Станет зомби? Умрёт? Или, что ещё хуже, превратится в ходячий труп?.. Он хотел ей что-то сказать, быть может, утешить, но понимал — какие тут могут быть утешения? Лекарство ещё не изобретено, и вряд ли будет изобретено вообще.

Единственное, что остаётся — обещание, клятва, которую они с Итэром дали друг другу. Единственная возможность умереть человеком, не испытывая ужасающих мук умирания души.

— Фурина, ты не одна и не будешь одна, — произнёс Син Цю мягко, надеясь, что в его голосе нет дрожи. — Знаешь, что мне обещал Итэр? Ему ведь известны наши заслуги. Помнишь, на прошлой неделе мы, отстреливаясь до последнего патрона, защищали актовый зал и спасли всех находящихся там младшеклассников? За этот подвиг... Итэр обещал мне, что если хоть кто-то из нас начнёт становиться зомби, он им не станет. Слышишь? Не станет. Вместо этого... Этого «кого-то» торжественно расстреляют.

На последней фразе в туалете словно стало холоднее. Расстрел... Как же страшно звучало это слово. Но ведь от пули умирают быстро, без мучений, так? Фурина... Она умрёт как человек. Она умрёт, да, и об этом больно думать, но она сохранит и свою честь, и своё доброе имя. Она не замарает руки в человеческой крови...

А что, если умрёт не она одна?

— Слушай, моя любовь... Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты и я... Давай умрём вместе?

Глаза Фурины, всё ещё полные слёз, округлились.

— Син Цю, это самая дурацкая из всех твоих шуток! — зло сказала она, но он заметил, что на её щеках появился румянец, а в глазах — какое-то странное выражение, какого он ещё не видел ранее. И это выражение заставило его ещё сильнее в неё влюбиться.

— Я... Лучше умру сам, чем буду смотреть, как ты умираешь одна. Честно. Я серьёзно. Если ты умрёшь одна, мне будет ещё больнее. Когда будут стрелять, я буду держать тебя за руку. Тоже честно.

— Я не могу на это согласиться, — прошептала Фурина. — Хочу, но не могу. Ты нужен им. Ты должен жить. Я должна умереть сама. Это меня укусили, а не тебя! Только меня, Син Цю, — голос девушки сорвался, и по щекам вновь покатились слёзы. Син Цю испуганно схватил её за руку и крепко её сжал.

— Без тебя меня всё равно нет, — решительно произнёс он. — И это решённый вопрос!

С этими словами он обхватил её лицо руками, приблизил к себе и поцеловал. Это был первый поцелуй в жизни Син Цю, и вот в жизни Фурины — нет. Парень знал, что у неё было несколько бывших, но сейчас его это не волновало. Они были одни в школьном туалете, и по щекам Син Цю уже тоже катились горячие слёзы. Фурина ответила на поцелуй и тоже тихо заплакала.

Процесс превращения в зомби был запущен, и парень почувствовал, как его тело начинает разлагаться.

Тряхнув головой, Син Цю отбросил такие сладкие, но уже безвозратно ушедшие воспоминания и вернулся в реальность. Он помнил ещё, как они пришли к Итэру, возглавившему группу осаждёных в школе, и Син Цю рассказал, что произошло, и как они оба оказались заражены. Итэр ничего не сказал и не стал осуждать Син Цю — он понимал его и он сам поступил бы так же, будь у него возможность, когда несколько дней назад заразилась и погибла его сестра Люмин. Син Цю помнил лицо своего лучшего друга, Чун Юня, его поражённые глаза, и лицо Ху Тао, которая впервые в жизни перестала улыбаться. Помнил он и лицо их учителя, оставшегося в живых, но оставшегося инвалидом — Чжун Ли. Он долго ругался на Син Цю из-за его решения умереть вместе с любимой, но в конце концов признал, что это было благородно по отношению к ней.

И вот, Фурина и Син Цю остановились перед огромной дверью актового зала. Фурина обернулась, в глазах её по-прежнему стояли слёзы, но она улыбалась и махала друзьям рукой.

— Линнет, Лини, спасибо вам, вы были лучшими фокусниками, а Фремине — вашим лучшим младшим братом. Эскофье, твои торты всегда восхитительные, если бы зомби могли ими питаться!.. Арлекино... Ты странная, но ты тоже мой хороший друг. Нёввилет, спасибо тебе отдельное, ты был мне, как отец! В общем, ребята, я люблю вас! Помните обо мне, когда я... — голос Фурины был полон боли, но в нём сквозили нотки счастья:

— Спасибо вам за лучший спектакль длиною в мою жизнь!

Она так и не закончила первую фразу. Почувствовав в её голосе смятение, Син Цю ещё крепче сжал её руку и выпалил на одном дыхании:

— Ребята, я рад, что провёл свою жизнь именно с вами! Чун Юнь, ты был превосходным другом, нам было очень весело вместе. Ху Тао, ты просто очаровательная шутница! Шэнь Хэ, я вам очень благодарен за то, как вы заботитесь о Чун Юне. Прошу, продолжайте заботиться о нём и после моей смерти! Чжун Ли, я благодарю вас за все те знания, которые получил от вас... Итэр, ты — лучший лидер. Под твоим контролем наша история больше не повторится. Я рассчитываю на тебя, хорошо? Не подведи нас!

Толпа одноклассников загудела, они переглядывались между собой, дивясь, как такие молодые люди могут спокойно общаться со смертью на «ты». А потом они все почтительно склонили головы и стали отходить. Какая-то младшеклассница крикнула:

— Постойте! Неужели мы не посмотрим на расстрел? Неужели они умрут в одиночестве?

Чун Юнь подошёл к ней ближе и спокойно сказал:

— Малышка, тебе ещё рано такое видеть. Многие из нас узрели смерть и повзрослели раньше времени... Ты ещё молода для этого. Лучше помолись, чтобы это всё кончилось и больше не было таких жертв.

С такими словами он отошёл в сторону, и, вместе с Итэром, они вместе распахнули двери актового зала. Даже издалека было видно величие сцены — она была торжественно украшена, над ней висели золотые буквы. Перед глазами Син Цю всё плыло от волнения, и он так и не прочитал, что там было написано. Нетвёрдым шагом двое возлюбленных поднялись по ступеням сцены. На неё падали косые лучи света из высоких окон. За ними цвела весна, повсюду валялись трупы...

Итэр и Чун Юнь достали автоматы, Син Цю и Фурина взялись за руки.

— Будем держаться за руки во время расстрела? — засмеялась Фурина, и на её щеках действительно появился румянец, перекрываемый трупными пятнами. Разложение становилось всё более очевидным, в мыслях у двоих подростков всё путалось — больше откладывать было нельзя. Процесс превращения в зомби почти подходил к концу...

— Когда это кончится, напишите о нас книгу, — с жаром попросил Син Цю. Чун Юнь через силу кивнул, и Итэр вторил ему. Син Цю знал — они сдержат обещание.

Наклонившись к Фурине, Син Цю ещё некоторое время колебался. Сказать или нет? Сейчас эти слова, наверное, всё равно ничего не изменят, да? Но, если это исцелит душу девушки, так уж тому и быть...

— Моя любовь, сегодня нам придётся умереть, но я тебя всё равно люблю, люблю больше, чем солнце и луну в ясном небе, — прошептал он. — Если бы мы остались живы... Ты бы стала моей женой?

Фурина сглотнула слёзы.

— Да! — тоже прошептала она в ответ. — И я люблю тебя больше, чем море и горы, возвышающиеся над морем... Я так рада, что мы любим друг друга!

— Сейчас, — прошептал Чун Юнь. Син Цю и Фурина, сжав руки друг друга, кивнули. Почти пустой актовый зал огласили два одновременных выстрела. С блаженными улыбками на лицах Син Цю и Фурина упали на пол. Крови не было — они уже почти стали зомби. Но теперь процессс прекратился, да он и не мог продолжаться в мёртвом теле.

Чун Юнь заплакал и прижался к Итэру, а последний прошептал:

— Судьба так жестока к нам, Чун Юнь... Не бойся, они были счастливы, когда погибали. Давай будем считать, что они успели обручиться?.. Я уверен, это сделало бы их обоих очень счастливыми.

Чун Юнь поднял лицо, мокрое от слёз, но уже абсолютно спокойное:

— Конечно.