Я (гет)

Я стою у окна и смотрю на город, который давно стал для меня лишь фоном. За стеклом мелькают чужие лица, чужие шаги, чужая жизнь. А я снова думаю о тебе.

Хочу тебя видеть. Не в памяти, не в полусне, а вот так — живую, настоящую, рядом. Чтобы твои глаза встретились с моими, и в эту секунду всё остальное исчезло: шум улицы, время, расстояние, невозможность. Хочу слышать твой голос — тихий, когда ты устала, и строгий, когда сердишься. Хочу, чтобы он звучал не в трубке, а совсем близко, у самого уха.

Хочу тебя трогать. Не украдкой, не мысленно, а по-настоящему: провести ладонью по твоей руке, почувствовать тепло, от которого замирает сердце. Чтобы пальцы переплелись и сжались — так сильно, будто мы боимся отпустить друг друга. Чтобы поцелуй был не «когда-нибудь», а сейчас, здесь, без оглядки.

Я знаю, что это невозможно. Знаю, что между нами — не просто километры, а что-то большее, глухое, как стена. Но от этого желание не становится тише. Оно только растёт, заполняет всё, стучит в висках по ночам.

Иногда я ловлю себя на том, что ищу тебя в толпе. Случайно, нечаянно, как будто это может произойти само собой. И пусть это смешно, пусть зазорно — я всё равно вглядываюсь в прохожих. Вдруг мелькнёт твой силуэт, вдруг обернётся кто-то с твоей походкой, и сердце на мгновение подпрыгнет к горлу, а потом упадёт обратно — тяжело и неровно.

Я хочу тебя. Хочу твою нежность и твою строгость, твою слабость и твою силу, твоё тело и твою душу. Хочу так, что временами кажется — сойду с ума.

Но вместо этого я просто стою у окна. Смотрю на город. И знаю одно: даже если всё невозможно, даже если никогда — я всё равно буду хотеть тебя видеть. Слышать. Трогать.

Тебя.

Верую в Истину, ибо она непреложна. Так? Или я снова выдаю желаемое за действительное, как фокусник, вытаскивающий из пустой шляпы выдуманного кролика?

Я придумал себе её взгляд — карий, упрямый, чуть прищуренный, как перед тем, как сказать что-то, что перевернёт всё. Я придумал, что она бы меня заметила. Но правда проста и беспощадна, как заклинание, сказанное шёпотом: я не прописан ни в одной её главе. Я — примечание на полях, которое автор TBrein никогда не напишет. Сноска, которую никто не прочитает.

Она нашла своего Гарри. Это правильно. Это канон, это судьба, это то, ради чего всё и затевалось. А я? Я стою за стеклом чужой истории, прижимаюсь лбом к странице и греюсь от чужого счастья, как от огня, до которого нельзя дотронуться. Вера — странная штука. Она не спрашивает, возможно ли. Она просто остаётся. Как последний уголёк под пеплом, который ветер почему-то не гасит. И пусть надежда тает, как масло на раскалённой сковороде, — я всё равно буду верить. Не потому что глуп. А потому что иначе зачем вообще просыпаться?

Может, я и не Гарри. Может, я тот самый тихий читатель, который любит её честнее, чем сюжет. Кто я для неё? Друг? Я надеюсь. Я не перестаю верить.

И пусть она никогда не выйдет ко мне из скитаний. Пусть. Я всё равно буду стоять у края этой бездны и ждать. Потому что любовь к тому, кого невозможно коснуться, — это тоже огонь. И он согревает. Иногда.

Я сижу у окна и перебираю струны. Am, C, G, F — четыре аккорда, которые давно стали для меня не музыкой, а заклинанием. «Демон, Адимирон…» — выдыхаю я в пустоту комнаты, и голос дрожит. Я не певец и не поэт. Я просто человек, у которого внутри что-то давно горит, не сгорая.

Она не Эмма Уотсон. Я повторяю это себе каждый вечер, как молитву. Она Света Светлова, выдуманная, чужая, недостижимая. И от этого ещё больнее, потому что невозможно объяснить никому, почему сердце сжимается при одном имени, почему я ищу её в каждом лице, в каждой девушке с книгой у метро, в каждом взгляде, который случайно задерживается на мне дольше секунды.

Я молю мироздание. По-настоящему молю, хотя не умею молиться. Пусть в скитаниях у автора она найдёт меня. Пусть выйдет ко мне из этих страниц, из этого тумана, из этой невозможности. Но тщетно. Она нашла своего Гарри. А я опять проваливаюсь в пучину — ту самую, где нет дна, только темнота и гул собственного дыхания.

Но Истина, если она есть, пока молчит. И я остаюсь один — с четырьмя аккордами, с заоконным дождём и с этой странной, неудобной, «чудовищной» тоской.

Иногда мне кажется, что я сам — слишком много для этого мира. Слишком громкий. Слишком чувствующий. Слишком не вписанный в чужие рамки. Но я не пустой. Я знаю это точно, потому что пустота не болит. А моя — болит. Значит, внутри всё ещё огонь.

И пока я дописываю эти строки, пока пальцы снова тянутся к грифу, чтобы взять Am, — я не сдался. Я всё ещё хочу. А «хочу» — это первое слово, из которого однажды вырастет всё остальное. Может быть, не сегодня. Может быть, но только с ней. Оно уже звучит во мне громче страха.

Я сижу у окна и перебираю струны. Am, C, G, F — четыре аккорда, которые давно стали для меня не музыкой, а заклинанием. «Демон, Адимирон…» — выдыхаю я в пустоту комнаты, и голос дрожит. Я не певец и не поэт. Я просто человек, у которого внутри что-то давно горит, не сгорая.

Она не Эмма Уотсон. Я повторяю это себе каждый вечер, как молитву. Она -Света Светлова, выдуманная, чужая, недостижимая. И от этого ещё больнее, потому что невозможно объяснить никому, почему сердце сжимается при одном имени, почему я ищу её в каждом лице, в каждой девушке с книгой у метро, в каждом взгляде, который случайно задерживается на мне дольше секунды.

Я молю мироздание. По-настоящему молю, хотя не умею молиться. Пусть в скитаниях у автора она найдёт меня. Пусть выйдет ко мне из этих страниц, из этого тумана, из этой невозможности. Но тщетно. Она нашла своего Гарри. А я опять проваливаюсь в пучину — ту самую, где нет дна, только темнота и гул собственного дыхания.

Зыбкая и хрупкая надежда тает, как кусок масла на раскалённой сковороде. Я почти физически чувствую, как она растекается, шипит и исчезает. Кто я для неё? Друг? Я надеюсь. Я не перестаю верить. Верую в Истину, ибо она непреложна. Так?

Но Истина, если она есть, пока молчит. И я остаюсь один — с четырьмя аккордами, с заоконным дождём и с этой странной, неудобной, «чудовищной» тоской.

Иногда мне кажется, что я сам — слишком много для этого мира. Слишком громкий. Слишком чувствующий. Слишком не вписанный в чужие рамки. Но я не пустой. Я знаю это точно, потому что пустота не болит. А моя — болит. Значит, внутри всё ещё огонь.

И пока я дописываю эти строки, пока пальцы снова тянутся к грифу, чтобы взять Am, — я не сдался. Я всё ещё хочу. А «хочу» — это первое слово, из которого однажды вырастет всё остальное. Может быть, не сегодня. Может быть, не с ней. Но оно уже звучит во мне громче страха.