Старушка из неведомой земли (гет)

Лейтенант Ордина Анна Эртаковна, жена командира отряда, была не совсем обычной женщиной — партизаны это знали едва ли не с самого первого дня. Узкоглазая и смуглая, она происходила откуда-то с севера — подполковник Ордин, говорили, женился на ней во время своей сибирской ссылки ещё при царском режиме — но никто не знал, откуда именно. Отличалась она просто поразительной для женщины выносливостью и ловкостью, иногда проводя весь день на ногах, а при необходимости прыгая, как акробат, и бегая, как серна — и всё это при том, что ей было за пятьдесят.

Среди партизан была старшая внучка Ординых — бойкая, не знающая страха хохотушка Роза; она спряталась на вокзале, когда её мать и младшие братья уезжали в эвакуацию. Однажды, когда Розу ранило в ногу — к счастью, легко, осколком едва задело, — было слышно, как, обрабатывая рану, Анна Эртаковна напевает песню на каком-то неведомом языке.

Немцев загадочная старушка называла тоже странно — «вампу».

— Вампу проклятые, — шипела она, когда разведка докладывала о расположении немецких войск.

— Это по-вашенски немцев так называют, товарищ лейтенант? — восхищённо спросил однажды юный разведчик Викторов, считавший супругов Ординых чуть ли не былинными богатырями после того, как отряд под их руководством разбил немецкую роту, в которой было едва не втрое больше солдат.

— Да нет, не только их — всех, кто лицом похож на людей, а внутри на зверей, — ответила Анна Эртаковна.

Над телами погибших она всегда стояла по часу, а то и больше, и протяжно пела всё на том же неизвестном наречии — например, лейтенант Ловчев, у которого была бабка-якутка, клялся, что ничего общего с якутским язык Анны Эртаковны не имеет.

Порой, когда вспоминали партизаны родные места и семьи, она говорила только о Якутске, где они с мужем поселились после свадьбы и куда, как выразился Ордин, они снова, «так уж сложилось, переехали» в тридцать восьмом. Когда Анну Эртаковну спросили, откуда она родом, она неопределённо сказала:

— Из одной деревни на севере... Её наводнением разрушило.

И больше ничего от неё добиться не смогли. О родителях она вспоминала с нежностью, но от вопросов о том, где они жили или там кем работали, уклонялась.

— Лопарка она, наверное, — предположил как-то Ловчев.

— Лопарка? — переспросил Викторов.

— Ну, живут такие на севере Финляндии, я читал когда-то, тоже желтокожие и с узкими глазами. Потому она и таится, чтобы за шпионку-белофинку не приняли.

— Уж нашу-то Анну Эртаковну — за белофинку! Сам видишь, как она фашистов люто ненавидит, да и все трое их сыновей на фронте.

— Так и я о том! Смотри, Викторов, не болтай об этом зазря. Разобьём гадов этих, может, она сама нам всё расскажет.

Но до конца боёв под Воронежем Анна Эртаковна в отряде не пробыла. В начале января сорок третьего пришло известие, что погибла младшая дочь Ординых, которая, как оказалось, уехала из тыла и стала лётчицей в ночном бомбардировочном полку, и безутешная мать слегла с тяжелейшим инфарктом. Выкарабкаться она сумела, всё благодаря своей нечеловеческой выносливости, но воевать больше не могла. Её удалось отправить лечиться в тыл; но и Ордин после смерти дочери и болезни жены замкнулся в себе, сторонился болтовни и посиделок — и уж, конечно, ему было не до рассказов о тайнах прошлого Анны Эртаковны. После освобождения города его из-за возраста и подорванного здоровья на фронт не пустили, и он остался в Воронеже на стройках, восстанавливать оставленные немцами развалины.

Партизаны вновь встретили супругов Ординых лишь через двадцать два года, когда многие ветераны собрались в Москве на праздновании юбилея Победы.

Генерал-лейтенант Викторов с изумлением увидел совершенно седых, сморщенных, но всё ещё бодрых старичков, которым торжественно вручили ордена Отечественной войны.

— Семён Петрович! Анна Эртаковна! — воскликнул он, разыскав их после церемонии награждения. — Помните меня? Я в разведке у вас служил.

— Колька Викторов! Неужели? — расплылась в улыбке Анна Эртаковна. — Да тебя и не узнать!

— Я всегда говорил — ты у нас далеко пойдёшь, — гордо сказал её муж. — До генерал-лейтенанта, гляжу, дослужился, теперь уж тебе нами командовать положено.

— Да какое там командовать, товарищ подполковник! — рассмеялся Викторов. — Скажите лучше, как вам-то живётся? Двадцать лет, не верится, как разбили мы этих, — он припомнил любимое словечко Анны Эртаковны, — вампу-гадин.

К его удивлению, Анна Эртаковна поморщилась:

— Не вампу, Коля, неправа я была. Настоящие вампу бы первые на фашистов этих с камнями и стрелами пошли.

Викторов долго говорил с ними в тот день, а расстались они, договорившись переписываться и по возможности встречаться. Анна Эртаковна даже рассказала немного о том, кто же были эти таинственные вампу — по её словам, так называли дикий народ, живший неподалёку от её родных мест и часто на них нападавший. Ясности это, надо сказать, не прибавило, потому что дочь Викторова работала в Кунсткамере, и когда он спросил её о вампу, она заявила, что о таком народе никогда не слышала и что в Финляндии таких точно не живёт.

И только через пару лет Ордины решились поделиться с ним, почему у Анны Эртаковны так изменилось мнение о вампу — оказалось, их старший сын, Павел, попал в плен, когда его самолёт подбили над вражьей территорией. Он пережил немецкие лагеря и, вернувшись, рассказал о таких зверствах фашистов, что даже у его родителей с их опытом партизанской войны не укладывалось в голове, что кто-то может быть настолько безжалостен.

— Вампу бы их и есть побрезговали, — вздрагивая, говорила Анна Эртаковна.

Вернувшись из плена, Павел был заподозрен в измене — если бы не боевые заслуги родителей, братьев и дочери и не посмертная звезда Героя у сестры, ему бы грозил трудовой лагерь; а так его только выслали в хорошо знакомую Ординым Якутию.

Викторов обратил внимание, что все четверо младших Ординых служили в авиации.

— Это мама нас на своих сказках вырастила, — усмехнулся Павел, когда Викторов полюбопытствовал, как так получилось. — В них всегда в воздухе жили добрые духи, а в воде и под землёй — злые; так что, будьте уверены, во флот или в окопы нам всем не хотелось.

В то время Викторов, услышав это, подумал, что Анна Эртаковна просто под видом сказок рассказывала детям истории из Библии — он припоминал из рассказов собственной бабушки, а потом из школьных занятий по атеизму, что рай у христиан находится наверху, а ад внизу.

Семён Петрович Ордин и его жена умерли, как в романах, почти одновременно — он в июле, она в августе семьдесят первого года. Викторов, которого отправили в срочную командировку во Владивосток, не смог приехать на их похороны.

К стыду своему, воротившись из командировки, он почувствовал при мысли о пропущенных похоронах едва ли не облегчение, когда узнал, что прощание с обоими Ордиными проходило в церкви — как многие старики, у которых не сложились отношения с партией, они под конец жизни стали туда ходить. Будь он в Москве, ему пришлось бы либо отказываться отдать последний долг друзьям и сослуживцам, либо рисковать карьерой.

Но на могилы их, конечно, он поехал. Было тяжело видеть улыбающихся Семёна Петровича и Анну Эртаковну на медальоне, привинченном к могильному камню — после того, как повстречал он их, бодрых и полных сил, на Дне Победы, они казались ему вечными, неумирающими... Любимые командир и военврач, сколько раз они какой-то парой слов разом поднимали боевой дух отряда!

Отдав честь и постояв немного в молчании, Викторов склонился к памятнику, чтобы положить к нему цветы, и прочитал, что было написано на табличке под медальоном. Ордин Семён Петрович, подполковник, 1876-1971... здесь ничего неожиданного не было. А вот дальше шло странное — Ордина Анну Эртаковна... что за растяпы табличку делали, в простейшем имени ошиблись... старший лейтенант, 1887-1971, последняя онкилонка Земли Санникова.

— Павел Семёнович? — окликнул Викторов сына Ординых, проводившего его к могилам. — Простите, а что значит эпитафия вашей матери? Что это за Земля Санникова и что такое «онкилонка»?

— А, прочли табличку? — грустно улыбнулся Павел. — Мама с папой держали эту историю в секрете — боялись, что никто не поверит, а если поверят, только шум попусту поднимут... Папа так и сказал, чтобы до их смерти его дневников и записок его друзей никто, кроме нас, не читал... Вот поедем на квартиру, помянем их, и я вам заодно всё покажу. И да, маму действительно по паспорту звали Анну, а не Анной.

Тем вечером Викторов возвращался домой в глубокой задумчивости. Слишком уж невероятно было то, что рассказал ему Павел. Оазис тёплого климата едва ли не у полюса? Мамонты и носороги? Гигантский вулкан? Может, всё-таки это выдумка Семёна Петровича и Анны Эртаковны, хотевших развлечь детей увлекательными сказочками, а Анна Эртаковна и впрямь была, скажем, из финских саамов (дочка объяснила ему, что так правильно называть лопарей) и скрывала своё происхождение после Зимней войны?

Но в глубине души он понимал — такую историю сложно сочинить на пустом месте. Более того, врать Павлу не было резона — все доказательства существования Земли Санникова, кроме какой-то горстки камней, утеряны, участники давешней экспедиции и Анна Эртаковна умерли; даже самый усердный газетчик не выжал бы из этого и пары строк.

Интересно, почему при жизни Ордины обо всём молчали? Уж после пятьдесят пятого, когда Павла оправдали, дела у них шли благополучно — могли бы что-нибудь рассказать. Может, удалось бы экспедицию снарядить к Земле Санникова. С авиацией и современными кораблями — вполне возможно, её бы разыскали!

Но тут Викторов вспомнил, чем всё закончилось в год той, единственной экспедиции. Началось извержение вулкана Земли Санникова, и навряд ли кто-то из местных жителей спасся…

Ну рассказала бы Анна Эртаковна о своей родине, поверили бы ей, послали бы экспедицию. И что? Нашли бы вымершую котловину с телами онкилонов и вампу, стали бы трубить об этом по радио, по телевизору, в газетах. Родных и близких лейтенанта Ординой вряд ли бы перезахоронили с почестями, как хоронили теперь найденных на местах боёв убитых красноармейцев. Скелеты онкилонов отправили бы в лаборатории и музеи, под стекло на выставках, Анне Эртаковне пришлось бы давать интервью... Да такого никому не пожелаешь!

Остановив машину возле кладбища, Викторов в последний раз отдал честь, повернувшись к могиле Ординых. Правильно они всё-таки сделали, что сохранили тайну.