Аврора (джен)

Сергей смотрел на кривую трещину, рассекающую глянцевый квадратик. Перед глазами всплыла цифра на чеке: $165 за квадратный метр. Сука! Он сжимал и разжимал пальцы, пена для бритья с подбородка капала на пол. Ему казалось, что он отчетливо слышит, как потоки крови бегут по венам, заглушая мысли. Тело, еще сонное, но живое, наливалось огнем — топливом, которого хватит, чтобы испортить весь день.

Мысленно он много раз разводился, заставлял ее сделать аборт, выставлял за дверь во время истерик. Мысленно он никогда не приглашал ее на танец в клубе и не вез домой — пьяную, но веселую. Ничего этого не происходило. Хотя бы там, в другом сне, где он оставался один, царили порядок, контроль, свобода и предсказуемость. Тоска — желанная и важная, особенно сейчас.

«Зато у тебя наконец все как у людей, — говорила мать. — Давно бы так». Он исполнил ее желание. Он всегда исполнял желания, но только чужие — своих у него будто никогда и не было. Сергей закрыл глаза, пытаясь вспомнить это ощущение: жаждать, желать. Оно пряталось под толстым слоем пыли воспоминаний, нечеткое, глухое и бесформенное. Кажется, так он хотел конструктор «Лего» из телепередачи в конце девяностых. Как же сложно вспоминать! Сейчас остались только планы и цели. Есть все — и нет ничего.

Он поднял взгляд на отражение в зеркале. Оттуда на него смотрел злой, уставший человек с тусклыми глазами. Возникло иррациональное желание врезать по лицу этому унылому подобию живого существа.

— Юля! — позвал он и понял, что от собственного безликого тона самому стало жутко.

— Что? — раздался голос жены из спальни. — Я занята.

«Ага, занята она. Инсту листает», — подумал Сергей, и от этой мысли пламя вспыхнуло с новой силой.

— Иди сюда, — его голос стал настойчивее и громче.

Шаркающие шаги. Она стояла в дверях, держа на руках Илью. «Дрянь!» — мысленно выругался Сергей. Пользуется стандартным и привычным прикрытием — ребенком. Он сам много раз обещал себе не повышать голос при сыне. Личное правило, которое работало всегда. И она об этом знала. Знала его как облупленного.

— Ты знаешь, сколько это стоит? — Сергей изо всех сил старался контролировать себя.

Юля демонстративно закатила глаза и промолчала. Маленький Илья, у которого вовсю резались зубки, сосредоточенно мычал и самозабвенно грыз алый пупырчатый бублик-прорезыватель.

— Не делай вид, что не слышишь меня, — продолжал Сергей.

— И что ты хочешь от меня услышать? — ответила она брезгливым тоном, не отрывая взгляда от сына. — Я тебе должна за эту плитку?

— Не начинай! — сквозь зубы выдавил Сергей.

— Ну вычти из декретных. Тебя же только бабки и волнуют! — саркастично бросила она.

— Тебе это нравиться, да? Для тебя деньги мусор, потому что ты их не разу не зарабатывала. — продолжал он, и теперь в голосе появились ноты разочарования.

После университета Юля проработала всего полгода по распределению, а потом ушла в декрет. О деньгах и о том, как они зарабатываются, она действительно имела весьма абстрактное представление. Родители ни в чем ее не ограничивали, а потом эстафету, как и положено в таких случаях, принял Сергей.

«А ты чего хотел? — говаривал Юрыч. — Таких женщин нужно обслуживать, как дорогой автомобиль. Зато все головы сворачивают».

Она была статусом. Статус — это вообще все, что имело значение для Юрыча еще с их знакомства в универе. И Сергей послушно исполнял даже желания друга. Правда, иногда он мысленно рисовал в голове «шкалу зависти Юрыча» и пытался рассчитать, на какой отметке находится стрелка прямо сейчас: нейтрально, начинаю ненавидеть или уже хочу разрушить твою жизнь. Это не было конкуренцией — это было просто одним из правил. А правила нужно соблюдать. Рано или поздно шкала сдвинется в ту или иную сторону, правила поменяются, и он всё так же продолжит им следовать.

— Прекрати! Ты пугаешь Илюшу, — пропыхтела Юля, даже не глядя на мужа. — Фен упал неудачно, когда я его купала. Что ты с утра пораньше скандалы устраиваешь? Я и так с ним не высыпаюсь. Тебе только твоя сраная плитка важна, а не мой сон!

Малыш выронил бублик и захныкал. Юля торопливо подобрала грызунок, шагнула к раковине, грубо толкнув Сергея плечом, и, включив воду одной рукой, сполоснула резиновую игрушку. Младенец на ее руках уже истошно рыдал. Внутри Сергея разгорался пожар. Этот плач буквально разрывал ему мозг.

«А я когда спал нормально последний раз от этих воплей? Когда вообще в отпуске был? Ей плевать. Ей плевать, что я вообще не хотел этого ребенка. Все думают только о себе, а я должен делать то, что хотят они. Правила. Сраные правила — петля на моей шее!» — мысленно кричал Сергей.

Он спешно вытер полотенцем остатки пены с лица. На бритье уже было наплевать. Он просто знал, что нужно как можно быстрее убраться из дома. В офисе будет время подумать, принять решения, успокоиться.

Оделся Сергей быстро, словно в тумане. Складывая папки в кожаный портфель, он на несколько секунд задержал взгляд на деле Чайковского Ф. И. В памяти тут же всплыло лицо подзащитного и детали разбирательства, вызвав новое, острое ощущение отвращения. В свое время Сергей научился профессионально игнорировать личность клиента и никогда не путал бизнес с моралью. Эти вещи казались ему странными и в какой-то степени сложными, но полностью контролируемыми. Годы адвокатской практики сделали его очень дорогим специалистом. Однако образ Чайковского, носящего незаслуженно красивую фамилию, пробуждал давно забытую неприязнь. И дело было вовсе не в его виновности — все клиенты Сергея в той или иной степени были виновны, — а скорее в диссонансе между этой музыкальной фамилией и его мерзкой, жирной рожей.

— Вот каково это — быть Чайковским? — прошептал с завистью Сергей. — А спасает твою шкуру какой-то Козлов.

Пожалуй, самой сильной обидой на мать было то, что она оставила ему фамилию отца. Сколько унижений и стыда принесло ему это решение в детские годы.

В прихожей он надел пальто, закинул ключи в карман и около минуты смотрел на пакет с мусором у входной двери. Пламя внутри начало разрастаться заново.

— Мусор не забудь! — долетел голос Юли из гостиной.

Каждый день она выходила на прогулку с ребенком, но при этом ни разу не вынесла пакет сама. Почему? Такая легкая задача, которую почему-то опять должен выполнять он. Сергей стоял и думал: может, оставить его тут? Пусть стоит и воняет. Но такую попытку он уже однажды предпринимал. К вечеру пакет ждал его на том же месте, а в придачу к нему — отвратительный скандал. Бардак Сергей переносил почти болезненно. Юля же любовью к порядку и чистоте, к сожалению, не отличалась.

Он поднял злосчастный пакет и демонстративно громко захлопнул за собой дверь. Задержавшись на площадке, Сергей не без удовольствия улыбнулся, услышав, как маленький Илья опять зарыдал, испугавшись резкого стука. «Успокаивай его теперь, неблагодарная!» — выругался он мысленно и уже более бодрой походкой направился к лифту.

В воздухе пахло мартом. Солнце растворяло остатки грязно-серых снежных лоскутков на газонах и выстраивало незримый контакт с сонными растениями, подчиняя их своей древней магии. Все казалось естественным и в то же время прекрасным. Если бы только жители этого квартала могли замереть и насладиться весенней красотой! Вокруг детской площадки из высококачественных экоматериалов разлились лужи — стандартная оплошность строительной бригады. Но никто уже давно не жаловался.

Жилой комплекс «Аврора» замыкался в уютный прямоугольный двор из шести четырехэтажных корпусов. Люди, сумевшие позволить себе жилье в этом квартале, как правило, стояли на ступеньку или даже на несколько ступеней выше среднего класса. Но все же недостаточно высоко, чтобы считать качество «Авроры» сверхэлитным, а застройщика — заставить максимально добросовестно выполнить свою работу.

Пара дизайнерских пергол с деревянными скамьями для отдыха, окруженных декоративным кустарником, жутко лысым в эту пору года, в ранние семь утра пустовала. Летом дети и молодежь активно зависали здесь, намертво привязанные цветными шнурами к уличным розеткам и USB-портам навеса. Они неизменно и уныло пялились в свои девайсы, напоминая образ своеобразного технологичного мышиного короля. Но сейчас, в марте, это место еще хранило зимнее запустение.

Сергей брел к мусорным бакам, слушая эхо собственных каблуков о бордюрную плитку, когда из медитативности этих звуков его вырвала неугомонная пожилая соседка.

— Сергей Александрович, утро доброе! Вот как хорошо, что я вас встретила, — залепетала гнусавым голосом Анфиса Львовна. — У нас тут беспрецедентная ситуация. К мусорным бакам идете, да? Вот сейчас всё сами увидите!

— Доброе, Анфиса Львовна, — безучастно ответил Сергей, стараясь не выдать раздражения.

Эта женщина вызывала у него смешанные чувства. Чем-то она напоминала мать — возможно, нарциссической требовательностью к этому миру и уверенностью в собственной уникальности. Губы она неизменно красила помадой цвета фуксии. Пожалуй, это было даже по-своему хорошо: яркий цвет отвлекал от ее злобного, морщинистого, вечно недовольного лица с длинным острым носом. «Этакий образ злой ведьмы из страшных сказок», — провел параллель Сергей, когда впервые с ней познакомился.

Кто она такая, он до конца не знал — информация была скудной. Ходили слухи, что квартиру ей подарил то ли бывший муж, то ли богатый любовник. В любовника верилось с трудом, но чем черт не шутит.

Самой неприятной чертой этой женщины была неиссякаемая социальная активность. Ей было дело абсолютно до всего. Она контролировала весь квартал: ходила по квартирам, проводила опросы об удовлетворенности жилищными условиями, проверяла чистоту подъездов, была лично знакома с участковым и кичилась связями в городской администрации. Сергея это удивляло. В новом комплексе, где средний возраст жильцов едва достигал сорока пяти лет, эта семидесятилетняя дама с ее советским менталитетом выглядела чем-то глубоко чужеродным — как бюст Ленина в современном торговом центре. На фоне ухоженных, подтянутых ровесников, которые изредка встречались в «Авроре», Анфиса Львовна казалась не просто пожилой — она транслировала ту самую душную, контролирующую старость, от которой веяло ЖЭКами и коммунальным террором.

— Ну, вы только взгляните на это! — демонстративно громко возмущалась пенсионерка. — Это же частная территория!

Возле контейнеров для раздельного сбора мусора лежал бездомный. Самый настоящий бомж: пьяный, пахучий, с седой бородой, в засаленной, когда-то синей куртке. Шапка на его лохматой голове криво сползла набок. В руке он сжимал бутылку из-под дешевого вина, а на лице его, к ужасу и негодованию Анфисы Львовны, расплылась искренняя, лучезарная улыбка. Казалось, он просто прилег отдохнуть и понежиться, как старый уличный кот под первыми лучами весеннего солнца.

Платон Фёдорович встречал рассвет в красивом месте, которое сам он проассоциировал с неким подобием Вавилонской башни. Зрение его было подпорчено, но он все же сумел прочесть вывеску: «Жилой комплекс „Аврора“». Аврора — в римской мифологии богиня утренней зари. Прекрасное, поэтичное название! Редко ему попадались такие примечательные чудеса зодчества. Платон Фёдорович был уверен, что живет в прекрасное время — век, когда человечество переживает новую эпоху Ренессанса. И те архитектурные формы, что его окружали, служили очевидным тому доказательством. Создавая такие сложные строения, люди стремились к комфорту. Сам Эпикур утверждал, что истинный комфорт — атараксия — это не роскошь, а простое удовлетворение базовых потребностей и свобода от страданий.

Сам же Платон Фёдорович к абсолютному комфорту не стремился. Высшая цель его жизненного пути заключалась в познании природы счастья и обретении его здесь и сейчас. А отсутствие удобств не приносило ему непомерных страданий. Он нашел божественную искру в себе и научился радоваться малому: куску хлеба, доброму слову, глотку водки и хорошему дню.

И этому дню он тоже радовался — ровно до того момента, пока не появилась эта неприятная особа. Глядя на ее ядовито-розовый, кричащий рот, Платон Фёдорович вспомнил лучшие годы работы в университете и нового ректора — такую же вздорную, скандальную даму, чьего общества старался избегать весь преподавательский состав. В свое время он от этой почетной должности отказался. Коллеги тогда сокрушались, но сам профессор понимал: руководство и бюрократическая рутина быстро погасят его внутреннее пламя и жажду познания философских истин.

«Потребность в самореализации и глубинная неудовлетворенность. Как много боли, как много жажды! Всё в вас кипит, милая дама, а вы даже не замечаете, как прекрасен этот мир!» — мысленно сокрушался профессор. Он, возможно, и сказал бы всё это вслух, если бы язык повиновался, а во рту так сильно не пересохло.

Платон Фёдорович просто смотрел в небо. Она что-то кричала, угрожала полицией, куда-то исчезала, а теперь вернулась с каким-то хорошо одетым молодым мужчиной.

«Тоже лицо несчастливое, — думал философ, глядя на незнакомца. — Так молод, а уже столько печалей и забот. У него своя гонка за счастьем — погоня за тенью. Бежит, а догнать не может. „Счастье есть идеал не разума, а воображения“, — как писал Иммануил Кант. А достаточно ли у вас воображения, молодой человек? Шопенгауэр же вместо меня добавил бы следующее: „Самое лучшее и самое ценное, что человек может представлять собою, он представляет это для самого себя... это и есть его счастье“. А я, Платон Фёдорович Ситников, скажу вам: остановитесь, так вы ничего не добьетесь. Остановитесь и подумайте!»

Сергей смотрел на старика с любопытством — впервые за всё это утро вектор его эмоций сдвинулся в другую сторону. Он пытался понять, что это за чувство, дать ему название: восхищение, зависть, смятение? Ни один из терминов не подходил до конца. Загадка крылась в лице старика, в его улыбке. Он выглядел счастливым. Ему было абсолютно плевать на кричащую старуху, а взгляд его был воодушевленно устремлен к небесам. Будто там творились какие-то чудеса.

Сергей сам взглянул вверх. По небу плыли пушистые облака, окрашенные утренним солнцем в нежно-оранжевый цвет, и было в этом что-то действительно магическое — привет из далекого, забытого детства.

— Ну, что делать-то будем? — вернула Сергея на землю Анфиса Львовна. — Рустамчика-то нет на посту, я ходила проверяла. Бездельник! За что только человеку деньги платят?

— А что вы предлагаете, Анфиса Львовна? — раздраженно спросил Сергей.

— Полицию вызывать надо! — выпалила пенсионерка, явно недовольная тем, что сосед всем видом демонстрирует безразличие.

— Зачем полицию? Может, ему скорая нужна? Вдруг человеку плохо? — раздался за их спинами юный, обеспокоенный женский голос.

Кудрявая девушка с коляской остановилась рядом с ними, и взгляд ее был наполнен обеспокоенностью и состраданием.

Платон Фёдорович перевел взор на юную незнакомку, и улыбка его стала еще шире. Девушка была прекрасна — ее светлый образ напомнил лик Мадонны кисти самого Боттичелли, а может, и любовь его далекой молодости. В ней он видел как источник новой жизни, так и истинную добродетель. Сердце философа наполнилось нежностью и благодатью, а из больных глаз покатились слезы.

— Какая скорая? Он же пьяный в стельку! Вон лежит, улыбается как дурак, — начала спорить Анфиса Львовна. — Анна, он на частной территории. И вообще, вам лучше отойти. Вдруг он заразный? О ребенке лучше подумайте!

— Ну вдруг ему действительно помощь нужна? — продолжила девушка уже более робким тоном, чтобы не навлечь на себя гнев склочной старухи.

— Знаете что, я еще раз на пост схожу. Найду этого бездельника! А вы, Анна, лучше идите дальше гулять. Я, конечно, понимаю, что вы в уязвимом положении после родов и сострадаете этому алкашу. Но вот ребенка подвергать опасности все-таки не надо, — грубо отрезала пенсионерка.

Девушка отвела взгляд и побрела прочь. Ей тоже хотелось плакать — то ли от гормонального сбоя и хронического недосыпа, то ли от жестокости соседки по отношению к нищему старику. Воевать с этой женщиной у нее не было ни сил, ни желания. Напоследок она кинула взгляд на Сергея, и в нем он ощутил немой укор за свое безразличие.

«А я тут при чем?!» — мысленно огрызнулся Сергей.

Рустам уже минут десять как вылез из-под стола и сидел на стуле как зачарованный, мерно раскачиваясь. Старуха ушла, решив, что пост пуст. Сейчас он плохо ощущал ход времени. На экране телефона висели непрочитанные push-уведомления. Он не прикасался к нему уже несколько минут, но затем медленно взял устройство и разблокировал экран.

Тётя Таиса: Перезвони срочно! Маму забрали в больницу. Банкинг: Баланс вашего лицевого счета составляет 135 руб. Флексказино: У вас недостаточно средств для совершения ставки. Пожалуйста, пополните счет.

Рустам размышлял, у кого можно попросить в долг. Список потенциальных кредиторов был пуст — второй раз никто не даст, он долги не отдал. Попросить у Палыча аванс? Зарплата была всего два дня назад, начальник обязательно спросит, куда потратил деньги. Ну, в целом можно соврать, что всё ушло на лечение матери… От этой мысли Рустам почувствовал себя конченой мразью.

От резкого стука в окно он вздрогнул. «Опять эта больная!» — выругался мысленно охранник, глядя на жуткий, искаженный яростью рот Анфисы Львовны за стеклом.

Сергей обошел бездомного и выбросил мусорный пакет в бак. А затем перевел на него взгляд и сказал безэмоциональным голосом:

— Мужик, тебе лучше поторопиться и убраться отсюда. Она ведь приведет его, а Рустам наш — парень далеко не добрый. Ты же меня понимаешь?

Старик тихо рассмеялся, хотя по его щекам продолжали катиться слезы. Он смотрел на Сергея так, будто тот только что удачно пошутил. Сергея передернуло от этого странного поведения. Стало жутко. Возможно, этот человек был просто безумен. Но его глаза — такие же пронзительно-голубые, как мартовское небо, — словно светились на грязном, загорелом и обветренном лице.

Платон Фёдорович собрал волю в кулак и, цепляясь за баки, медленно сел. Тело почти не слушалось, глаза резало, но сквозь слезы картинка этого мира казалась куда более интересной — возможно, из-за солнечного света, преломлявшегося в соленой влаге. Он пытался рассмотреть мужчину в дорогом пальто, цвет которого напомнил ему барханы далеких пустынь, а с ними — и чудесных двугорбых верблюдов.

Философ вдруг вспомнил, что так и не потратил свои последние гроши на билет до Африки. А после того, как он лишился паспорта, мечта стала и вовсе недосягаемой. Ему отчаянно хотелось сказать человеку в верблюжьем пальто, что тому нужно обязательно, непременно улететь в Африку. Что она того стоит! Что нужно ловить каждый миг и исполнять собственные желания. И быть счастливым прямо сейчас, ведь жизнь — это лишь краткий миг на пути в холодные, вечные объятия Танатоса, а люди тратят его впустую. Но вместо слов из его горла вырвалось только невнятное бульканье.

Сергей смотрел на эти жалкие жесты со сложной смесью сострадания и брезгливости. В голове внезапно вспыхнула мысль, похожая на откровение: мужик реально спятил, но он ведь счастлив. И предчувствие этого недоступного, но близкого счастья вызвало у Сергея неподдельную зависть.

К ним быстро приближались Анфиса Львовна и Рустам. Охранник уже держал в руках дубинку, а на лицо натянул каменную гримасу, которая бесплатно полагается к униформе любых силовых структур. Старик, заметив недобрых представителей рода человеческого, попытался подняться. Вышло не с первого раза. Ноги подкосились, и он больно ударился спиной о контейнер. Сергей почти физически ощутил эту боль. В нем вспыхнула искра желания подбежать и подать ему руку. Но этот порыв оказался слишком мимолетным. Железное тело, страх и правила, словно выдрессированного пса по команде «сидеть», заставили его остаться на месте.

— Давай-ка отсюда! — прогромыхал Рустам, демонстративно похлопывая дубинкой по ладони. — Ты на частной территории.

Платон Фёдорович всё же встал. Шатался, но стоял. Улыбка его теперь стала грустной. Он бережно и медленно засунул драгоценную бутылку в глубокий внутренний карман куртки. Тара всё же стоила каких-то копеек, ее нужно было сберечь. Собрав всю волю в кулак, философ готовился изречь самую важную истину — последнее слово должно было остаться за ним. Он вспомнил свои лекции, блестящие глаза студентов, награды и благодарные отзывы слушателей, ловивших инсайты и вдохновение. Сердце его возликовало. Философ открыл рот и отчетливо произнес:

— Идите на хуй! Вы неудачники!

— Что?! — Анфиса Львовна ахнула от негодования. — Ты чё сказал?! — мгновенно забыковал Рустам.

А Сергей начал смеяться. Смех его был громким, безумным, он буквально сгибал его пополам. Анфиса Львовна перевела взгляд на соседа, и в ее глазах загорелись недоумение и отвращение. Рустам тем временем перехватил старика за ворот куртки и потащил к выходу. Дубинку он всё же в дело не пустил. Старик не ругался и не сопротивлялся, он просто начал напевать какую-то веселую невнятную мелодию, ноги его не слушались, но он пытался держаться темпа охранника.

— Сергей вам что плохо? Срыв? — докапывалась пенсионерка до адвоката. Но Сергей не мог успокоить свой припадок. Буд то ком эмоций что сидел глубоко внутри выплеснулся наружу и поток этот просто невозможно было остановить. В груди уже болело от смеха.

— Идите на хуй, Анфиса Львовна! — выдавил сквозь смех Сергей, и у старухи округлились глаза.

Это этого её смешного взгляда становилось ещё смешнее. Сергей развернулся и пошёл на стоянку продолжая смеяться. Никаких криков от неё вслед не последовало. Впервые неугомонной Анфисе Львовне нечего было сказать.

Сергей сидел за рулем своего угольно-черного Genesis G80 — еще одной статусной штучки для Юрыча — погруженный в глубокие размышления. Заведенный мотор тихо урчал, выполняя роль метронома для его хаотичных и непривычных мыслей. Он не мог понять, что произошло с ним пару минут назад, но это событие будто выдернуло пробку из ванной и вызвало доселе неизвестное внутреннее изменение. Что именно с ним случилось, Сергей еще не понимал и назвать не мог.

Он бросил взгляд на часы: время для поездки без жестких пробок было упущено. В теле вспыхнуло неприятное предчувствие. Он мысленно прокрутил сцену поездки в заторах, лица коллег с их притворными приветствиями, жирную рожу Чайковского — и по коже пробежала дрожь. А затем сознание неожиданно перенесло его туда, на асфальт у мусорных баков. Будто это он сам лежал на прохладной земле, касаясь ладонями шершавой и влажной текстуры. Ощущение свободы проникало сквозь пальцы, бежало по венам и разливалось внутри приятным журчанием. А еще он смотрел в небо — бездонное, величественное, на пушистые оранжевые облака. И это было так реально! Так хорошо! Никаких правил, никакой рутины. «Как называется это чувство? Счастье? А ведь старик что-то знает. Он хотел мне что-то сказать...» — звучало музыкой в голове адвоката.

Вдруг его взгляд выцепил фигуру в старой синей куртке, медленно удаляющуюся к арке, которая вела в сторону старых домов послевоенных годов. Сердце Сергея стукнуло о ребра, как гонг. Он рванул на себя дверцу бардачка, порылся внутри и выудил бутылку «Финляндии», которая каталась там с незапамятных времен, после какого-то новогоднего корпоратива. Водка была теплой, но это не имело значения — всяко лучше, чем идти с пустыми руками. Сергей заглушил мотор, выскочил из машины и побежал за стариком. На его лице расплывалась улыбка. Он ускорял бег, снова ощущая себя мальчишкой и радуясь холодному мартовскому ветру, бьющему на скорости в лицо.