Тишина в углях или что такое патриотизм Уильяма (джен)

Камин догорал. Уильям не подбрасывал поленьев — ему нравилось наблюдать, как угли медленно теряют цвет, становятся серыми, мертвыми изнутри, хотя снаружи ещё хранят форму тепла. Метафора была очевидной, и он сам от неё устал.

За окном — Лондон. Его Лондон. Город, ради которого он строил планы, считал чужие жизни и свои потери, носил маску профессора и маску лорда-преступника, а иногда — никакой маски, потому что маски заканчивались, а лицо под ними оставалось одинаковым: спокойное, светловолосое, с вежливой полуулыбкой, которая ничего не выражала.

Он думал о патриотизме.

Слово это было неудобное. Грубое, как необтёсанный камень — все хватались за него, каждый понимал по-своему, но ни один не понимал правильно. Уильям видел патриотизм на парадах: флаги, маршевый шаг, лица, сияющие верой в то, что их страна — лучшая на свете. Он видел патриотизм в парламенте: мужчины в тёмных сюртуках, произносящие «Британия» с тем же придыханием, с каким произносят «прибыль». Он видел его в трущобах, где пятнадцатилетняя девочка несла домой хлеб, украденный с прилавка, и на вопрос констебля отвечала: «Я англичанка, сэр, я просто хочу есть».

Каждый из них был патриотом по-своему. Ни один — по-настоящему.

Потому что патриотизм, как его понимал Уильям, не умещался в флаги и марши. Он умещался в одном вопросе: "что ты готов отдать?"

Иногда — редко, в минуты, которые он не любил, потому что в них было слишком ясно — ему казалось, что путь, который он выбрал, единственный верный.

Система гнила. Это был не политический лозунг, а констатация, сухая, как отчёт коронера. Аристократия жрала собственный народ — медленно, лениво, не замечая, что у тарелки уже нет дна. Законы работали для тех, кто их писал, и не работали для тех, кто их соблюдал. Реформа была невозможна: те, кто имел власть менять правила, были теми, кто выигрывал от них. Значит, систему нужно было сломать снаружи. Значит, нужен был кто-то, кто станет монстром, чтобы монстрами больше не пришлось быть никому.

В такие минуты всё складывалось. Жертвы — необходимая цена. Кровь — чернила, которыми переписывалась страница истории. Он не наслаждался, нет. Он считал. Каждый труп ложился на весы, и весы каждый раз показывали: польза превышает. Класс, который он уничтожал сегодня — это десять тысяч детей, которые не умрут от голода завтра.

Математика была безупречна. Уильям любил математику за то, что она не лгала.

Человеческое сердце — лгало. Но сердце он давно убрал из расчётов.

А потом — ночью, в тишине, когда камин догорал и математики вокруг не было, только тьма и его собственное дыхание — ему казалось другое.

Что он чудовище.

Не в метафорическом, литературном смысле. Не «человек, совершивший чудовищное». А именно чудовище — существо, для которого человеческая жизнь стала переменной в уравнении, числом, которое можно вычесть, если ответ вдруг получится некрасивым. Он убивал, и смерть не трогала его так, как должна бы. Он видел глаза людей в последнюю секунду — страх, непонимание, иногда ярость — и записывал это в графу «неизбежные потери», и рука не дрожала.

Ради развлечения? Нет. Он знал это точно — не ради развлечения. Он никогда не улыбался, когда убивал. Он убивал с тем же выражением, с каким решал уравнения: сосредоточенно, отстранённо, правильно.

Но вот что пугало: грань между «я убиваю, потому что этого требует цель» и «я убиваю, потому что могу» — была тоньше, чем он хотел признать. Он помнил Лондон после очередной «зачистки»: газетчики кричали заголовки, констебли сбивались с ног, а он стоял на мосту и смотрел на город, и город был живой, дрожащий, реагирующий — и внутри что-то шевельнулось, не радость, нет, но... удовлетворение. Чувство, что он существует. Что без него город был бы мёртвым, спящим, а с ним — проснулся.

И это было ближе к развлечению, чем ему хотелось.

А иногда — в самые тёмные часы, под утро, когда сон не шёл, а разум ужк кружил по одному и тому же кольцу — ему казалось, что всё это глупость. Сказка, которую он рассказал сам себе, чтобы не сойти с ума от того, что делает.

Патриотизм. Любовь к народу. Борьба за справедливость.

Красивые слова. Все красивые слова — в его опыте — были словами, за которыми пряталась ложь. «Справедливость» — прятала месть. «Долг» — прятал страх. «Патриотизм» — прятал что?

Жажду власти? Возможно.

Гордыню? Почти наверняка.

Потребность быть нужным? Вот это — куда ближе. Уильям Джеймс Мориарти средний сын, усыновлённый, чужой в собственном титуле, с гением, которому некуда было себя деть — он нашёл себе задачу. Великую, ужасную, абсолютную. И назвал её патриотизмом, потому что «мне нужно было во что-то верить, чтобы не утонуть» звучит жалко, а «я делаю это ради страны» звучит величественно.

И тот факт, что он видел это — видел, как слово «патриотизм» служит ему ширмой — делал его либо честнее остальных патриотов, либо лицемером худшего толка. Потому что остальные хотя бы верили. Он — нет. Он знал, что лжёт, и лгал красиво, и, может быть, единственный честный момент в его жизни будет тот, когда он перестанет верить в собственную ложь.

Или — когда ляжет под неё.

Рассвет тронул оконное стекло. Лондон просыпался — дым из труб, гудки на Темзе, первый грохот копыт по мостовой. Город, который он хотел спасти. Или — от которого хотел себя спасти. Он уже не понимал разницы.

Уильям встал. Подбросил поленьев в камин. Огонь занялся снова, и угли — серые, мёртвые — вдруг обнаружили, что внутри ещё есть тепло, ещё есть цвет. Ещё не всё отдано.

Он посмотрел на пламя и подумал: вот и всё, что нужно знать о патриотизме. Что он горит, пока есть что жечь. А когда гореть нечего — становится пеплом, который не отличить от остального мусора.

Но пока горит — даёт тепло.

Он надел сюртук, повязал шарф, проверил перчатки. Профессор Мориарти шёл на лекцию. Лорд — преступник шёл на охоту. Патриот шёл — куда шёл, он сам не знал.

Может быть, в этом и был ответ. Не в том, куда, а в том, что шёл. Пока шёл — был жив. Пока был жив — оставался на весах.

А весы показывали: польза превышает.

Пока что.