Когда наступит вчера (джен)

Светлая комната, почти стерильная, как это представлялось, исходя из запаха антисептика, витавшего в ней. Будучи пустой, она легко заполнялась звуками, пока слитыми в единый ровный шум, но отдельные слова уже начинали прорезаться, ещё непонятные и отрывочные.

— …моя была…

— …сегодня?

— …Джей же…

— …сестра сказала…

Разные голоса, обрывки фраз и диалогов, они никак не соединялись в одно целое, то, что можно было бы понять.

— … скажу тебе так, Ран.

— … немедленно извинись!

— …начал первым, я только…

Уже чуть более длинные фразы, но и они пока ничего не давали.

Топот ног, обиженный возглас (уже можно было различить интонацию, но не смысл сказанного), звук закрывшейся двери, включённого компьютера и что-то пока совсем неузнаваемое...

Знакомая мелодия, немного надоевшая, судя по смутным ощущениям, но знакомая. Что это? Откуда? Звучание обрывается и повторяется вновь, раз за разом.

Надоело. Он вертит головой, во всяком случае так кажется — тела не видно, он не ощущает его, но знает, что двигается. Странно.

Снова надоевшая мелодия и глухой звук, так что-то тяжёлое падает.

Не зря кажется.

Гай открывает глаза и встряхивает головой. Он лежит на полу, свалившись с кровати. Знакомое ощущение, такое происходит уже в который раз. Надо бы встать, но тело отзывается с трудом.

Снова этот сон, он повторялся уже раз пять или шесть. Может быть и больше. Гай не помнил точно, но был уверен, что много. Он обратил внимание на сны значительно позже того момента, с которого они начали к нему приходить. Запутанные, невнятные, собранные из осколков, оставшихся в памяти, причудливо перемешанные друг с другом. И таких снов было много. Этот снился не то чтобы чаще, но был особенно неприятным. Гаю каждый раз после пробуждения хотелось встать под холодный душ и смыть с себя липкое ощущение неправильности происходящего. Да он так и делал, вставал и уходил в ванную комнату. Если везло и выпадал период подачи горячей воды (это только так говорилось — горячей, на самом деле она чаще всего была едва тёплой и не могла похвастать особым напором), он долго стоял под струёй, ожидая, когда мерзкое ощущение, оставшееся от сна, наконец его покинет. В такие моменты Гаю казалось, что он проснулся, но ещё не очнулся — настолько сильно его втягивало внутрь картинки и не отпускало. Вода смывала пот, которым прошибало во сне, но не противное ощущение липкости.

Бывали и другие сны, не менее неприятные и даже в чём-то мерзкие, но вот от тех он отходил быстрее. Возможно потому, что в них было больше действия, и он принимал в нем активное участие, а может потому, что они были более осмысленны и понятны.

Гай запутался. До недавнего времени ему ничего не снилось, он жил спокойно и почти ни от кого независимо. Друзей у него не было, никто его не беспокоил и не интересовал, во всяком случае в тот обозримый период, который оставался в его памяти. Год, наверное, или около этого. Что было ранее, он не помнил. Врач, с которым пришлось общаться при выходе из лечебницы, сказал, что, судя по описанным признакам, у Гая ретроградная амнезия. А, учитывая его физическое состояние, — отсутствие руки, видимые шрамы на теле и голове, — не удивительно, она явно наступила после серьёзной травмы. Может, после аварии, может, после драки, которые были нормой здесь, в Цересе. Больше ничего врач не знал — Гай попал к нему уже в этом состоянии.

Единственное, что Гай теперь знал о себе точно — это своё имя. Так называл его доктор. Имя, похоже, действительно было его собственным — отторжения или хотя бы смутного ощущения чего-то чужеродного Гай не испытывал. Значит оно его. Но…

Первые месяца два после возвращения домой Гай не задавал себе никаких вопросов. Он пил выданные таблетки, раз в неделю делал укол из немаркированных ампул, покупал еду и возвращался в квартиру. Спать. Ему казалось, что он никогда не выспится. В сон клонило постоянно: сразу после пробуждения, на лестнице, в магазине. Он подумывал о том, чтобы отказаться от медикаментов, но боялся. Болела рука, болела голова, тело периодически скручивали внезапные спазмы. Он боялся, что, перестав принимать хотя бы эти лекарства, может умереть. Он не знал, не помнил, к кому можно обращаться, если вдруг его серьёзно накроет. И решил не рисковать.

Когда рассчитанный курс лечения окончился, Гай, более не засыпающий на каждом шагу, неожиданно чётко осознал, что он совсем ничего и никого не помнит. Нет, улицы, по которым доводилось передвигаться, были знакомы, и мимо унитаза он не промахивался, да и мусор вместо продуктов в рот не тянул. Но вот остальное…

Дело было не в незначительных деталях или конкретном имени, которые иногда вылетают из головы за ненадобностью. В памяти не осталось ни лиц, ни имён, ни названий. Даже квартира не казалась ему знакомой — сначала он списывал всё на неадекватные реакции, но, поразмыслив в этом направлении, понял: у него нет привычки передвигаться по этим двум комнатам. И дело не в переставленной, например, мебели. Всё, начиная от выключателя до крана в душевой кабине, было каким-то чужим, неправильным, не таким, к которому привыкли руки. Рука. Вот оно, ему ведь не хватает левой руки... Судя по ощущениям, левшой он не был, привычки действовать ею, скорее всего, тоже, но всё же ему было очень неудобно обходиться одной. А ещё запах. Запах здесь был другим. Гай не мог бы с уверенностью ответить, чем именно отличался этот от того, как должно было бы пахнуть в ЕГО квартире, но явно чем-то иным. Все эти мелочи, собранные воедино, заставляли задуматься об одной простой вещи: что он здесь делает и почему?

Может, как просто предположение, вполне вписывающееся в сегодняшние размышления, с его домом что-то случилось, и его переселили сюда? Или же он сам нашёл подходящее жильё, переехав сюда не за долго до... до чего-то, что стало причиной амнезии. Поэтому и запах другой, и вещи не на тех местах? Другая мебель? И как бы он перетаскивал свою, даже будь он «в полном комплекте», — криво улыбнулся сам себе. Мог бы попросить помощи. Но… Снова это «но». Друзей у него не было. Ощущение, что они должны быть, — есть, а самих друзей — нет. Они могли погибнуть в той аварии, в которой он получил травмы, могли отказаться от калеки — кому он теперь интересен… Но эти предположения почему-то не казались его интуиции правильными. Словно искажённое отражение в зеркале: вроде всё то же самое, но всё неуловимо неправильное. Кривое и вытянутое, косое и приплюснутое — в зависимости от того, на что конкретно смотреть.

Вот даже в этот момент, когда по лицу стекает вода, — он смог заставить себя встать и пойти в ванную — он не очень похож на самого себя. Возможно, что вполне потянет на объяснение, он настолько хуёвый друг, что от него отказались при первой возможности. «Это Церес, мальчик», — всплыла неожиданно в памяти фраза. Кто её произнёс и когда, Гай не помнил. Но был уверен, странной внутренней уверенностью, что эти слова ему важны.

Церес.

То, что он видел за последний год, являвшийся сейчас всей его жизнью, было единственным местом обитания. Существования. Жизнью то, что он имел в настоящее время, всё-таки называть язык не поворачивался. Всегда один, забытый и ненужный никому. Или оставленный один на один в этом нагроможденье медленно ветшающих домов, заброшенных и местами начавших рассыпаться или полностью уже разрушенных. Он иногда ходил по улицам, стараясь увидеть хоть что-то ему знакомое, что-нибудь, что осталось от той, прошлой его жизни. Ведь не мог он быть один всегда?

Однажды показалось, что мелькнуло знакомое лицо, но толпа мужчин выглядела недружелюбно, даже откровенно неадекватно, суля лишь неприятности. Наркоманы? Неудержимая жажда утолить агрессию типична для совсем опустившегося в состоянии после принятия дозы. Он это знал, пусть не помнил откуда. И не рискнул подойти. Если его прошлое было таким... не очень-то и хотелось вновь оказаться в компании претендентов на выбывание из этой, пусть серой и однообразной, но пока ещё жизни. А может быть ему вообще просто показалось, ассоциация и не более.

Позже Гай размышлял, что всего один человек чуть менее чем за год — это всё равно было бы слишком мало. Такое впечатление, что в Церес он попал из другого места. Пусть интуиция и не сигналила о неправильности окружения.

Гай поёжился: вода пошла совсем холодная, и кожа покрылась мелкими пупырышками. Зато стало немного легче. Если бы не приходилось постоянно излечиваться от снов таким неприятным образом — всё вообще было бы почти хорошо. Терпимо как минимум.

Несколько шагов, и вот он уже почти буднично размышляет, не позавтракать ли: забить желудок чем-то, отвлекаясь на удовлетворение потребностей тела, и перестать думать... постоянно думать. В том числе и о том, что не так давно ему стало страшно выходить на улицу.

На столе остывал кофе, пара бутербродов на тарелке — на удивление чистой; он что, вчера посуду мыл? да мыл, как тут же вспомнилось; это тоже отвлекает. Холодильник радовал чистотой и огорчал пустотой. Придётся выходить из дома, продукты сами не появятся. В отличие от денег.

Раз в месяц он обнаруживал на тумбочке возле окна конверт с вложенными купюрами. На роскошную жизнь — знать бы, какая она, роскошная жизнь — не хватило бы, но чтобы нормально питаться и даже прикупить несколько предметов одежды, вполне. В первые два месяца он не понимал, что происходит, ему платят за что-то? Он должен выполнять работу? И почему тогда он ничего не делает, а деньги продолжают приходить? На четвёртый месяц Гай перестал бояться: если незнакомец, что не желает общаться, всё ещё не предъявил счёт, тому есть причина.

Иногда появляются вопросы, ответы на которые получать совсем не хочется. В этом он убеждён, хоть не помнит почему.

Наверное, когда-то он получил вот такой ответ, и теперь всячески избегал повторения ситуации? Подсознание — страшная штука, как шутил Рики.

Стоп.

Рики. Вот одно из имён, иногда всплывающих в памяти, но никак не связанных с лицами, мелькавшими в его снах. Правда, откуда он мог знать, как выглядит Рики? Имя казалось важным, значимым даже. Но более ничего не вспоминалось... кроме вот таких моментов, пронизывающих как иглой.

Гай в задумчивости дожёвывал бутерброды, запивая завтрак давно остывшим кофе.

О чём он думал? Ах да, о деньгах. Лучше бы, конечно, знать откуда они. Деньги появлялись регулярно, раз в месяц, на одном и том же месте. Что особенно напрягало. Как таинственный незнакомец (или незнакомцы, этого Гай тоже не исключал) проникали к нему? Откуда знали, когда именно приходить? Когда он отсутствует или спит, на сколько вышел? Мог же он вообще внезапно умереть? Хм. А вот если бы его вдруг не стало, появлялся бы конверт на том же месте?

Это бред, сам себя одёрнул Гай. Совершенно очевидно, что за ним следят, ладно, пусть не следят — присматривают (зачем — иной вопрос, со множеством вариантов ответа), и если это так, то уж знать где он и что с ним вполне логично.

Гай потянулся за очередным бутербродом и поймал пустоту. Вкуса он всё равно не чувствовал, а за размышлениями просто повторял механические действия. Что ж, иногда не еда отвлекала от мыслей, а совершенно наоборот...

А вот что будет, если материальная помощь внезапно прекратится? Плохо будет, очень плохо. Мало того, что он ничего не помнит о прежней жизни, он даже не помнит, умеет ли хоть что-нибудь. С работой в Цересе вообще не слишком благополучно. То ли нет её, то ли есть, но не для всех. Он не знал какие именно, но проблемы были точно. Можно было, конечно, ещё воровать. Но...

Гай медленно прибрался после завтрака, застелил кровать. Стирать было неудобно, но раз в месяц он убирался в квартире, раз в пару недель выбрасывал мусор: обёртки от продуктов особо не воняли, но неприятный запах всё равно постепенно появлялся, наполнял и без того чужое помещение, вызывая нежелание возвращаться.

Это дошло до него после выпадения из сомнамбулического состояния первых двух месяцев. Он тогда три дня на автомате убирался в квартире, приводя её в более или менее пригодное для пребывания состояние. Действительная необходимость пришла на ум потом, сначала он просто делал это как ритуал. А ещё монотонная работа отвлекала душевных переживаний: действовать одной рукой оказалось неудобно и зачастую сложно. Со временем он привык и научился очень многому, но тогда… в первое время было особенно непросто.

Гай оделся и вышел. Четвёртый этаж, самый последний в этом доме. Обшарпанная лестничная площадка, покоцанные перила, выщербленные ступеньки. Но всё пригодное, функциональное. Ещё одна странность: Гай почти не сталкивался с соседями. Тех и было всего несколько человек, а на его лестничной площадке он жил один. Он не знал, было ли это нормой или же он оказался одним из счастливчиков, которым не приходилось слушать пьяные разборки и вечерние выяснение отношений. Нет, с первого этажа порой доносились вопли, но они были скорее исключением, нежели правилом. Да и слышны они только через открытое окно или если проходить в это время мимо той квартиры, в остальное же время его никто не беспокоил. В стенах своей квартиры тоже — тишина.

От которой иногда хотелось выть.

Один пролёт, второй. Нога соскальзывает с рассыпающейся ступеньки, и он хватается за перила единственной рукой, удерживается и продолжает спуск. Вот неприятность случилась бы, навернись он в собственном подъезде! Ушибся бы точно, а то и сломал что-нибудь. Можно подумать, что-то лишнее осталось.

Подъездная дверь висит на одной петле — удивительно, что петля ещё упрямо держится, как и сама перекособоченная дверь. Духота от нагретого бетона, не разгоняемая даже намёком на ветер, тут же придавливает и заставляет захотеть вернуться. Но нельзя, пока нет.

Ещё одного дня тебе, Церес. Доброго ли, нет ли, кому как.

Гай кривится и делает два шага. Его день такой же, как и множество других.

* * *

Холодный ветер бьёт в лицо. Немного неприятно, но привычно. Уши закладывает, приходится сглатывать раз за разом. Странно, раньше такого, кажется, не было. Может, он заболел? Простыл, например. Они вчера долго сидели на бетонном парапете, разговаривая обо всём подряд, смеялись и шутили. И вот сегодня немного саднит горло и закладывает уши. Он не привык болеть, ощущение неприятное, но, кажется, это именно простуда.

Плохо. Сегодня вечером они собирались в бар — посидеть, выпить с друзьями и разными знакомыми, поболтать в шумной компании, а не один на один, как в последние месяца три.

Ему никто особо не нужен, но Рики общительный, к нему тянутся и часто им интересуются. Чтобы не отвечать на десяток вопросов в день проще один-два раза в неделю заходить в бар, устраиваться за столиком с бутылкой стаута и разговаривать. Алкоголь тут не главное, в такие дни приходишь не выпить. Но пара бутылок в неделю вряд ли сделают что-то плохое. Они редко пьянеют и не от такой дозы точно.

Саднящее горло совсем не радует.

Он слезает со столба у ограждения автобана (кстати, зачем он туда полез?) и подходит к симпатичному темноволосому темноглазому парню. Которого зовут Рики. Такое знакомое и родное имя, как и его обладатель. Знакомый и родной. Близкий. Тёплая волна поднимается внутри, согревает. Кажется, теплеют даже озябшие руки. Он подходит к Рики, сильно, но нежно обнимает и притягивает ближе. Его живое тепло отгоняет даже подступающую хворь.

Такой привычный, такой свой. Такой, каким был всегда. Нет, не всегда, но вот сейчас представляется именно так. Свет и мрак в одном стакане, перемешанный, но не слившийся. Для него Рики был светом в жизни, для других — по-разному.

Сердце заколотилось быстрее, как всякий раз в его присутствии. Контролировать свои реакции не получается. Да и желания нет. Ему и так хорошо.

Посторонний звук, выбивающийся из целостной картины, заставляет обернуться и заметить, как в их сторону летит грузовой кар. Летит, не снижая скорость. Конечности немеют, отказывают, и он не в силах сдвинуться с места, спасти себя и того, кого держит в объятиях.

Удар.

Гай просыпается резко, рывком, так, словно его ударили электрическим током.

Нет, успокаивает он себя, нет, это всего лишь сон. А он опять упал с кровати. Это уже совершенно ненормально — всякий раз падать с разнесчастной кровати, когда снятся ЭТИ сны. Один-два раза в неделю. В обязательном порядке.

Он не знает, что было бы лучше — плавно выходить из тяжёлого марева иной реальности, которая кусками вываливается на него, вразброс, нелогично и неструктурированное; или вот так — приходить в себя от удара об пол.

Свинцовый привкус во рту (с чего бы?), странно.

Он провёл языком по зубам. Один шатался. Неожиданное открытие. Неужели так неудачно упал? Не хотелось бы ко всему прочему ещё и без зубов остаться. И как так можно было, спрашивается.

Гай перевернулся на бок, с усилием встал на четвереньки, помогая рукой. Тело не слушалось, излишне расслабленное, какое-то обмякшее. Запустил он себя совершенно. Раньше таким ведь не был. Мышцы дряблые — без постоянной нагрузки. И когда-нибудь он достигнет черты, за которой придётся очень стараться чтобы вернуться в норму. Относительную, но норму.

Сел на колени, подумал и решил, что проснулся уже, пусть за окном пока темно. Ещё один подобный сон этой ночью будет однозначно лишним.

Привычно отправился в душ. На этот раз ему нужно избавиться не только от надоевшего ощущения липкости, но и от эрекции. У него встал, встал на героя собственного сна…

Если честно, то утренняя эрекция у него случалась не так часто, заставляя думать о возможных проблемах. Партнёра всё равно не было, и снимать сексуальное напряжение приходилось самостоятельно. Организму становилось определённо легче, а вот самому Гаю — нет.

Тот Рики, который из сна, был его партнёром. Интересно, что с ним сейчас? Они расстались? С ним что-то случилось? Если да, то не в той ли аварии, после которой Гай остался без руки? Или он тот самый, кто продолжает помогать?

Гай задумался. Смутное чувство, тревожность или что-то в этом духе, не оформившаяся в нечто конкретное, стало его постоянным спутником. Объективно он не мог назвать причину, что вызывало подобное состояние. Он ни с кем не ругался, не ссорился, обходил что называется десятой дорогой. Если и разговаривал с кем-то по необходимости, то только с продавцами в магазинах и редкими незнакомцами.

Пару раз он даже находил себе случайного партнёра на ночь, чего уж там скрывать, не без удовольствия. Но и не без неприятных ощущений.

После, правда, приходилось, подлечивать свой зад — у него давненько не было секса, судя по ощущениям, или же в той жизни он предпочитал другую позицию. И даже то немного неприятное, возникшее после длительного акта саднящее ощущение в заднем проходе, можно было забыть. Оно перекрывалось чувством нужности кому-то, единения с кем-то. Чужим и незнакомым, но ближе близкого на несколько минут. Впрочем, ему тоже делали приятно. Но… ему показалось, что этих редких незнакомцев привлекает не его неамойская красота (ухмыльнулся, вспомнив отражение в зеркале), а увечность вкупе с приличной фигурой. С телом повезло, как говорится, от природы. Его даже образ жизни пока не слишком испортил.

Очередной завтрак под невесёлые мысли промелькнул почти незаметно, как и минимум хозяйственных забот. Все просто и легко, но долго — в очередной раз ощутил неудобство от отсутствующей руки.

Психологически он давно смирился, ну, ему так казалось, но бытовые сложности и хозяйственные заботы всякий раз заставляли изобретать новые способы кратчайшего достижения цели. Он переложил часть вещей удобным для себя способом — чтобы не изворачиваться всякий раз, когда они потребуются.

Гай уселся на стул, не слишком новый, но достаточно крепкий, чтобы им пользоваться. Впрочем, вся мебель была примерно такой. И техника. Кстати, это удивило его в какой-то момент: несмотря на явные следы давнего использования, все вещи не требовали ремонта и были вполне пригодны. Ничего сломанного, ничего лишнего, только кровать-тумбочка-шкаф-стул-кресло.

Да, небольшое кресло тоже каким-то чудом затесалось среди меблировки. Квартира была однокомнатной и единственная комната, которая не кухня, стала одновременно и спальней, и гостиной. Хм. Гостиная. Гай был уверен, что в его прежнем жилище гостиная как раз была. И он был там не один, это тоже смутно всплыло в сознании, само собой, как пузырёк воздуха на поверхность воды. Но кто были его друзья-собутыльники, он сказать не мог.

Вообще происходило нечто не то чтобы странное, но совершенно непонятное. Те сны… неприятные, тяжёлые иногда, оставляющие странное ощущение потери — они словно по крупинке возвращали ему память. Некоторые приснившиеся моменты он мог увязать друг с другом. С первого взгляда вроде и не было прямой связи, но пару раз мелькали одни и те же лица. Скорее всего, это были его знакомые — может, близкие, может даже друзья. Он решил пока перестать о них думать: всякий раз начинала болеть голова и приходилось пить эти дурацкие таблетки. Откуда у него таблетки от головной боли — он не помнил. Складывалось впечатление, что они были всегда, таким привычным оказалось их действие.

Сейчас не об этом. Надо подумать о гораздо более важных вещах: как, наконец, начать приходить в себя? С мыслями он ничего поделать не может, а вот с телом — вполне.

Продумать комплекс упражнений. Некоторые из них выполнять будет сложно, некоторые придётся подстроить под теперешнее физическое состояние.

Гай прошёлся по комнате, порылся в тумбочке: там порой находились совершенно необъяснимые предметы, иногда даже чужеродные для него. Вот как этот планшет, скорее, электронная записная книжка. Пустая, но рабочая.

Он подумал и набросал небольшой список, немного представляя, что ему понадобится. Нагрузка на ноги, на оставшуюся руку; укрепить мышцы, но не качать их. Он недостаточно крепок, чтобы наращивать мускулы, да и… зачем? Чтобы на улице кто-то пристал, решив потешить самолюбие?

Кстати об улице.

За время своих блужданий он с удивлением выяснил несколько различных вещей. Во-первых, мужчины его возраста (он прикинул, что ему немногим за двадцать), или же те, кто постарше, ведут себя более спокойно и выдержанно, чем малолетки. Те группами по нескольку человек иногда с гиканьем проносились мимо, одновременно что-то выясняя, могли задираться к прохожим или выяснять отношения друг с другом. Дважды он стал свидетелем драк, жестоких и отчаянных. Что-то дёрнулось внутри при взгляде на этих мальчишек, что-то старое, как долго незаживающая рана, но вспомнить, почему так, не удавалось.

Последний случай, свидетелем которому он стал, даже вызвал сиюминутное желание вмешаться. Два подростка, уже изрядно избитых, с размазанной по лицам кровью, стояли бок о бок против пятерых напротив них. И, судя по виду, сдаваться не собирались. Что это: глупость, гордость или необходимость? Попытка не быть избитыми (как минимум), или стремление держаться до последнего? Он не мог знать. Но в душе что-то шевельнулось. Да, более сильному противнику можно сдаться, можно отступить на шаг или даже два, а затем, отдохнув и накопив силы, вернуться за реваншем. Но… У тех мальчишек могло не быть возможности отступить, и всё оказалось необходимо решить там и тогда, где и когда они оказались. И это понимание заставило Гая отступиться от неожиданно вспыхнувшего желания подойти и попробовать помочь. Есть вопросы, которые каждый должен решить сам, он был в этом уверен. Почему? Сложно сказать. Но уверенность, даже убеждённость в правильности этой мысли, его не оставила и спустя несколько дней, когда он увидел тех двоих, с немного затянувшимися ранами. Синяки в пол-лица, помятые, но по-прежнему самоуверенные физиономии...

«Почти как у нас когда-то», — возникла неожиданная мысль.

У кого — у нас?

Так, этот вопрос отложить. Нет, он не хочет сегодня думать о прошлом. Оно и так постоянно с ним, зримое и невидимое одновременно. Рано или поздно оно найдёт и догонит, нужно быть к этому готовым.

Гай снова обратился к списку упражнений, разбитому на части и по дням на ближайшую неделю. Начинать следовало постепенно, дозировать нагрузки. Ноющие мышцы, невозможность поднять руку, жалобы на мерзкое состояние — ему они были знакомы. Нет, снова и опять! Гай разозлился. Да сколько можно-то! Как только что-то кажется знакомым, он не может вспомнить, откуда и почему. Хватит. Принять за данность всё происходящее. А ещё… Он перевёл взгляд на планшет. Точно, он будет записывать всё, что вспомнит отдельными словами, фразами, ситуациями, всё, что ему снится и не уходит вслед за ночью. И тогда, возможно, он сможет свести разрозненные картинки воедино. И что-то станет яснее и понятней.

Гай прошёлся по комнате, зашёл на кухню и сделал себе очередную чашку кофе. Расписания для принятия пищи у него не было; нет, он старался держаться более или менее в рамках сложившегося графика, но, учитывая ночное пробуждение, завтрак вышел слишком ранним.

Кофе оказался обжигающе горяч, и Гай чуть не обжёг язык, поторопившись. А ведь когда-то он любил горячий кофе. Суррогатный, понятно, но ярко выраженная горечь забивала химический привкус, давая возможность представить, словно это тот самый, настоящий. Однажды Гаю — он был в этом уверен и почти даже вспомнил особый вкус — удалось попробовать настоящий кофе. Они болтались по Мидасу (о!) и стащили большую сумку у зазевавшегося туриста. В сумке была разная мелочёвка и большой пакет с кофе. Видение открытой сумки предстало перед глазами, и Гай чуть не пролил горячий напиток, дёрнув от неожиданности рукой. Яркие фантики, упаковки… печенья? точно, это было печенье, тот самый кофе, пара бутылок алкоголя, которые они и выпили все вместе, что-то ещё не запомнившееся…

Вкус на языке сразу потускнел, стал непередаваемо искусственным, и Гай с сожалением поставил на стол чашку с недопитым суррогатным кофе. Резко стало неприятно.

Его снова поманили видением, ярким и незабываемым, и снова выкинули в серую одинокую реальность. Он так с ума скоро сойдёт, а ведь… Гай задумался. В последний месяц и сны участились, став более чёткими и конкретными, и вот такие вспышки из «тогда» стали внезапно появляться. Не было раньше их, и это означало… Это означало, что память начала возвращаться. Обрывочно, кусками, совершенно не связанными между собой, но возвращаться. И если так пойдёт дальше, то в будущем — не самом видимом и обозримом, но всё же — он сможет вернуться к себе прежнему. Не факт, что старая жизнь обрадует, но он хоть будет уверен, что она была не только во сне, и что она действительно такой БЫЛА. А затем… Затем он сможет выбрать: возвращаться ли туда или остаться здесь. Здесь и сейчас было тоскливо и одиноко, но вот что было ТАМ, он не помнил почти совсем. Главное — не в этом. Главное — у него появится выбор!

Он кивнул сам себе и в порыве воодушевления вернулся в комнату — делать упражнения и постараться записать то, что вспомнилось на сегодняшний день из «тогда».

* * *

Несколько рядов столов, за которыми чинно сидели мальчишки. Время обеда. Разговоры за едой не приветствовались, за них иногда даже наказывали, но всё равно — то там шепоток, то там смешок. Между рядами столов пару раз прошли взрослые, наблюдая за поведением и останавливая нарушителей дисциплины одним своим присутствием.

Сытная еда, как им говорили — сбалансированная — пусть иногда не слишком вкусная, исчезала с тарелок быстро. Мальчишки взрослели, им было по двенадцать, и всё полученное уходило в рост, у кого-то даже особенно в мышцы.

Стучали по тарелкам ложки и вилки, как ни старайся, обойтись без этого не получалось. Шумно было в столовой. Привычно шумно.

— Все поели? — прозвучал голос от дальней стены. — Если все, тогда выходите по группам.

Отодвигались в сторону тарелки, откладывались приборы. Время обеда закончено и теперь они окажутся здесь только во время ужина. Все вместе. А так обычно мальчишки разбивались на группы по возрасту — для занятий, на группы по блокам — для сна, на группы по интересам — в свободное время. Они постоянно были в большой компании, и это не утомляло. Привычно, спокойно. И всегда рядом был взрослый — учитель или воспитатель. Они были разные: строгие, спокойные, доброжелательные, но немного отстранённые. Только к Матерям можно было подходить без опаски, он это знал по собственному опыту и по опыту друзей из блока. Учителя же были более строги и требовали значительно больше.

Вот как раз сейчас у них по расписанию свободное время. Как и каждый день в это же время. Можно будет поиграть или поболтать, узнать подробности драки в старшей, выпускной группе. Что там не поделили ребята, никто толком не знал, но после той драки со всеми провели воспитательные беседы. Вот сейчас и можно будет заняться расследованием — вдруг кто-то узнал, что случилось на самом деле?

А если никто ничего не знает — так завтра или послезавтра. Он был уверен: информация всё равно выплывет, надо немного подождать. Или даже рискнуть спросить Мать. Взрослые точно должны знать. Можно попытаться спросить Сестру Алеру, та отзывалась на просьбы и отвечала на вопросы не в пример охотнее. Однако придётся ждать до вечера. Хотя куда ему спешить? Не сегодня, так завтра или через несколько дней… Время ещё есть.

Гай открыл глаза. Удивительно, но после очередного сна он не упал с кровати, что стало уже почти нормой. Лежал, ровно вытянувшись, словно по старой привычке.

Сегодняшний сон был цельным, не слишком ярким, но понятным. Это Гардиан. Он вспомнил, что жил и учился там до тринадцати лет. Сегодня вспомнился один из моментов за год до выпуска. Неожиданно всплыл эпизод, который он вряд ли смог бы вспомнить просто так. Да, в тот день или следующий они разузнали, почему подрались старшие ребята.

Эту часть — и увиденную, и вспомнившуюся самостоятельно, — он тоже запишет. Сегодня.

После последнего пробуждения с приходящими без его желания снами — когда это было м… четыре дня назад — он словно очнулся. В эти дни он подробно записывал все, что мог вспомнить из приснившегося. Ночные видения более не повторялись, каждое новое отличалось от старого, вносило больше ясности: ещё не создавая понимания, к сожалению, но всё ближе. И последние события, приведшие к текущему состоянию памяти, пока не всплывали — ни в виде внезапных озарений, ни вот так, беспокойными уже привычными снами. Однако систематизировать имеющееся было вполне под силу, чем он и занимался с перерывами на сон, еду и упражнения.

Одни воспоминания привязывались к другим, и он даже вспомнил несколько дополнительных эпизодов. Собирать память по крупицам оказалось невероятно увлекательно. И так же страшно. Казалось, вот-вот, и он вспомнит, но нет, пока ещё нет. Однако прогресс радовал, если сравнивать с первыми месяцами нынешней жизни. Он вспомнил множество лиц, большинству которых, правда, пока не находилось имён. Он вспомнил, оказывается, даже больше, чем ему казалось, что у него есть.

Лучше всего помнился период детства и пребывание в Гардиан. Он пока не задумывался почему. Хорошо, что хоть так…

Традиционный душ и завтрак. Гай что-то намешал себе в тарелке, особо не задумываясь, что именно: еда есть и хорошо. Жаль, что много сразу не набрать. Даже не так, не стоит светить, что он может себе позволить потратить сразу столько кредитов, сколько хватит на двух-трёхнедельное питание. Это вызовет интерес, если уже не. Пока к нему никто не приставал, продавцы, которые работали посменно или ещё как-то (во всяком случае он видел то одного, то второго) вопросы, слава фигу, не задавали. Но уличные оболтусы, которым нечего делать, запросто могут заприметить по-крупному затаривающегося одиночку. Проще было заходить в магазин раз в неделю. Всё равно выходить из квартиры надо, пусть делает это он нечасто и нехотя. Вот и выходит.

Гай старательно набирает текст, стараясь не упустить малейшие детали, именно в них он видит возможность восстановить прошлое. И внезапно останавливается, отчётливо осознавая одну несуразность, которая мелькала на периферии сознания, но не более — до этого самого момента. Он вдруг понимает, что ни разу не видел себя в собственных снах. Присутствовал, как наблюдатель, иногда как активный участник, испытывая то, что полагается испытывать в определённые моменты (так ему казалось во всяком случае), но со стороны себя не видел. И не мог сказать, насколько сильно изменился.

Возможно, причина именно в этом? Именно из-за перемен во внешности его и не узнают? К тому же он за истёкшее время как минимум повзрослел ещё на один год. В Цересе возраст сильно отражается на внешности.

Он встал, подошёл к зеркалу, не слишком большому, но и не в ладонь — вполне достаточному, чтобы осмотреть себя внимательно. Волосы, раньше коротко состриженные, уже отросли и закрывали глаза. Не это сейчас важно. Цвет волос и глаз вряд ли поменялся, а вот остальное — вполне. Немного скошенный нос, как после серьёзного удара. Последствие аварии или более ранней травмы? Надо признать, нос многое мог поменять в восприятии внешности, но и это не столь важно на самом деле. Три шрама, один из которых оттягивал левое веко вниз, немного перекашивая симметрию лица, и ещё две борозды, на правой щеке и подбородке. Он не помнил точно, но, кажется, они не были свежими в то время, когда он стал приходить в себя. Старые? Нет? Если старые, то они ни на что не влияют, если нет, то многое становится понятным. Без всех этих «украшений» он был бы совсем другим. Слишком сильно изменился? В таком случае мельком на улице его трудно узнать.

Да, точно. Тогда ему стоит больше проводить времени на улице. Или не стоит? Кроме друзей у него могли быть враги. Те ведь вполне могут существовать, учитывая показавшегося знакомым наркомана... Так что пока… Нет, не надо выставлять себя самого на витрину. Достаточно выходов за продуктами и небольших прогулок по близлежащим кварталам. Они и сами по себе небезопасны.

Мысли скакали с темы на тему, путаясь, наслаиваясь одна на другую, и вот уже он думает о районе, в котором живёт.

Ничего хорошего на память не приходит.

Почему-то начинает казаться, что он знает весь Церес, причём хорошо знает. Хотя не такой уж он и большой на самом деле. Местами обветшалые здания, мусор на улицах, запах нагретого бетона и чего-то знакомого; название в памяти не всплывает. Завывание ветра в разбитых окнах, отсутствие смеха на улицах. Большинство встречных никуда не торопится, но люди ходят, часто сутулясь. Замкнутое пространство. Такое же, как его квартира, только большее по размеру для большего количества жителей. И без стен. Из цересского пространства насовсем не выбраться, за этим следят строго, хотя иногда удавалось пробираться побродить в другие районы. Зачем они туда ходили? Множество людей, яркие краски, призывно горящие вывески над дверьми, транспорт…

От сумбура в голове Гай немного теряется и, оторвавшись от разглядывания своего отражения, возвращается в кресло. Надо успокоиться, и ещё раз успокоиться. Иначе не будет никакого смысла в проводимой работе, всё закончится периодически повторяющейся головной болью.

Надо остановиться и успокоиться. Надо. Он должен, и он сможет. Таблетки не бесконечны, а где купить новые — неизвестно. Если их вообще купил он, а не получил в довесок к старым лекарствам.

Остановиться. Взять полотенце, намочить и приложить к вискам. Должно помочь.

Гай уходит в ванную комнату и умывается холодной водой. Сейчас он рад, что горячей нет и нет боязни перепутать краны. Лицо горит, вода его остужает чуть-чуть, скорее субъективно, нежели на самом деле, но становится легче.

надо

привести

мысли

в порядок

Стучит в висках. Гаю начинает казаться, что одна реальность — та, что сейчас — накрывается тенью другой, которая была ранее. Мешанина образов и лиц, мешанина звуков, обрывочных слов, стука, рёва, шума работающих двигателей взрывает мозг, и Гай падает на пол, ударившись лицом о край умывальника. Полоска крови из рассечённой брови расширяется, растекаясь по не вытертой с кожи воде, превращая лицо в страшную маску. Черты искажаются ещё больше, делая лицо всё менее и менее узнаваемым. Поверхностное дыхание, прерывистое, едва слышное, не позволяет усомниться в наличии жизни в теле, глазные яблоки вращаются под закрытыми веками, руки и ноги дёргаются, как в судорогах. Приступ.

Тонкая струйка воды из открытого крана продолжает течь. Упавшее с плеча в умывальник полотенце закрывает слив, и вода наполняет раковину, затем перехлёстывает через край и начинает стекать на пол. Маленькая лужица становится всё больше и больше, и вот уже весь пол до невысокого порожка покрыт сантиметровым слоем воды. Холодной воды. Она прибывает безостановочно и, если потерявший сознание не очнётся, не избежать затопления квартиры.

Холодная вода совершает чудо, вполне, впрочем, прогнозируемое.

Гай открывает глаза, по крайней мере пытается это сделать, — кровь залила одну глазную впадину и мешает обзору. Попытка стереть её заканчивается размазыванием крови по всему лицу: рука слушается плохо, он её умудрился подвернуть, падая. «Хорошо, что не сломал», — мелькает мысль, когда Гай окончательно приходит в себя, кое как поднимаясь с пола и выключая воду.

Частично мокрый — насквозь, но с одного бока — он стоял и смотрел на залитый пол, внезапно чётко осознав, что сейчас ему было очень плохо. Приступ… чего-то, он не знал, чего именно, но потеря, опять потеря сознания на несколько минут, разбитое лицо, мелкая катастрофа квартирного масштаба опять ткнули его носом в проблему, которую он не может разрешить самостоятельно. Почему опять?.. Такое уже было? Вроде нет.

Он покачал головой. Надо раздеться, всё убрать и одеться в сухое. Иначе действительно можно простудиться. Повезло, что в отключке он пролежал не слишком долго.

Внезапно добавившаяся домашняя работа окончательно привела его в нормальное состояние. Относительно нормальное, скорее, привычное.

Разобравшись с потопом и отмывшись от крови (вода на полу показалась важнее), он добрался до кухни и налил себе кружку кофе. Нужно было подумать, разложить всё по полочкам. То, что произошло, не вписывалось в известную схему. Ему ранее не было столь плохо, и он не помнил, чтобы терял сознание от воспоминаний. Впрочем, такого количества информации, свалившейся на него, тоже ещё не было. Он ощущал, что процесс восстановления памяти запущен и набирает обороты, от которых становилось страшно.

То, что преподавали им в Гардиан по медицине, было, скорее, способом оказания первой помощи при ушибах, ранах и мелких травмах, но никак не об амнезии и связанных с нею состояниях. Хотя в тех условиях именно первая помощь и была полезным навыком, даже в благополучном Гардиан дети иногда падали и ломали руки или ноги. Полученную там науку он оценил буквально через год пребывания в Цересе. Но сейчас ему нужно было нечто иное.

Несмотря на то, что сегодняшняя вспышка была самой яркой изо всех предыдущих, он, к сожалению, не узнал ничего выходящего за пределы ранее понятого. Скорее, заполнились частично имеющиеся пробелы. А ещё, у него возникло ощущение, что вот так можно сойти с ума. Когда слишком, излишне много приходит одномоментно. Он мог разбить себе голову, к слову, и тогда всё узнанное оказалось бы не нужным.

Это неожиданно напугало Гая больше всего.

Надо отдохнуть. Лечь и отдохнуть. Никаких на сегодня выходов за пределы квартиры. Ещё одного подобного «озарения» организм может не пережить, и где его настигнет такое просветление сказать тоже непросто. Упадёт в канаву какую-нибудь и там останется, так ничего и не узнав.

Уж лучше тихо прийти в себя дома. Эта квартира как-то незаметно стала домом, защитой от окружающего, от мира. От людей. От себя самого.

На этой мысли Гай заснул.

* * *

Серые стены давили своей тяжестью. Узкий коридор не заканчивался. Он все шёл, шёл и шёл по нему, точно зная, что за третьим поворотом нужно спуститься на два уровня. Только этот коридор оказался нескончаемым. Странный коридор, он словно не пускает, не хочет, чтобы его преодолели, дошли до конца, дошли до нужного места.

В полной тишине шаги отзывались излишне резко. Он шёл уверенно, но прихрамывал, и шарканье ботинок по бетонной поверхности неприятно отзывалось в ушах. Лента коридора тянулась, тянуулась, тянууулась… Фонарь в руках разгонял темноту, разрывал её, выхватывая кусками то всё ту же ненавистную стену, то закрытые двери, то какой-то мусор на полу. Тьма смыкалась за спиной, заставляя идти быстрее — чтобы поскорее выбраться, чтобы пустота позади больше не давила.

Тяжёлая сумка или пакет, или что-то в этом роде оттягивала вторую руку. Он знал, что несёт нечто важное, нужное, необходимое даже, но сейчас все мысли были сконцентрированы на цели дойти.

Вот правильная развилка, десять шагов и лестница. Часть переходов оказалась заблокирована, пришлось искать запасные пути. Как этот. Точно, этот. Он забыл флешку с планом; тот изучен хорошо, вбит накрепко, но… Пустые коридоры выглядят похожими один на другой, они одинаково безжизненные, одинаково вселяющие смутную тревогу. Даже если знаешь, что бояться нечего, тишина и уходящее в даль пространство неприятны. Слишком давно здесь не было людей, не жило постоянно. Иногда забредающие переждать… что переждать, ему не помнилось, но он точно знал, что люди сюда заглядывали редко. И это хорошо.

Быстрый спуск и вот он на нужном уровне.

Руки действуют споро, быстро, привычно, словно он занимался этим каждый день. Обе руки. Его руки. Движения почти отточенные, или это злость, подогреваемая адреналином, направляет каждое движение? Да, он злится — из-за невозможности поступить иначе, из-за одиночества и брошенности. Он столько сделал, но близкому человеку ничего не было нужно. Неоценённые усилия. Бессмысленные. Хотя… Как посмотреть.

Однако времени на размышления не было. Здесь оставаться не опасно, но оставлять того, второго, одного так надолго неразумно. Может он и не был самым умным учеником в классе, но жизнь научила многому, в том числе принимать решения. И не менять их впоследствии. Как он действовал сейчас.

Всё, дело сделано, он почти свободен. Подъём занял чуть больше времени, десять шагов — и снова длинный коридор, серый в ярком свете фонаря. И бесконечный, как ему кажется уже во второй раз, но рано или поздно он…

Резкий звук прерывает сон, и Гай вскидывается.

Опять дурной сон, тяжёлый, как бетонная плита, из которых были сложены стены того коридора. Впервые он не знал, радоваться ли, что сны запоминаются в мельчайших деталях. Стены, казалось, продолжали давить на него до сих пор. Гай перевёл дух и прислушался к себе. Нет, всё нормально, всё в порядке. Он не в шаге от безумия нахлынувших образов, как пять дней назад. Но что это было за мрачное место и зачем его туда понесло? Странно всё это.

Утренний ритуал: сползание с кровати (он перестал падать на пол, заметный прогресс за последнее время, теперь он спокойно вставал в прямом смысле, с постели), холодный душ и неплотный завтрак. Потом двухчасовая запись увиденного, анализ и сопоставление с уже известным. Как удобно, что запись не привязана к дням. Когда Гай мог (то есть когда понимал, что вот это новое видение или воспоминание следует за каким-то иным, узнанным ранее, или предшествует ему), он вставлял блок на соответствующее место. Куски текста были помечены разными цветами. Красным, например, те, которые он совершенно не знал куда приткнуть. Как сегодняшний сон.

Неприятное было в нём, что-то гадкое даже. Так… казалось. Нет, Гай помнил, что он-из-сна был полностью уверен в своих действиях, в их единственной правильности. Но сейчас они казались чем-то... совсем не тем.

Он уже привык, что в его жизни слишком много неопределённости: какой-то, чей-то, зачем-то, пока неизвестный и так далее. Привык, но не смирился. И продолжал насиловать свою память, выискивая малейшие зацепки, связывая воедино разрозненные детали.

Ненадолго прерваться. Проделать комплекс упражнений. Он хорошо продвинулся за последний месяц. Мышцы ныли, но не так, чтобы сильно. Неприятно — да. И они постоянно ощущались. Сейчас ещё более заметной стала нехватка одной конечности — там мышцы никак себя не проявляли, только фантомные боли, ощущавшиеся иначе, изредка заставляли скрипеть зубами от злости и бессилия. Потерянная рука неприятно напоминала о себе.

Гай поморщился и закончил упражнения. Осталось самое неприятное: выход из дома. Да, так он решил. Каждый день, а если совсем невмоготу — через день — он собирал всю свою гордость в кулак и почти заставлял себя выйти из квартиры. Иррациональный страх, начинавший напоминать агорафобию, вкупе с почти жестокой необходимостью данного шага действовали не хуже тяжёлой палки. Надо. Там, только там жизнь, люди, чужие и незнакомые, но люди. И с ними придётся однажды начинать завязывать отношения.

Дополнительным сильным побудительным моментом было страшное для него в настоящее время предположение: его надзирающий, хранитель, тот, кто оставляет те самые аргоновые деньги каждый месяц, мог однажды исчезнуть. Просто пропасть, перестать тратить что-то на Гая в конце концов. И что тогда? Он совершенно не приспособлен к жизни, а умирать от голода не хотелось. И поэтому сейчас собрался, кусок половой тряпки, и пошёл! Пошёл за дверь, вниз по ступенькам, не цепляясь за перила. Совсем недавно обязательность выхода была неудобной, но не более. Что изменилось? Прошло три, нет, четыре недели, которыми он мог однозначно отделить сегодняшнее состояние сознания от прежнего. И вот вместо очередного прогресса — такой ужас. Он не может, не имеет права поддаваться. Поэтому откроет надоевшую дурным скрипом еле держащуюся дверь на улицу и вперёд, под свет солнца.

«Рики бы не испугался», — настойчиво постучалась память. Рики — нет. Он был другим, он ничего не боялся, а если и опасался, то имел для этого основания.

Гай одёрнул сам себя — откуда он знает? Нет, он был почти уверен, что с этим симпатичным и ярким парнем их связывали близкие отношения, некоторые сны прямо подтверждали это предположение. Но почему тогда его нет рядом? Неужели действительно погиб в аварии? Или они расстались. Впрочем, неважно, не сейчас.

Улица не изменилась ни на кредит с того дня, когда он выходил в последний раз. Однако двигаться нужно. Он пройдёт два ближайших квартала, и если всё будет хорошо, то ещё один или парочку. Пусть Рики не боялся, но сейчас Гай один. И ему нужно перебороть непонятно откуда взявшиеся сомнения и страхи. Самое интересное, что особых причин, кроме нежелания быть узнанным гипотетическими недругами нет.

Если подумать совсем хорошо, то стоит зайти куда-нибудь кроме двух привычных магазинов. Не сейчас, сказало подсознание. Но почему? Разве он может быть уверен, что завтра или послезавтра ситуация с настроением изменится в лучшую сторону? Нет. Поэтому яйца в кулак и вперёд.

Гай собрался, вздохнул, вышел. Неожиданно это оказалось не так сложно, как рисовалось в мыслях. Привычная дорога, чуть побитый тротуар, валяющийся мусор — обёртки и банки, несколько прохожих. Никто не обращал на него внимание, и это неожиданно придало сил и некоторой уверенности. Откуда взялся страх, не почему, а именно откуда, он так и не смог понять для себя. Здравый смысл подсказывал, что сейчас он поступал единственно верно.

Один квартал, второй, третий — многоэтажные здания справа и слева оставались почти незамеченными для нервничавшего с каждым шагом Гая. Солнце решило, что на него давно не смотрели, и сияло вовсю, нагревая открытые поверхности. Захотелось пить, и Гай зашёл в ближайшую дверь с вывеской «Бар».

В помещении оказалось значительно прохладнее и не так светло. Комфортнее, в общем. Осмотревшись, он прошёл к стойке бара, заказал стаут, устроился с бутылкой в уголке. Странно, но в баре было почти пусто, совсем не к этому он привык. Покачал головой — ещё один осколок прошлого, воспоминание о шумных вечерах в… где же это было? Гай задумался, машинально отпивая из горлышка.

Бар, тот бар, он же как-то назывался, рагонов бар из прошлого! Хотелось стукнуть себя по лбу, чтобы сдвинуть ещё одно колёсико или шарик, или что там отвечает за нормальную работу! Было же название.

Как наяву мелькнуло раскрасневшееся лицо Джея, крикнувшего: «А в Жигало слабо?!» и кривая улыбка… Люка? Точно, Люка. И это то самое лицо, которое он помнил по одному из выходов, то самое, мелькнувшее в компании наркоманов. Значит, он знает как минимум одного человека из своего прошлого, в смысле одного из тех, кого можно найти и расспросить.

А бар назывался «Depraved». Осталось тот найти и посмотреть на реакцию посетителей на его появление.

Но тут же чувство неуверенности подняло голову, обвивая липким беспокойством. Прошлое закончилось год назад. Но его так не хватает для понимания настоящего и перспектив будущего.

Дверь открылась и в бар зашла пара молодых людей чуть младше самого Гая. Как и он, они заказали стаут и сели за соседний столик.

— Ну ты гонишь!

— Сам ты гонишь. Так всё и было. Он вывернул карманы, а там просто пачка кредиток. Обобрал кучу туристов всего за вечер. Я такого и не упомню.

— Гы. Подрастает молодняк, наглым становится. Тут или свезёт и пару месяцев потом звездой ходишь, а можно под раздачу попасть. Те же Бдительные как ходили, так и ходят. Не хотел бы я нарваться на их компашку.

Гай прислушался. Тема разговора показалась знакомой. Впрочем, он не задумывался особо, откуда добывают средства на существования те, кто не работает. Значит действительно воруют. Впрочем, это понятно. Гай не помнил, что и как в районе с деньгами и обеспечением, но сомневался, что за просто так можно получить многое. Хотя, наверное, можно. Вот сейчас день, а несколько человек не на работе и явно никуда не торопятся. Перерыв? Ладно, не его это головная боль, рано или поздно вспомнит, наверное.

Стаут закончился. Гай раздумывал, выпить ли ещё или хватит, и не пора ли выбираться на улицу снова. Не хотелось ни того, ни другого.

Посидеть тут, заодно приглядываясь и прислушиваясь, наверное, было неплохой идеей.

Разговор за соседним столиком продолжался.

— Ты смотри, какая цаца, и слова ему не скажи.

— А то. Крутяк. Не, не так, думает, что крутой. А сам фуфло. Только и может, что отбирать принесённое.

— И как ему морду за это ещё не начистили? Мне любопытно, например. Это ж бабла немеряно надо куда-то девать так, чтобы оно заканчивалось моментом. А потом к другим приставать. Иногда некоторые не взрослеют.

— Ты скажешь, не взрослеют! Некоторые сдыхают малолетками. Да что некоторые, много. Выходят из Гардиан сосунки жизни не обученные, а их тут хрясь — мордой о реальность.

Некоторое время за столиком стояла тишина. Гай решил взять ещё стаута — кто знает, прогонят его или нет, пока сидит над пустой бутылкой. А разговор незнакомцев подталкивал собственные воспоминания. Неполные, выборочные, но всё же воспоминания. И это было замечательно. Внутренне успокоившись, Гай решил остаться. Солнце вряд ли перестало палить, а тут и тихо, и удобно, и полезно, как оказалось. Давно он не бывал в таких заведениях. За более ранний период поручиться не мог, но вот последний год не заходил никуда. Жил один, не общаясь, не знакомясь. Но он чувствовал, что настала пора вылезать из раковины.

«Человек — существо социальное и именно поэтому вы не можете жить отдельно, каждый сам по себе. Вы обучаетесь в группах, едите, спите, проводите свободное время тоже в группах, даже если группа состоит лишь из вас и ещё одного человека. Важно не это. Вы всегда с кем-то, вы не одни и для вас это — единственный правильный выбор». Слова наставника, неожиданно выплывшие в памяти, подтвердили желание Гая посидеть здесь подольше и понаблюдать. Люди — существа социальные, только жизнь всякий раз доказывает… доказывала иное. Хотя и доказывает — тоже.

И тут… Под расслабляющим воздействием алкоголя, или потому, что оказался в привычной обстановке, но не в надоевшей до зубовной боли квартире, он начал вспоминать опять.

Выпуск прошёл неожиданно тихо. Веселья по этому поводу не было, наверное, потому, что никто не хотел покидать Гардиан. Это страшно — покидать родной дом, где провёл всю свою жизнь и откуда никогда раньше не выходил. Страшно, хоть их и уверяли, что будут рады им всегда. Гай сомневался в правдивости услышанных слов: за всё то время, пока он там жил, ни разу не видел, чтобы хоть где-то мелькали взрослые ребята или мужчины, кроме сотрудников, разумеется. Последние две-три недели (сейчас он затруднялся определить, какое именно количество времени всё это происходило) их особо ничему и не учили. Каждый занимался чем хотел, разве что не сам, обязательно в группе и под присмотром старших. Сейчас Гай подумал вот о чём: а не боялись ли воспитатели и администрация, что малышня, выгоняемая из Гардиан, может специально что-то сломать или испортить? Просто на прощание. Ломать там как раз было что, на выбор. Гай ухмыльнулся: никто так и не узнал, что на его счету был сломанный шкаф и угробленный компьютер. Но он никого и не подставил — виновника так и не установили.

Мальчишки болтали, придумывали себе занятия, фантазировали о будущем. Каждый, каждый хотел чего-то добиться, и ведь нельзя сказать, что они вот прямо до глубины души любили учиться. Но придумывать оказалось весело. Да, придумывать. Они отрывались. В Гардиан им давали обширные общие знания и каждый думал, что это лишь начало чего-то. Они смутно представляли себе будущее, никто им толком не рассказывал о месте, куда они вскоре отправятся. Кто-то хотел стать космолётчиком (то ли пилотом, то ли штурманом, деталей Гай не помнил), кто-то собирался работать в магазине, кто-то даже учить. Двое мальчишек говорили, что станут врачами. Кто во что горазд. Он тоже хотел кем-то стать, наверное. Вот о себе вспоминалось хуже всего.

Жизнь оказалась совсем, до дикости иной.

На улице их никто не ждал. То есть совсем никто. Они не были никому нужны. Только понятно это стало не сразу, каждый должен был пройти определённый путь.

Самым сложным оказалось даже не жильё. В первый день он, Джефф и Кай как вышли из Гардиан, так и держались вместе, с удивлением бродя по району и разглядывая то, что было скрыто высоким забором попечительского центра от глаз наивных детей. Завечерело и они, поняв, что могут просто остаться на улице, зашли в первый попавшийся дом, проверяя в нем все квартиры подряд. Повезло со второго раза. В первом из домов, который они облазили, квартиры были или заняты, или заперты. Хотя нет. Пара оставалась открытыми, но там отсутствовали даже входные двери. Мальчишки побоялись ночевать в открытом всем и всему помещении и пошли дальше. Во втором доме они, проверив все этажи по трём подъездам, нашли небольшую, всего в одну комнату квартирку, в которой, правда, не было никакой мебели. На удивление помещение оказалось чистым. Пыль и какие-то старые тряпки валялись, конечно, но не было объедков, остатков… в общем, следов чужой жизнедеятельности. Мало кому приспичит подниматься на пятый этаж для того, чтобы сходить в туалет. И на этом спасибо.

Они сдвинули вместе два матраса, измятых и ветхих, но вроде целых и не вонючих, и улеглись, согревая друг друга.

Первая ночь в Цересе. Сейчас Гай начинал понимать весь ужас положения, в котором оказывались выброшенные из Гардиан дети. Не подготовленные и никому не нужные, с минимальным запасом общих навыков. Их не приучали выживать и бороться за свою жизнь — понимание, которое приходило к каждому лишь намного позже. Тогда многое казалось иным, что ли…

Они казались себе взрослыми, тринадцатилетние мальчишки. Их приучили к мысли, что они взрослые, могут и должны жить сами. Гай рассмеялся. Он, взрослый мужчина, не знает, как жить самостоятельно, а они знали. Им так казалось.

На него оглянулись, но кому нужен калека, да ещё не отличающийся красотой, в аккуратной, но явно давно ношеной одежде.

Он даже не обратил внимание на мимолётный и быстро погасший интерес к своей персоне, вспоминая, что было дальше.

Они пережили ночь, решив, что вот теперь уже точно взрослые. Самостоятельные. В кармане у каждого было сколько-то кредитов — обычное выходное пособие. Они радовались: как же, настоящие деньги! Знали бы, что эти деньги почти ничего не стоят и слишком быстро заканчиваются, не были бы столь беспечны. Всё приходит с опытом. И их также ждал стандартный путь разочарования.

Утром они были как взъерошенные птицы, нахохлившиеся и не выспавшиеся. И не только тем утром. Первая квартирка стала прибежищем на некоторое время, пока они не нашли следующую. Но остальное оказалось не лучше.

Гай глотнул стаута, подумав, что не стоило бы ему сейчас напиваться. Опять голова начинает болеть. Словно воспоминание, пришедшее так неожиданно, разрушает что-то внутри, и ему становится физически больно от процесса. Он ничего не знал о работе мозга, но понимал, что была причина, почему он не помнит большую часть свой жизни. Она явно была. И в этот самый момент эта причина, возможно, исчезает, прекращает существование, или как оно всё правильно называется. Может, у него там что-то смешалось? Он не очень хорошо, точнее, совсем не помнил, как устроено человеческое тело — кроме самых общих сведений, и не мог понять, что именно происходит.

Новое воспоминание отвлекло от размышлений о настоящем.