Близнецы Джефи Ннэт. Первый сказочный шаг (джен)

Солнце на небе всего одно, а вот солнечных близнецов, даридми́нов, брата с сестрой... — целых двое.

Как одна половинка луны сходит за другую. И как мир, отраженный в воде, повторяет мир, что стоит над водой. Так и они друг на дружку похожи.

У каждого по копне пшеничных кудрей и по паре дымчато-кварцевых, как тучи после дождя, серых глаз. Четыре серебряных диска в ржавую крапинку в обрамлении выгорелых ресниц.

В пятнистости, между прочим, не только глаза близнецов. Крапчатые они целиком. Россыпь веснушек у них такая щедрая, что заползает даже на губы и ногти. Кто-то скажет — звездное небо. Но скорее — брызги краски на чистом холсте. Рыжевато-коричневые пятнышки, спасения от которых нет никакого. Изведи ты на них хоть тонну лимонов и скройся от солнца на веки веков.

Имена у близнецов почти такие же одинаковые, как они сами. Деминика и Деминик. С разницей всего в одну букву. Что, как говорится, еще куда ни шло. Ведь есть у них и второе, общее, одно на двоих, целиком идентичное и весьма удобное для окружающих имя. Джéфи. С помощью него можно обращаться к обоим близнецам одновременно, экономя при этом воздух и силы.

Без чудес фантазии, зато с целью практичности, назвали их так родители чуть больше двенадцати лет назад. Ну а сегодня, ранним утром девятого сентября, близнецы Джефи Ннэт направлялись в свой магазин. Ну как, свой. Без шести лет их, если можно так выразиться.

Просто так вышло, что однажды, давным-давно, на семейном застолье, которые теперь уже не проводятся, ведь некому больше на них собираться, зашел разговор о продаже магазина. Магазин принадлежал дедушке. На продаже настаивали все. Потому что никому, кроме дедушки он нужен и не был. Зато с продажи его можно было выручить неплохую сумму. Значительно превышающую ту, что магазин сувениров из дерева приносил за год. Был он, этот магазин, небольшим и ничем не примечательным. Так, обычная лавочка. Но размещался в крытом торговом комплексе «Витый гор». Там, где местечко, пускай даже крохотный закуток, приходилось выбивать и выцарапывать, с надеждой пустить там корни. Любое новое предприятие, заимевшее филиал в «Витом горе», немедля обретало особый статус. В глазах общественности и на зависть конкурентам.

Однако дедушка упирался.

— А давайте я просто оставлю его Джефи, — предложил он, хлопнув ладонями по столу.

И, обратившись к пятилетним внукам, самозабвенно мусолившим по тарелкам свои порции пирога, спросил:

— Хотите?

— Да! — не долго думая ответили близнецы. И тут же забыли об этом.

Кто ж знал, что он говорил всерьез. И взаправду завещал магазинчик Джефи. То-то все удивились. Но никто, кажется, не был против. Вырастут — сами продадут, верно?

Так вот и получилось, что, по достижении совершеннолетия, магазин деревянных сувениров переходил к близнецам. Но до того оставалось, ни много, ни мало, шесть лет, и пока что магазином заведовала старая дедушкина знакомая — Áбра Сикастру́л. Старуха, не особо жалующая как близнецов, так и людей в целом.

В торговом переулке «Витый гор» ничего не менялось лет сто, не меньше. Длинный, застроенный старыми лавками не выше двух этажей, и от начала до конца перекрытый сводчатой крышей. Газовые фонари вдоль мощëных тротуаров горели круглые сутки, а по узкой дороге не ездили машины. Наверно, переулок плохо вписался бы где-нибудь в центре города, но тут был в самый раз.

Магазин деревянных сувениров находился где-то в середине переулка, неприметный и даже без вывески. Дерри (такова вежливая форма обращения к женщинам) Сикаструл, малогабаритная старушенция, сложением напоминающая тумбочку, отчего-то не сидела внутри, а топталась у порога. Может, потеряла ключи и хочет, чтобы Джефи открыли ей дверь своими?

— Доброе утро, — поздоровались близнецы как можно погромче.

Потому как дерри Сикаструл сверлила взглядом витрину соседнего магазина и появление Джефи пропустила.

— Здрасьте, здрасьте, — гаркнула она. — Давайте сразу к делу, потому что вы и без того чересчур долго сюда плелись.

Джефи подавили желание возразить, что добирались они вовсе не дольше обычного.

— А что у вас случилось, дерри Сикаструл? — спросила Деминика, но переборщила с градусом вежливости, и прозвучало это скорее жалобно, чем учтиво.

Сикаструл на это лишь фыркнула.

— Вот это! — сказала она и ткнула пальцем в клетку, висящую рядом с дверью соседнего цветочного магазина.

На первый взгляд существо в клетке напоминало ворона. Только вместо перьев тельце его покрывала блестящая черная чешуя. Сидел ворон неподвижно, клюв захлопнут, крылья по швам, так что, скорей всего, был более чем не живым.

— Каждый день, всю последнюю неделю я вынуждена проходить мимо этого чудовища! — возмущалась дерри Сикаструл. — И каждый день я рискую получить приступ! От одного ее ужасного вида мое сердце бьется как ненормальное, и скоро просто не выдержит. Больше я этого терпеть не намерена!

— Но это просто чучело, — заметил Деминик, тоном еще более несчастным, чем у Деминики.

С подобными приступами старухи они сталкивались не один, и не два раза, и давно отчаялись им противостоять. Дерри Сикаструл, вся такая нежная и чувствительная натура, воспринимала любые попытки в штыки и, перейдя на новый виток истерики, делала объектом своего неудовольствия уже самих близнецов. А от такого и нервный тик заработать не долго.

— А какая разница?! — взвилась дерри Сикаструл, чуть не зримо потрясая воздух негодованием. — Живое или мертвое, оно жуткое. Просто невыносимо кошмарное. Такому не место у всех на виду! А тем более у меня. Пусть уберет ее! С глаз подальше!

Близнецы вздохнули. Да пусть убирает, ради всего на свете. Они то здесь причем?

— А для чего вы позвали нас?

— Вам нужна наша помощь?

— Да! — каркнула бабка. — Идите к этой ненормальной и потребуйте, чтобы она немедленно запрятала это чудище куда подальше.

— Мы?! — оторопели близнецы.

— Разумеется! Вы же даридмины. И она, — Сикаструл снова затыкала в соседнюю витрину, — тоже. Значит, вас она послушает.

У близнецов едва челюсти не поотваливались. Более бредового заключения они в жизни не слышали. Но дерри Сикаструл стояла, сложив руки на груди, в ожидании, и совсем не выглядела как человек, которого можно в чем-то переубедить. Поэтому Джефи, больше не вздыхая, так как толку в этом не было никакого, толкнули дверь в цветочную лавку.

Цветущая и пахнущая растительность отступила их со всех сторон, свешиваясь даже с потолка. Оставалась только тропка, ведущая от двери к кассе. Касса пустовала. Деминик взглянул на часы: двадцать пять минут девятого. Десять минут — на дорогу обратно, еще пара — заскочить забрать рюкзаки, и пятнадцать, чтобы дойти до школы. Стоять здесь и ждать времени точно не было.

— Давай просто оставим записку, — предложила Деминика. — У тебя есть бумага?

Деминик вытянул шею и пробежался глазами по кассовому столу.

— Тут есть, — сказал он и притянул поближе рабочий блокнот и ручку. Перевернул на чистую страницу.

— Ладно, тогда пиши. — Деминика задумчиво прикусила губу, пытаясь разумно сформулировать предложение. Прикрыла глаза. — «Добрый день...»

— Сейчас утро, — сказал Деминик, почесав кончиком ручки между бровей.

— Да кому это важно? — пожала плечами Деминика. Смахнула жухлый листик со стола в мусорку. Пристроилась поближе к Деминику. — Главное чтобы было повежливее. Например: «Мы очень извиняемся, но мы...» Нет, не мы. Дерри Сикаструл.

— А если они не знакомы? — спросил Деминик и чихнул. В воздухе летала какая-то щекочущая пыльца.

— Тогда напиши рядом в скобках: «Продавщица из соседнего магазина», — посоветовала Деминика. — Так вот. «Мы очень извиняемся, но дерри Сикаструл, (продавщица из соседнего магазина), очень боится чучела, которое висит рядом с вашей дверью. А у неё слабое сердце. Поэтому она очень просит вас его убрать».

— «Ещё раз извините за беспокойство», — добавил Деминик. — Это я напишу на колдаберисе. Может и в самом деле сработает.

И он вывел: «Тáнвей мáтмиб тéви ли гáблич».

Оставив блокнот на видном месте, Джефи покинули магазин. Дерри Сикаструл на пороге больше не стояла, и они по-быстрому заглянули к ней внутрь попрощаться.

— Замазали бы вы что ли свои веснушки, — вместо ответа бросила дери Сикаструл, окидывая их неприятно цепким взглядом. — Все как будто в грязных брызгах.

Близнецы поджали губы и промолчали. Старая песня. Сикаструл советовала им сделать что-то с веснушками чуть не при каждой встрече. Вот что у некоторых за привычка, теребить без конца самые болезненные места? Чего ради? Хотя, откровенно говоря, веснушки в жизни Джефи были проблемой самой незначительной. Раздражающей, может. Подкармливающей комплексы. Развивающей нелюбовь к зеркалам и прочим отражающим поверхностям. Но и только.

Первое несчастье случилось шесть лет назад.

Накануне нового года, тетя Непри́сна, старшая сестра отца, и её муж, дядя Гóфман, пропали без вести. На три долгих месяца. Родители близнецов не находили себе места от беспокойства. Джефи боялись много больше них. Потому что знали о страшных вещах, что творились мире, к которому их родители не имели отношения. Отовсюду сочились ужасные слухи. От них нельзя было отгородиться, даже если тебе всего шесть лет. Не когда ты — даридмин. Представитель другого народа. Не того же, что родители, — люди, живущие в счастливом неведении, — а того же, что тетя Неприсна и дядя Гофман. Даридми́ны.

Завидев в первый из апрельских дней свет в окнах тетиного дома, близнецы не поверили своим глазам. Ее дом стоял на той же улице, что и дом близнецов, и просматривался прямо с их крыльца. Деминик с Деминикой так и застыли с ключами в руках. А потом сломя голову бросились через дорогу. Галопом пронеслись по коридору в гостиную. Застыли в проеме.

В гостиной, за круглым столом, при свете одной лишь настенной лампы, сидела тетя Неприсна. Спиной к двери, сцепив на столе бледные руки. Черные волосы, которые она обычно заплетала в замысловатые прически, спадали на плечи небрежными прядями. Приблизившись, Джефи обнаружили, какой тетя Неприсна стала худой и изможденной. И какая пугающая пустота поселилась в ее глазах.

Сперва никак не отреагировашая на их появление, тетя Неприсна подняла взгляд на племянников. И он сразу стал теплее и оживленнее. Но это не избавило Джефи от смутного, быстро растущего беспокойства. Слезы подкатили к горлу. Близнецы чувствовали: что-то не так. Нет. Все очень-очень плохо. Ведь тетя Неприсна сидит здесь одна, и у нее такой взгляд...

— А где дядя Гофман? — Спросили. Чтобы убедиться. Им ведь просто почудилось...

Тетя Неприсна не стала медлить с ответом. Она коротко вздохнула и произнесла ровным голосом:

— Гофман не вернется. — Она поглядела выжидающе, надеясь, что не придется объяснять, пугать их этим словом. Самым последним. — Понимаете?

Дядю Гофмана унесла революция. Те, кто назвал так эту кровавую бойню, те, кто ее устроил, были просто до пределов жестокими. Уничтожали во имя «великого будущего». Пробивали себе путь самыми чудовищными способами из возможных. Три месяца у них в плену провели тетя Неприсна и дядя Гофман. Выбралась только одна.

Завершилась революция вскоре после возвращения тети домой. Длилась она полгода. Незабываемых шесть месяцев. Виновников было не так много, как, возможно, им самим хотелось. И, не смотря на всю их бесчеловечность, были оттеснены, мятеж — полностью подавлен.

Была такая надежда.

Второе несчастье обрушилось на близнецов следом за первым. И отдышаться не успели. Уже через несколько дней с родителями Джефи стало твориться что-то странное. Они стали забывать близнецов.

Трудно описать, как это происходило. Первым признаком было, пожалуй, выражение, которое появлялось на их лицах время от времени при виде детей. Больше всего в нем было недоумения. И попытки припомнить. Будто Джефи были старыми знакомыми, о которых мать с отцом и думать давно забыли, а те взяли и поздоровались с ними на улице.

И с каждым днем узнавание давалось им все труднее и труднее. Доходило до того, что они просто впадали в ступор, глядя на Джефи растерянно и изумленно, как на лошадь, просунувшую голову в окно. Или призраков, неожиданно ставших реальностью.

Происходившее с родителями не было начальной стадией амнезии и ничем похожим. Ореол их забывчивости распространялся только на Деминику с Демиником. И ни на кого и ни на что больше. Тетя Неприсна, друзья, коллеги по работе... На их счет ничего не изменилось.

Постепенно связь между родителями и детьми стала зыбкой и непрочной. Родительская память всеми силами вытесняла прочь Джефи, а также все, что с ними связано. Даже не имена, а сам факт их существования выветривался, стоило близнецам выйти в другую комнату. Все было просто: исчезли из поля зрения — исчезли из жизни. Вот так, в один миг.

Джефи это пугало. Росло время, которое они проводили вне дома. В школе, после уроков на улице, у тети. Бесконечно долгие игры в мяч и шахматы друг с другом. Исследование окрестностей. С расширением диапазона каждый раз, когда на прежней территории было отмечено все, вплоть до последнего камушка. Так Джефи терялись. Убегали, спасались.

А родители ничего не замечали. Тетя Неприсна не знала, как быть. Не понимала, в чем дело. И отчаянно искала ответы. Настал ее черед переживать за родных. Однако проходил год, второй, третий... А жизнь близнецов продолжала катиться под уклон. К девяти годам они научились больше не бояться и не плакать. И даже перестали прятаться.

Потому стойко встретили третье несчастье.

Чтобы лицезреть его последствия, достаточно было просто пройтись по родной улице. Вот как Джефи сейчас. Идут и видят. Сначала дома соседей. Самые обычные, не самые большие, с темными шиферными крышами и квадратными участками, засыпанными цветной галькой. У кое-кого даже имелись клумбы.

Раз дом, два дом, три дом, четыре... А за ним — пустота. Вернее, обгоревшие обломки. Вот это уже их дом.

Можно было бы, конечно, назвать случившееся пожаром. Но у Джефи языки бы не повернулись. Родителей, благо, в тот день не было дома. Как и Джефи. Близнецы вышли вслед за тетей, которая заходила забрать коробки с какими-то вещами. Все трое — тетя с коробками и болтающие с ней близнецы — переходили дорогу и были на пол пути, когда это случилось.

Хватило считанных секунд, не больше пяти-шести, чтобы дом объяло черно-белое пламя и сожгло почти дотла. Тетя Неприсна с близнецами успели только обернуться, чтобы увидеть, как исчезают последние языки, пляшущие на углях, точно на могиле покойника. «Что...» — это было единственное, что произнесла тетя Неприсна. Так тихо, что ошеломленные близнецы едва ее расслышали. Все трое так и застыли посреди проезжей части. Тетя с коробками в руках, и племянники, разом умолкнувшие, по обе стороны от нее.

На запах гари выбежали соседи, и долго потом гадали, как все произошло так быстро, и как никто ничего не заметил и не успел сделать. Только близнецы с тетей Неприсной знали в чем в дело. Знали, что то был не простой огонь, а дарический. И что его способен создать любой даридмин. Его, как и многое другое из эркáрия. Любую вещь, с любыми свойствами.

Эркарий — это материя, которая содержится в дистальных фалангах пальцев. В самых последних, буквально кончиках, тех, на которых располагаются ногти. Частицы эркария, — в неограниченном количестве, — хранятся в пустом пространстве между частицами, составляющими кости.

Эркарием способны пользоваться только даридмины. Способны потому, что владеют поверазумéнцией. А владеют ей благодаря тому, что обладают дарéнием.

Дарение. Этим словом можно назвать и обозначить все, что связано с даридминами и их способностями. В которые входят: выше названная поверазуменция. Если по простому, сила мысли. Потому что и пальцем шевелить не надо, чтобы сдвинуть, например, холодильник. Сами даридмины, правда, такое объяснение считают слишком грубым. Но и другого взамен не предлагают.

Безгратáция. При желании, это можно назвать умением летать. Но, скорее, это временный отказ от использования земной силы притяжения. (Кажется, так кто-то когда-то пошутил). Чтобы подняться в воздух не нужно слов. Никаких тебе «Земля, прощай!». Ни даже мыслей. Только захотел и уже паришь. Но без чего-нибудь, что позволяло бы передвигаться по воздуху целенаправленно, например коньков на ноги, безгратация — довольно бесполезная штука.

Еще есть колдабéрис — врожденный язык. Его также называют языком души. Присущ он также исключительно даридминам. Если первые в жизни слова ребенка прозвучали на колдаберисе, диагноз таков: он — один из них. Это общепризнанный, самый простой способ определять. Но, как правило, по жизни даридмины чаще думают, чем разговаривают на колдаберисе.

И последнее. Самое важное. Свéтильандéм. Поверазуменцией, безгратацией и колдаберисом владеет каждый даридмин. А светильандемов пять разных. И из-за них даридмины делятся на пять династий. Не королевских, конечно. Просто на колдаберисе это слово звучит как «династисгри́сль». И ради облегчения жизни его сокращают до всем понятной «династии».

А кто, собственно, такие, эти даридмины? А это, собственно, люди, имеющие все перечисленные способности. А еще свои традиции, обычаи, науки, искусства, законы, правила и территории. Природой своей они от обычных людей также отличаются. У даридминов иная структура души. Все это позволяет им считаться отдельным, хоть и немногочисленным народом.

Исходя из всего этого, единственно верным было предположение, что дом близнецов уничтожили враги тети Неприсны из числа даридминов. Возможно, в качестве угрозы или предупреждения.

Потеря имущества стала тяжелым ударом, и чтобы справиться с ним, родители Джефи решили перевестись в заграничный, более крупный филиал компании, в которой работали. Туда, где была возможность получить более высокооплачиваемые должности. Спустя месяц после мнимого пожара родители уехали, а близнецы остались. Тетя Неприсна ни за что не захотела отпускать их туда, где не смогла бы за ними присматривать. С людьми, которые о них почти не вспоминали. Даже если то была не их вина. А родители не возражали. С чего вдруг.

С тех пор, лишь раз в году, на день рождения Джефи, родители звонили им и поздравляли. Странное дело, но эта дата прочно укрепилась в их сознании и заставляла на короткий срок вспомнить о детях. Все остальное время Деминики и Деминика для них не существовало.

Все, что оставалось Джефи — смириться. Жить, жить, жить... Ибо, свались на твою голову хоть тысяча бед, школа никуда не денется. Но лучше бы там о них все позабыли. Особенно сейчас, когда они опаздывают.

— Вот что за старуха, — ворчал Деминик, пока они поднимались на крыльцо тетиного дома, — вредная, упертая, как голодный осел...

Деминика была солидарна. Конечно. Вызвала их с утра пораньше по «очень срочному делу», которое вполне могло бы подождать до обеда. И из-за этого Джефи придется бежать в школу не меньше, чем со скоростью света. А они не успели позавтракать. И настроение так себе. И не надо было им идти с этой стороны улицы и видеть свой старый дом. И родителей вспоминать не надо было. И вообще, когда это все закончится?

Деминика не сразу поняла, что говорит вслух. Ее прервал протяжный вздох Деминика. Он тоже был с ней полностью согласен. Похватав рюкзаки, набив рты чесночными крекерами и размечая за собой следы из соленых крошек, близнецы перемахнули ступени крыльца и помчались по улице. Нужно было выиграть еще чуть-чуть времени. У Джефи оставалось последнее дело, с которым необходимо было расправиться до занятий. Стрижка!

Близнецов снова не успели отвести к парикмахеру. Тетя Неприсна все-таки очень занятой человек. Но в школе оправдания никого не волнуют. За первую неделю учебного года близнецы умудрились получить уже целых два выговора. Третий станет проблемой. Если не катастрофой.

Спасаться пришлось самим. Джефи примостились у живой изгороди, заворачивающей в какой-то проулок, и вооружились большими портняжими ножницами. Кудри кудрями, но у мальчиков волосы не должны прикрывать уши. А у девочек — ровно наоборот. Из под волос ушей видно быть не должно. Ну вот кто, позвольте спросить, напридумывал эти правила и начинил ими школьный устав? И что за проблема у него была с ушами?

—Эй-эй, смотри, так же коротко, как у тебя не обрежь.

— Да почему у этих ножниц такие большие кольца? Из рук выпадают.

— Надеюсь, мы не будем похожи соломенных чучел.

— Надо было вчера этим заниматься.

Чудом не отхватив вместе с волосами эти злосчастные уши и не проткнув ни одного глаза, Джефи завершили стрижку. Все точнехонько в пределах допустимого. Можно даже сказать, на его грани. Ни на сантиметр короче, ни на сантиметр длиннее положенного. Придраться просто не к чему. А вопрос, что лучше: ходить ровно обросшими или криво подстриженными, можно и отложить на потом.

Усыпавшие асфальт золотистые колечки, близнецы смели подошвами в водосток. И опять побежали. Прямо к Барельéр-парку, единственному короткому пути. Очень не удобно их родная Белая улица располагалась относительно школы. Слишком близко, чтобы ездить, слишком далеко, чтобы не опаздывать. Суждено было все-таки Джефи походить на чучела. Такой гонки ни один приличный внешний вид не выдержит. А уж их — тем более.

Попасть в Барельер-парк с этой стороны было не простой задачей. Первым препятствием на пути был старый забор. Через него приходилось перелезать. Делали близнецы это достаточно часто, чтобы наловчиться не цеплять одеждой чешуйки краски, слезающей с досок. За забором нормальная улица заканчивалась. Начинался пустырь, небольшой, рассеченный грязной безымянной речушкой, через которую перекидывался хлипкий мостик. На сырых берегах речушки можно было отлавливать белых лягушек и собирать с их брюшек слизь, светящуюся в темноте.

Переходить по мосту можно было только по одному. И делать это ровно за три шага. Потому что уже на четвертом мост начинал угрожающе трещать и покачиваться. Противоположный берег речки поднимался крутым склоном. А за ним находилось кладбище-на-которое-нельзя-попасть. В буквальном смысле, нельзя. На его крохотную заброшенную территорию невозможно было даже ногой ступить. Что-то не пропускало, какая-то невидимая преграда. Однако Джефи знали, как это обойти.

Деминик с Деминикой влезли на каменную кладбищенскую ограду, крошливо осыпающуюся под ботинками. И уже с нее осторожно перешагнули на поверхность прозрачного купола, который и накрывал кладбище. Быстро-быстро, пока не начали терять равновесие, и помогая себе руками, близнецы взобрались на вершину купола. Задерживаться, чтобы посмотреть вниз, они не стали. Близнецы и без того знали: могильные памятники складываются в несколько стрелок, направленных в разные стороны. Кто и зачем тут это устроил, и куда указывают стрелки, Джефи не знали, да и никто не знал.

Соскользнув с купола по другую сторону кладбища, они очутились на границе Барельер-парка. Считай, сократили путь почти в полтора раза. Минуют его и будут на месте.

Средняя государственная школа гуманитарного уклона имени Брóла Сарóнта была окружена обширной территорией, а она, в свою очередь — зубчатым забором. Сама школа — то ли современное здание, переделанное под старинное, то ли наоборот, не поймешь. Зависит, наверное, от угла зрения.

Совсем неподалеку от школы наблюдалась тетя Неприсна. Стояла и с кем то разговаривала. Близнецов это не удивило. Школа имени Брола Саронта умещалась как раз посреди Переходного проспекта. Места, где старая часть города плавно перетекала в новую, а люди ходили туда-сюда, по делам и обратно.

Тетя Неприсна была высокой и стройной, с такой бледной и тонкой кожей, что просвечивали голубоватые сеточки вен вокруг глаз. Одета она была как обычно, в темное и строгое, а иссиня черные волосы ее были сложены во что-то неимоверно сложное. Но самое главное, то, за чем близнецы неустанно следили, выискивая даже самые малейшие тревожные признаки, чтобы ни в коем случае не упустить, тетя выглядела хорошо. Почти так же, как до революции и смерти дяди Гофмана.

Тетя Неприсна всегда отличалась собранностью. И твердым характером. О который можно было высекать искры. Они прятались, эти искры, глубоко в ее синих глазах, пугая и разбивая в дребезги самомнение каждого, кто туда заглядывал. Потому многие воздерживались делать это.

За несколько лет тетя Неприсна начисто избавилась от всех следов трагедии. Внешне, по крайней мере. И близнецы выбивались из сил, пытаясь следовать ее примеру.

Беседовала тетя Неприсна с незнакомой, худой, можно даже сказать сухонькой старушкой с обтянутым сеткой пучком серебристых волос. Увидев ее, Джефи больше не могли оторвать изумленных глаз. Вокруг старушки, словно вокруг упирающейся в небо горной вершины, вились цепочки перистых, розовато-белых облачков. Они оплетали ее с плеч до ног, колышась от каждого движения. И смотрелось это крайне необычно. Каждый из вереницы учеников и прохожих, идущих мимо, оборачивался и тоже удивленно таращился.

Тетя Неприсна заметила наконец племянников. Оценивающе прищурилась. Ощущение, что с тебя мысленно счищают шелуху и грязь, приводя в божеский вид, закопошилось под кожей. Особого взгляда удостоились покрытые пылью ботинки, накануне начищенные до блеска. Пробегая Барельер-парк, Джефи срезали через заросли, проигнорировав специальные тропы. Синие рубашки под бордовыми жилетками наверняка тоже измялись. Но проглядывали одни рукава, закатанные до локтей. Так что порцию осуждения получили они одни. И, разумеется, волосы. Пригладив их растрепавшиеся шевелюры, тетя Неприсна поинтересовалась:

— Что, никак было не потерпеть еще денек-другой? Не полопались бы они там, в своей школе. «Они» — это учителя и комиссия по внешнему виду учащихся, которые, заслышав, как о них отзывается «ответственный взрослый» не просто полопались бы, а закипели, покраснели-позеленели, загрохали, задребезжали, подрагивая, и попадали бы, как подстреленные. Такие высокопоставленные особы, как правило, не сносят пренебрежительного отношения к себе.

Близнецы виновато закусили губы, но тетю Неприсну было не обмануть. Она скептически вздернула бровь, отчего выделился старинный круглый шрам от ветрянки, затем исчезнувший под локоном волос, и это, впрочем, служило знаком, что нотаций не будет. Джефи поздоровались со старушкой. И захлопали глазами, смаргивая слезы. По дороге они сжевали с полдюжины ментоловых пластинок, и чтобы произвести на свет хоть какие более менее вразумительные звуки, Джефи пришлось сглотнуть большущие липкие комки, едва не закупорившие им дыхательные пути. Облачная старушка, до того их с любопытством разглядывавшая, улыбнулась. Очень-очень ласково. Джефи никогда и ни у кого не встречали такой улыбки. Улыбки, от которой внутри бы все млело, таяло и сладко покалывало, как под толстым одеялом в морозное утро.

— Плиáрва дáридмин? — спросила старушка, чуть подавшись вперед.

Джефи кивнули. «Плиарва даридмин?» — дежурный вопрос, который даридмин задаёт человеку, которого принял за своего. Чтобы уточнить. Или просто по привычке. Так уж вышло, что у даридминов на лбу не написано, что они — даридмины.

— Скорбалия Килвир, — представилась старушка. Голос у нее тоже был приятный, бархатистый.

Она протянула близнецам руку, окруженную тоненькой цепочкой облаков. Джефи протянули свои в ответ. При каждом рукопожатии облачка, подрагивая, мягко касались ладоней. Кожей они почти не ощущались, но обдавали теплом.

— Деминик.

— Деминика.

— Рада познакомиться, — сказала Скорбалия.

У нее было не очень много морщин, но складки вокруг рта и лучики от уголков глаз расходились глубокими бороздками.

— Вижу, вы у нас сероглазые, — с чего-то заметила старушка. — Как самые настоящие даридмины, верно?

— А остальные что, не настоящие? — удивился Деминик.

— Настоящие, конечно, — Скорбалия махнула рукой, так что облачка снова пришли в движение. — Но, вы ведь знаете, мои золотые, это лишь старое поверье. Кто-то когда-то решил, что если малыш родился с серыми глазами, то он даридмин. Интересно, откуда это взялось? — обратилась она к тете Неприсне.

Та пожала плечами:

— Кто знает. Но крайне сомневаюсь, что даридмины придумали это сами.

— И то верно, — согласилась Скорбалия, кивая. — Чем больше один народ скрывает от другого, тем больше о нем появляется неправдоподобных слухов. И что там о даридминах. О гу́рмурах их, должно быть, совсем не счесть. А в котóлов и вовсе, должно быть, никто не верит.

— Верит, — сказала Деминика. — Один наш одноклассник клянется, что у его дяди есть фотография котола в полный рост.

— Фотография? — переспросила Скорбалия Килвир. — Да котолы ни за что бы не позволили привезти на их остров технику. На что их, спрашивается, тогда фотографировать?

— Обычные люди слишком увлекаются мистификациями, — сказала тетя Неприсна, снимая брошь-барса с воротника и убирая в карман. — И страдают потом, не в силах отличить правду от лжи. Лучше б они и вовсе не лезли в такие инстанции. Зачем самим себе мозги пудрить?

— Любопытство, — добродушно отозвалась Скорбалия Килвир.

— Но им ведь не должно быть любопытно, — возразил Деминик.

— Да, — согласилась Деминика. — У нас есть ореол таинственности.

О даридминах и прочих сверхъестественных народах знают все. Примерно так, как знают о шаманах и всяких там экстрасенсах. Известно, что есть такие. Но откуда берутся, что из себя представляют и чем занимаются — толком не ясно. Причиной тому — ореол таинственности. Природой заложенный защитный механизм. Даридмины до смерти не любят делиться сведениями обо всем, что касается дарения. По ощущениям, это все равно что выдавать свою самую сокровенную тайну. Начинаешь отказываться, сопротивляться, внутри все скручивается в тугой узел. Хочется забиться в какой-нибудь угол и сделать вид, что ничего не знаешь.

— Ореол таинственности не работает безупречно, — сказала тетя Неприсна. — Иначе бы в мир никая информация о нас не просачивалась.

— Ну и пусть просачивается, — сказала Скорбалия Килвир. — Не то юным даридминчикам будет не удобно проживать почти двенадцать лет среди людей, которые ничего о них не знают.

— И то верно, — тем же тоном, что и ранее старушка, произнесла тетя Неприсна и лукаво улыбнулась.

— Ба! — всплеснула руками Скорбалия Килвир. — В детстве у тебя не было привычки дразниться. — Она пригрозила тете Неприсне пальцем, даже не пытаясь звучать строго. — Это ты все от Фикрета этого неугомонного понабралась. Ну ладно. — Скорбалия взмахами оправила свои облачка и по-старчески вздохнула. — Мне кажется, и идти уже пора. До скорой встречи, мои золотые, — она повернулась к близнецам. — Всем до свидания.

И Скорбалия удалилась в противоположную от школы сторону, цепляя по дороге изумленные взгляды.

— А вы опаздываете, — сообщила близнецам тетя Неприсна и устремила взор к безоблачному небу, словно сверялась там с никому невидимыми часами. А когда спустила обратно, радужки ее глаз поголубели, став светлее на тон. Они всегда меняли цвет от любой мелочи. Будь то окружающая обстановка, ее собственные настроение или мысли. Которые близнецы чаяли потом по этим цветам угадать.

— Давайте-ка шагом марш в сторону образовательного учреждения, — велела тетя Неприсна. (Или посоветовала. Потому что из голоса ее в принципе не часто исчезали строгие нотки, и ровно тем же тоном она могла бы предложить им съесть по кусочку тортика или сходить погулять).

— Бежим уже, — откликнулся Деминик.

Так что они опять побежали. Прошли в ворота, проскакали подъездную дорожку, миновали подъемистый газон, косые скамейки, пост второго охранника перед холлом, сам круглый холл, — запыхались, — вбежали по стертой деревянной лестнице, свернули направо, устремились по полутемному коридору, свет в который проникал из одного-единственного окна в его дальнем конце. Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый... И вот он, наконец-таки, девятнадцатый, нужный им кабинет.

До звонка оставалось четыре минуты. Близнецы не опоздали, но ученикам рекомендовалось являться в класс за десять минут до начала урока. Поэтому если ОРК — их «ответственный за руководство классом» — уже был внутри, Джефи ожидала выволочка. Не очень заслуженная, но очень настроенье-снижательная. В то время как ему, бедному, и падать уже было некуда. Настроение Джефи валялось на самом дне, о которое ему предстояло сейчас окончательно расшибиться и размазаться. Оставив одну жалость к себе и пару приступов самоуничижения.

Деминик прислонился ухом к двери. Для забытых в одиночестве учеников в классе было слишком тихо. Деминика хмуро разглядывала выцарапанную на двери рожицу.

— Он уже там, да? — спросила она тихо.

Деминик отлепил ухо и тоже уставился на рожицу, которая показывала Джефи язык.

— Почему из всех учителей, только он так делает? Никто больше не приходит так рано.

— Ага, — отозвалась Деминика. — Остальным плевать на это правило.

А Хипéктору не было плевать. И он приходил. За двадцать минут до урока. Он был страшным параноиком и верил, что директору совсем нечем заняться с утра, кроме как соваться в каждый кабинет и пересчитывать присутствующих. ОРК вообще всегда чего-то опасался и отчего-то защищался. Захлопывал в классе все окна, боясь, что залетит пыль и у него начнется аллергия. Хотя аллергии, как выяснили некоторые умники, посыпав пылью его стол, у Хипектора не было. Вечно готовился к каким-то проверкам и инспекциям. Особенно, если те не планировались в ближайшее время. А перед каждым занятием проверял стул на наличие кнопок или мела. Хотя школах такие розыгрыши не проворачивались уже лет двадцать, не меньше.

Близнецы постучались и вошли. Не смотря на духоту, все ставни на окнах были закрыты. Свежая краска на трухлявых рамах уже облупилась. Всего за неделю с начала учебного года. Ее темные хлопья усыпали подоконник, как темная перхоть. И убирать ее, скорее всего, придется Джефи, потому что им сейчас возьмут и впаяют дополнительное дежурство за опоздание.

ОРК, покончивший с осмотром «минного поля», восседал за учительским столом. На вид ему было лет за сто. Может, больше. Весь ссохшийся и скрюченный, он, казалось, вообще не должен был уже стоять. А работать тем более.

— Ага, — проскрипел дир (обращение к мужчинам) Хипектор, вглядываясь в лица близнецов. — Ага. И кто вас в таком виде впустил в школу? — Он дернул себя за клочок седых волос, намекая на близнецовы шевелюры. — Вы вообще в зеркало смотрелись? Видели на кого похожи?

Близнецы незаметно переглянулись. Раз ОРК сходу взялся за их внешний вид, про опоздание больше не вспомнит.

— Все по правилам, — сказала Деминика, очень стараясь не звучать нагло и вызывающе.

— Можете даже линейкой померить, — добавил Деминик смиренно.

— Мне не нужна линейка, — заявил Хипектор, поворачиваясь на стуле всем корпусом. — Я и так все прекрасно вижу.

Сомнительное заявление. Джефи еще не встречали кого-нибудь, кто бы так сильно щурился. Вплоть до полного исчезновения глазных яблок.

— Вижу, что вы похожи на двух клоунов, — сказал Хипектор. — Вот что у вас на ногах, а?!

Близнецы скосили глаза вниз, на свои ступни. Тяжелые, черные ботинки на массивной подошве, с блестящими пряжками и бесконечной шнуровкой. Джефи, ни разу не рослые и не крепкие, в силу того, что близнецы, некогда вынужденные делить друг с другом тесное пространство, были в них выше и устойчивее. В этих потрясающих ботинках. Купленных такой до невозможности проницательной тетей Неприсной.

— Ура страннозаврам! — выкрикнул кто-то из класса.

Дéперсон. По интеллекту остановился где-то на нулевом уровне и никогда не упускает шанса это продемонстрировать. Джефи уставились на учителя, рассчитывая хоть на какую-то реакцию. Но ОРК и ухом не повел. Особой надежды, впрочем и не было.

Дир Хипектор совершенно открыто выделял в своем классе нескольких учеников, выказывая им полную благосклонность. Остальным в то время приходидось терпеть нескончаемые придирки по всем поводам. Как в голове у ОРКа работал механизм, отвечающий за выбор любимчиков, было непонятно. Деперсон, входивший в категорию «избранных», отличался ужасной успеваемостью и еще более отвратительным поведением. И, даже со всей скромностью, был раз в десять хуже близнецов, туда не входивших.

Хипектор искал что-то в столе. Не дождавшись справедливого вмешательства, Деминик указал пальцем на большой цветочный горшок в углу. После чего ткнул в сторону Деперсона. Деминика изобразила, что надевает нечто, размером как раз с этот горшок, на голову. Деперсон прекратил лыбиться, скорчил злую гримасу и показал им кулак. Понял значит.

В прошлом году Джефи вляпались в историю. Уронили горшок на голову ученику, стоявшему снаружи под окном. Все сочли, что Джефи сделали это за то, что он дразнился. Но, по правде говоря, все вышло случайно. О чем Джефи никому не рассказали. Потому что поделом тому, кому горшок тогда прилетел по башке. Заслужил. Может, не будь им жалко цветок, близнецы скинули бы его нарочно.

Хипектор продолжал рыться в выдвижном ящике. Что он там выискивает столько времени? Прозвенел звонок. Было очень неуютно стоять вот так, перед всем классом, как двое неприкаянных. С каждой минутой сохранять учтивые выражения становилось все труднее. Чесались облупившеиеся после лета носы. Расчесав их до красоты, близнецы тупо уставились в потолок.

ОРК продолжал молчать. Ученики за партами шептались, ерзали и посматривали на часы. Наконец Хипектор вернулся к близнецам.

— Можете садиться.

Тем же образом он мог посоветовать им сброситься вниз головой с двадцатого этажа. Джефи буркнули «спасибо» так тихо, что сами едва расслышали и шмыгнули за свободную парту. На обстругивание близнецов и войну с содержимым ящика Хипектор спустил почти четверть урока. Ну, хоть что-то приятное за этот день.

ОРК начал лекцию. Было бы счастьем, звучи он нудно, монотонно. Самое то для подремать. Но голос ОРКа раздражающе скрежетал, резонируя от стен и окон и всверливаясь в уши. В классе поднялся шум: жалкая попытка учеников отгородиться от этой слуховой пытки. Деминик засунулся головой в сумку, перерывая внутренности. Деминика рюкзак потрошила, выкладывая вещи себе на колени. Разыскивались карманные шахматы.

— Забыли, — шепнул Деминик.

— Или потеряли, — шепнула Деминика.

Джефи любили играть друг с другом в шахматы, хоть и смысла в этом было не много. Каждая их партия без исключений оканчивалась ничьей из-за того, что к концу на доске не оставалось никаких фигур, кроме королей. Но сам процесс успокаивал, упорядочивал мысли и чувства. К этому приучила их тетя Неприсна.

— Плиарва даридмин? — раздался голос сзади.

Близнецы удивленно моргнули и обернулись. К незнакомому ученику, в одиночестве сидящему за партой. Он был темноволосым, с миндалевидными глазами и со множеством подвесок на шее.

— Да, — подтвердил Деминик.

— А ты что, новенький? — спросила Деминика.

— На второй год остался, — сказал тот удрученно и затеребил одну из подвесок — бабочку с очень длинными, закрученными в спираль усиками. — Я — Тобио Кафка, — представился новенький. Близнецы пожали ему руку и представились в ответ.

— А с чего ты решил, что мы даридмины? — поинтересовался Деминик.

— Я видел вас с бабушкой Бáлией и Неприсной К'рви у школы. — Кафка склонил голову поближе к близнецам, настороженно косясь на Хипектора.

— Скорбалия Килвир и есть бабушка Балия? — пораженно спросил Деминик. — Тетя Неприсна никогда не упоминала, что ее так зовут.

— Тетя?! — чуть не выкрикнул Кафка. — Вы — племянники Госпожи К'рви?

Джефи его реакция не удивила. Тетя Неприсна была одной из Глав Дворца дарения. Чуть ли не самый высокий пост в Джурналиде.

ОРК бешено застучал указкой по столу. Препротивнейший звук. Но на учеников все равно не подействовало. Только Тобио Кафка вздрогнул с непривычки.

— У тебя уже наступила вторая история? — спросил его Деминик.

— А, да, — оживленно произнес Кафка. — Кипари́сов день случился почти два месяца назад.

— Я требую тишины! — раскатился по классу голос Хипектора. За ним — новая очередь ударов о столешницу.

Ученики, недовольно морщась, прервали таки возню-болтовню и уставились на учителя. Ничего не выражающими взглядами. Дир Хипектор прекратил издевательства над указкой и продолжил вещать. Жалко, что он учитель истории, а не какой-нибудь математики. Не пришлось бы его столько слушать.

Через минуту прозвучал звонок. От общего радостного вопля со стены чуть не свалилась доска. Двадцать из двадцати пяти учеников бросились вон из кабинета. На встречу свободе.

Обычно перемена раскидывает учащихся по всей школе. Часть растекается по коридорам или толчется в туалетах. Часть — устремляется на свежий воздух, валяться на газоне или занимаются непонятно чем на спортивной площадке. Но сегодня вышло иначе. За жалкие полминуты почти пол школы набилось в холл.

Там, в его центре, возвышаясь до самого потолка, стояла каменная фигура. Грубо обтесанный шахматный конь. Причина же столпотворения состояла в том, что прежде фигуры там не было.

На приличном расстоянии вокруг коня густились любопытные, не решаясь приблизиться. А если кто и осмеливался, его тут же отгоняли преподаватели. Гам стоял неимоверный.

— Надо позвать Аннóзо, — перекрикивая его, сказал кто-то из учителей.

То, что таинственная скульптура — проделка кого-то из учеников-даридминов было очевидно. И позвать преподавателя, который за таковыми приглядывает, была логично. Только Аннозо Мантикóр и голубя не смог бы припугнуть, а справится с хулиганистыми детьми и подавно.

— Интересно, она правда каменная? — полюбопытствовал Деминик. Они с Деминикой сумели пробиться в первые ряды. — Или это иллюзия?

— Можем подойти и посмотреть, — сказала Деминика.

Надеясь, что никто не подумает, что это они зачинщики безобразия, Джефи предприняли попытку осторожно, под шумок пробраться к фигуре. Никто их не задержал; все разыскивали Аннозо.

Не успели близнецы подойти, в основании фигуры распахнулась дверца, прежде незаметная. Нагловатая на вид рожа старшеклассника высунулась оттуда и воззрилась на Джефи. От глаз вниз по щекам старшеклассника спускались две красные дорожки. Эфемерные слезы. Явный признак того, что даридмин использует дарение. В данный момент, или пользовал пару мгновений назад.

Старшеклассник расплылся в довольной улыбке.

— Наши значит, — протянул он. — Тогда добро пожаловать.

Схватив близнецов за руки, он затащил их внутрь и захлопнул дверцу. Восстановив равновесие, близнецы осмотрелись. Изнутри фигура была полой. Но не пустой. Круглый стол с клетчатой скатертью и несколько стульев с изогнутыми спинками занимали почти все пространство. На одном из стульев располагался второй старшеклассник. На другой стул напротив плюхнулся тот, что с нагловатой рожей. Обустроились эти двое весьма неплохо: стол был накрыт на десятерых. Пирожные с кремом и карамелью, гора бутербродов, миски с чипсами и засахаренными огурцами, трубочки с мясом, хурма и груши, нарезанные дольками, шоколадные зайцы. Довершал композицию большой пузатый чайник с голубоглазыми овечками на боку. Над столом покачивалась вычурная хрустальная люстра. Распространяла по стенам подрагивающие блики.

— Когда вы все это успели? — спросила Деминика.

— Половину урока потратили, — важно сообщил второй старшеклассник. — Пришлось даже двери заблокировать, чтобы никто не помешал.

— Охранник чуть панику не поднял, — усмехнулся первый.

Снаружи послышался настойчивый стук.

— Да-да, ты можешь войти, Грéйсам, — громко откликнулся второй старшеклассник. И добавил себе под нос: — Тебя все равно ничто не остановит.

Вошла старшеклассница. Тоже даридмин, судя по всему.

— Что вы тут устроили? — спросила она так, словно ее это вовсе не интересовало.

— Не начинай, Грейсам, — лениво протянул первый старшеклассник, хотя Грейсам и не собиралась. — Мы лишь добавили каплю веселья в море тоски. Все ведь живы, никто не пострадал. Значит и переживать незачем.

Грейсам зевнула, прикрыв рот ладонью. Покачала головой.

— Не понимаю, бракованные что ли вы оба.

Второй старшеклассник принялся демонстративно осматривать себя на предмет поломок.

— Отправлялись бы вы в Джурнали́д, — устало произнесла Грейсам. — Нечего бедным людям тут устраивать...

— Это и было нашим планом, — всплеснул руками первый старшеклассник. — Устроить зрелище, развеять скуку и красиво уйти в закат. То есть, в Джурналид.

— Грейсам, не окажешь нам услугу? — попросил второй. — Не могла бы ты, пожалуйста, отрубить свет? Мы здесь приберем и исчезнем, так что никто ничего и заметить не успеет.

Грейсам фыркнула, но сказала:

— Ладно. Засекаю две минуты. — Она многозначительно постучала пальцем по запястью и покинула недра фигуры.

Второй старшеклассник тут же вскочил и достал из под стола картонную коробку. В нее он стал сгребать еду и посуду. Скомкал скатерть, уложил сверху и утрамбовал. Внутри коробки наверняка было далеóловое пространство. Иначе бы все это туда не вместилось. Опустевший стол рассеялся. Эркарий, из которого его сдарировали, вернулся к первому старшекласснику.

Чтобы высвободить эркарий требуется сомкнуть кончики пальцев, — большого и любого другого, например, указательного — а затем разомкнуть. Чтобы вернуть эркарий — сжать и разжать весь кулак.

Следом за столом и стульями, исчезла и каменная фигура. После чего выяснилось, что холле, полном взволнованного гомона, царит кромешная тьма. Свет был отключен, а окна опечатаны чем-то, не пропускающим солнце. Двери тоже были заперты. Кругом стали зажигаться, мелькая и высвечивая напуганные лица, телефонные фонарики.

— Что ж, всем всего хорошего, а мы — по делам, — сказал первый старшеклассник. — Осéлв!

Шутников сдуло в мгновение ока. Джефи тоже поспешили прочь с места преступления. Светонепроницаемый материал сошел с оконных стекол. Дымчатые нити эркария потянулись к старшекласснице Грейсам. Солнечный свет затопил холл, и голоса, казалось, стали еще громче. Обсуждали исчезновение фигуры и прочие удивительности.

Ценой немалых усилий преподаватели распихали детей по кабинетам. Близнецов в том числе. Настала вторая часть занятия под предводительством дира Хипектора.

ОРК говорил. Джефи слушали и ничего слышали. Со двора донесся захлебывающийся лай бродячих собак. Новая стая, возомнившая школу своей территорией, которую скоро отловят и пришпилят к мохнатым ушам зеленые бирки. Стало пасмурно. И оттого еще тоскливее. Близнецы играли в шахматы. Мысленно. С конями на доске постоянно творилось неладное. То исчезали, по очереди или все разом, то наоборот, увеличивались в размерах и количестве, и меняли цвета на совсем не шахматные. Потом близнецы перекидывали мяч через сетку. Обошлись без единого аута. Пожалели, что в реальности так не бывает. Затем провели дискусс: могут ли скальпы, хранящиеся в гималайских монастырях быть действительными скальпами йети или нет. Пришли к выводу, что это все же враки и снежных человеков не существует. Если бы существовали, даридмины бы о них знали.

Солнце вернулось к середине урока. Деминика бросила взгляд в окно, однако небо за ним было серым, как и прежде. Деминик оглядел класс. Все кругом будто освещалось десятком прожекторов. Желтых. Солнечный свет не бывает столь насыщенным.

— Чертóгов ореол, — взволнованно произнес позади них Кафка. — Желтый, — добавил он чуть слышно.

Близнецы затаили дыхание. Видят они, что чертогов ореол. И что желтый — тоже видят. Внутри что-то всколыхнулось. Подняло голову, расправило крылья и затрепетало от радостного волнения.

У них сегодня Кипарисов день!

И все, все их способности, а не лишь какой-то там колдаберис, наконец сформировались. Полностью, и ими можно пользоваться. И стать — наконец-то! — полноправными гражданами Джурналида.

Кипарисов день — это как второй день рождения. Именно сегодня начинался отсчет их дарических лет. И сегодня же начиналась их вторая история.

Близнецы чуть не захлебнулись от восторга. Чертогов ореол окружал их, разливался по партам, стенам и доске, золотил волосы ученикам и листья цветам, становился все ярче и ярче, все... желтее. Невероятно.

— Смотрите, — сказал Кафка.

Прямо за окном кабинета росло старое дерево. Его толстый, заскорузлый ствол кренился почти параллельно земле. И прямо сейчас, грациозно виляя хвостом и расправив большие, покрытые бурой шерстью крылья, по нему прохаживался кот. Заметив, что близнецы смотрят, он остановился, блеснул своими разными — одним золотым, другим серебряным — глазами и исчез. Спикировал с дерева на своих, не предназначенных для полетов крыльях.

С появлением крылатого кота Кипариса сомнений оставаться не могло. Джефи вскочили. Дир Хипектор прервался и недовольно нахмурил брови, одноклассники оторвались от своих дел и заоборачивались. Сияние чертогова ореола пошло на спад.

— Что вы... — начал было Хипектор, но Джефи не дали ему договорить.

Не нужно было им объясняться ни перед ОРКом, ни перед кем-либо еще.

— Оселв, — быстро сказал Кафке Деминик. Деминика махнула рукой на прощание.

И, не обратив внимания на обомлевшего от подобной наглости ОРКа, похватали вещи и стремглав вылетели из класса.

На выходе из школы близнецов попытался задержать охранник.

— Дир Мантикор объяснит, — бросила ему Деминика, выскальзывая наружу вслед за Демиником.

Охранник, ворча, оставил их в покое. На подопечных Аннозо Мантикора большинство правил не распространялось.

— Куда будет быстрее? — спросил Деминик, когда они выбежали из школьных ворот на людный и шумный проспект.

Деминика задумалась, перебирая в голове все двухсторонние магазины, имеющиеся в окрестностях.

— В двенадцатый «Красный чемодан», наверное, — сказала она.

Джефи повернули обратно, на старую часть города. На улицу Киóсов, где располагался недостроенный, из-за приостановки финансирования, театр. Эта голящаяся костями громадина возвышалась над окружной мелкотней, как голубь над стаей воробушков. Среди этих одноэтажек была одна, чья вывеска в виде красного чемодана тихонько скрипела и покачивалась даже в безветренную погоду. Магазин, который, как и многие другие, подобные ему, был с двойным дном. Или зазеркальем. Потому что переднее помещение в нем было обыкновеннейшим. Безликим вещевым магазинчиком с алюминиевыми стеллажами и грудой хозяйственных товаров, растерявших ценники. А вот в заднее... Специальное, только для даридминов.

В Ратвении было две сети таких двухсторонних магазинов: «Красный чемодан» и «ТáллиНи́ток».

В миг перейдя с бега на шаг, близнецы вошли в стеклянную с синими рамками дверь и жадно глотнули спертый воздух, силясь отдышаться. За прилавком этого, переднего магазина никого не было. Продавец копошился где-то в дальнем углу, раскладывая порошки и зубные щетки. Близнецы прошагали мимо. Прямиком к полностью синей, без стекол, деревянной двери, к которой была пришпилена бумажка, желтая и и ободранная, с выведенной от руки надписью: «Входи, если даридмин. Если вошел — здоровайся на колдаберисе».

Деминика толкнула синюю дверь. Задела дверной колольчик, но вместо звона над головами Джефи раздалось хрипловатое покашливание.

— Тáнтеним! — в унисон поздоровались близнецы.

Им никто не ответил.

Расположением полок и прилавка задний магазин в точности повторял предыдущий. Но полки были деревянные, чуть кособокие, местами блестящие лаком. И выложенные на них товары, конечно, разительно отличались. Закольцованные ветки из серебра, перчатки, расшитые рубиновыми нитями, двухсторонние подносы для еды, корзины, сплетенные из прозрачных лоз, рулоны светящейся бумаги и много других вещей. Являющихся для каждого даридмина стандартным набором бытовой утвари.

Здешний продавец, на чьем бейджике, значилось «Чáлос Лобяя́н», был на месте. Стоял за высоким, закрытым прилавком, раскладывая пасьянсы по правую сторону от себя и сортируя по цветам узловатые корешки по левую. Посередине между ними молочной рекой пролегала бумажная лента квитанций. За спиной продавца громоздился автомат с латунной панелью и потемневшим в углах стеклом. Заместо плюшевых игрушек его наполняли черные коробки, тисненные позолоченными узорами. На полке рядом с автоматом стояла бронзовая статуэтка пса. Глаза у него были размером с блюдца, а в широко разинутой удерживалось прямоугольное табло. Шесть барабанчиков с цифрами на нем то и дело крутились, сменяя показания.

Так и не ответив на приветствие, продавец окинул краснощеких, запыхавшихся близнецов взглядом и сварливо потребовал:

— Имена.

— Деминика и Деминик Ннэт, — незамедлительно отозвались близнецы.

Продавец приподнял бровь, но потом развернулся к близнецам спиной и лицом к аппарату. Дважды дернул за длинный рычаг с его боку. Автомат затарахтел и изверг на торчащую, как высунутый язык, подложку две коробки. Продавец сверился с таблом в пасти собаки. Числа на нем беспрерывно сменялись и Джефи ни о чем не говорили.

— У вас Кипарисов день, так? — уточнил у них продавец, почему-то недоверчиво.

— Да.

Продавец снова глянул на табло. Пристукнул по нему ногтем, задержал пальцем один барабанчик, отпустил.

— Странно. Очень, — пробурчал он и, втиснув в промежутки между картами, корешками и квитанциями, сложил коробки на прилавок.

— Надо жалобу подать. Сбои в линии связи ти́зовых счетчиков, — продавец раздраженно качнул головой. — Как, скажите на милость, вообще можно допускать такую путаницу?

Деминик хотел было поинтересоваться, в чем дело, но продавец заговорил с Джефи сам:

— До Джурналида шагать через пять подземелий, — сказал он, вручая близнецам коробки. — Чтобы добраться до шестого, промежуточного, вам нужно помнить, что вы в Джурналид не идете. Ясно? НЕ ИДЕТЕ. — Он наставительно потыкал в Джефи пальцем. — Постоянно держите в голове мысль, что вам нужно шестое подземелье. Иначе вы его перескочите, как пешка клетку. И после пятого попадете сразу в проход под Вечноледовым озером. Запомнили? — строго спросил продавец.

— Запомнили, — сказал Деминик, для убедительности кивнув.

— Спасибо, — сказала Деминика, тоже кивая для еще большей убедительности.

Попрощавшись (и опять не дождавшись ответа) близнецы покинули «Красный чемодан».

Снаружи уселись на бордюр, вскрыли дрожащими пальцами коробки, и тут же забыли о продавце и его странностях. Волнение и трепыхание в области сердца достигло предела. Просто небывалого размаха. Тягучее, как сахарный сироп, предвкушение разлилось во рту. Никто не предупреждал Джефи о такой буре эмоций. Или, может, это только с ними так? Неймется и не терпится вплоть до почти слезовыжимательного покалывания в носу?

В каждой коробке, испещеренной графическими ветвями и рыбами, лежало по яблоку. Совершенно белому, как поверхность свежевыпавшего снега. Рядом с их черенками были воткнуты длинные бронзовые шпильки с навершиями в виде флаконов. Внутри которых плескалась золотисто-янтарная жидкость, а снаружи были приклеены этикетки с надписью: «Калфéссия медовая. Использовать только для перемещений».

Также внутри коробок находились карты Ратвении. На них были отмечены все места, принадлежащие даридминам и всем прочим дарическим народам. По ним можно было отследить из какой точки в какую перемещают такие вот яблоки с калфессией. Из обычных человеческих поселений воможно было попасть исключительно в Джурналид. Из Джурналида — только в Гостевой кряд, из кряда — в деревню «Золотая ветка»... И так далее, по изогнутой, петляющей цепочке. Из нее выпадали лишь не жилые территории. Такие как Йóссенская долина или Кладбище Ккáнов. К ним маршрут не предполагался.

Деминика достала влажными пальцами карточку с инструкциями. Она лежала на самом дне и обнаруживала всего четыре пункта:

1. Откусить яблоко (рекомендуется съесть целиком).

2. Употребить медовую калфессию (вплоть до последней капли, обязательно).

3. Закрыть глаза на двенадцать секунд (окружающая обстановка должна полностью исчезнуть из поля зрения).

4. Открыть глаза.

— Интересно, а если не запить яблоко калфессией, а наоборот, заесть ее яблоком? — задумчиво проговорила Деминика. — Что будет?

— Мы все испортим, — предположил Деминик.

— Что испортим? — спросила Деминика, мельком улыбнувшись. — К месту приклеимся?

— Ну да, — отразил ее улыбку Деминик и с хрустом откусил от своего яблока.

Прозрачная мякоть была сладкой, с легким мятным привкусом. Деминика тоже сжевала пару кусков, вытянула из оставшегося плода шпильку, откупорила флакон и опрокинула содержимое в себе в рот. Которое, ожидаемо, оказалось медовым.

Сказать, что близнецы волновались, было ничего не сказать. Они закрыли глаза, зажмурились покрепче, мысленно отсчитали до двенадцати...

И началось.

Джефи чувствовали, крайне ясно, что не сходят с места. Но поверить, что происходящее — всего лишь плод воображения не смогли бы ни за что.

В первую секунду они очутились над городом. Так высоко, что могли видеть его целиком, вместе со всеми домами, учреждениями и переплетениями улиц.

Во вторую секунду они были уже над соседним, промышленным городком, треть которого занимали фабрики по производству мыла.

В третью — зависли над деревней, расположением дощатых домов напоминавшую Сатурн с двумя кольцами.

За четвертую они молниеносно пронеслись вдоль всей полноводой, кичащейся жемчугом рекой Ри́сной.

На пятой секунде под ними простиралась равнина, переливающая всеми оттенками зеленого.

На шестой они снова были над городом. Но абсолютно не похожим на другие. Небольшим, старинным, окруженным каменными стенами и колеблющимся мерцанием.

Это был Джурналид — город даридминов. Единственный и неповторимый.

Видение исчезло и наступила темнота. Только что Джефи мыслями преодолели весь путь до Джурналида. Оставалось пройти подземный мирок, который сокращал этот путь в реальности. Еще до того, как открыли глаза, близнецы почуяли запах сырости, наполнивший легкие. Шум улицы исчез. Воздух стал ощутимо прохладнее.

Джефи встали. Открыли глаза. Но света от этого особенно не прибавилось. Справа, слева, сзади и сверху была лишь непроглядная тьма. Пустая, как межзвездное космическое пространство. И лишь спереди, прямо напротив Джефи была воздвигнута стена из темной, влажно поблескивающей каменной кладки, границы которой тоже терялись во тьме.

В стене был проем. Большой и прямоугольный, вместо двери занавешенный красным бархатом. С одной стороны от проема опиралась о стену стеклянная статуя шестирукого медведя, внутри которого, создавая на полу и каменных кирпичах пляшущие тени, полыхал огонь. Даридмины не использовали лампы, фонари или коптящие факелы. Только вот такие огненные статуи. В свете этой с трудом различался символ, золотым и черным вышитый на занавесе: дуб, расколотый пополам почти до самого основания. Скорей всего, молнией.

По другую сторону от входа были привинчены две таблички. Медные, натертые до режущего блеска.

— Подземелье первое посвящено династии ТáинСмихаи́л, — сщурившись, прочла Деминика содержание верхней таблички. Световые блики, скача и подпрыгивая, то и дело перекрывали буквы, и без того не читабельные в такой полутьме. — Пусть ваш путь в город наполняют красота и смысл, — разглядела она надпись на нижней.

— Мы пока не в город, — напомнил Деминик, тоже пристально вглядываясь в таблички. — И нам нужно все время об этом думать.

— Не надо все время, — возразила Деминика, протирая глаза от плывущих перед ними белых пятен. — Не будем же мы идти и повторять, как чокнутые: «Мы в шестое подземелье, мы в шестое подземелье...»

— Угу, — согласился Деминик, почесав бровь и закусив губу. — Будем просто не забывать, куда идем. В задних мыслях.

Он шагнул вперед и раздвинул тяжелый занавес. Черно-золотой символ на красном фоне разделился надвое. Джефи вошли в первое подземелье и осмотрелись.

Оно было квадратным и освещалось несколькими огненными статуями в виде пышноголовых колонн, втиснутых в углы. Стены украшали вереницы гобеленов без символики и рисунков. Кроваво-красные подтеки, спускающие с потолка. Еще подземелье было обставлено мебелью. И далеко не самой обычной. Она была выполнена из двух материалов: алмаза и камня. Каменный стол с резными алмазными ножками. Каменные стулья с алмазными сидушками. Кресла с алмазной вышивкой, испещеряющей каменную обивку. Таким здесь было все. Даже горшок с высоким ветвистым растением.

— Интересно, — оценил подземелье Деминик.

Всю попадающуюся по дороге меблировку, близнецы не преминули огладить и пощупать. Убедиться, зачем-то, что все настоящее, а не подделка. Или просто из любопытства.

Намекала вся эта бриллантово-каменная инсталляция на то, что представители династии ТаинСмихаил — люди совершенно неуязвимые. Пока они задействуют свой светильандем, хоть ножом в них тыкай, хоть в огонь бросай — даже не почешутся.

Двигались близнецы по прямой, ко входу в следующее подземелье. Занавес на нем был серым. А черно-золотой символ изображал бабочку. Левое крыло пустое, правое — в подковах, крохотных и, возможно, вообще не подковах, а каких-нибудь неизвестных буковках. Надпись на табличке тоже была другая. «Подземелье второе посвящено династии ТáинЛорсиди́н».

Пройдя за этот занавес, близнецы угодили в лесные заросли. Растения со стволами и стеблями из серебра разрастались по правую и левую сторону подземелья. Промеж них пролегала тропка. Вместо листьев серебряные стволы и стебли покрывали завитки дыма всех цветов и оттенков, которые только существуют на свете.

— ТаинЛорсидины что, видят эмоции такими разноцветными? — спросила Деминика, вороша пальцем

— Но они их не видят, — возразил Деминик. — Они их чувствуют. Или... Перечувствывают, — выговорил он. — Просто чувствовать можно, наверно, только свои.

Джефи миновали заросли, утопавшие в собственном многоцветном сиянии, и приблизились к синему занавесу. Перо, на котором вместо щетинок извивались множественные язычки пламени было символом династии ТáинВикитóр. К нему и относилось третье подземелье.

Почти пустое. Деревянный мостик с витиеватыми перилами дугой поднимался над полом, ведя через все подземелье, от одного входного проема к другому, а сам пол, а также стены и потолок, светлые, как пергаментная бумага, испещеряли ручьи. Аквамариново-синие, по-настоящему текущие и журчащие. Они струились по всему периметру подземелья, образуя буквы, слова, фразы...

ТаинВикиторы запоминают любой текст, с точностью вплоть до последней запятой. Тонны и тонны информации могут они хранить у себя в голове.

Мост привел Джефи к четвертому подземелью, которое начиналось за зеленым занавесом с самым, пожалуй, странным символом: кристаллу, чьи грани составляли цепочки шествующих друг за другом насекомых, вероятнее всего, мух. К подземелью династии ТáинСердоли́к. Зрению ТаинСердоликов доступно очень многое. И все, что очень далеко, и все, что творится поблизости. Включая то, что происходит за спиной, там, куда обычные глаза не дотягиваются. Полный обзор в триста шестьдесят градусов. Разве что через стены не видят.

Густая зеленая трава с вкраплениями полевых цветов укрывала подземелье. Все его горизонтальные и вертикальные поверхности. Словно большую лесную поляну сложили в куб, предварительно вывернув на изнанку. И всюду в этом зеленом ковролине проглядывали горы, озера ущелья, вспаханные поля... Самые-самые разнообразные детали природного ландшафта. Но очень маленькие, будто бы все это был вид с большой высоты. Очень большой. На Джефи даже напало легкое головокружение.

Чувствуя себя великанами (должно быть, как-то так видят мир котолы) и стараясь не снести подошвами какую-нибудь вершину или угодить в озерцо, близнецы подошли к пятому подземелью. И замерли в недоумении. Занавес на его входе оказался черным.

— Он же должен быть желтым, разве нет? — спросила Деминика, сдвинув брови.

Если от цвета души зависит династия, и если предыдущие занавесы говорили об этом, то да, должен. Вроде как. Но желтым тут был лишь символ солнца с закручивающейся в спираль сердцевиной.

Деминика поскребла его ногтем, хмыкнула и раздвинула занавес. Близнецы скользнули внутрь. В свое подземелье.

Пол здесь покрывал золотистый песок. Местами светящийся, посылающий вверх пучки такого же золотистого сияния. Оно достигало рассеянными лучами полок, висевших тут и там в воздухе без всяких опор. Полки были забиты. Под завязку. Фигурками из янтаря. Самыми различными, вещами и животными. Всем подряд и ни чем не связанным между собой.

ТáинРабалéты умеют смотреть воспоминания. Не людские, искаженные и неустойчивые, зеркалящие владельца больше, чем событие. А правдивые, в первозданном виде хранящиеся в предметах. Неодушевленных.

В пятом подземелье близнецы задержались. Постояли в окружении янтаря, пропускающего летучий свет сквозь себя и увеличивающего втрое его золоченость.

— Из всех династий, — медленно проговорил Деминик, — именно ТаинРабалет.

Деминика промолчала, только вздохнула, глубоко, всей грудью. Множество раз они обсуждали друг с другом, в какой династии хотели бы оказаться. Перебирали недостатки и преимущества каждой, представляли и разыгрывали владение всеми способностями, и даже бросали игральные кости на загаданные числа, к которым привязывали династии, словно это могло помочь угадать. Но ни разу Джефи и в голову не приходило предположить династию ТаинРабалет.

Никому бы не пришло.

Белый занавес шестого подземелья был без всяких изображений. Табличка слева провозглашала: «Наши приветствия! Если вы на пороге шестого подземелья, значит сегодня ваш Кипарисов день и вам предстоит оформить документы на гражданство Джурналида. Примите наши поздравления и пожелания удачи!».

Оно было в два раза больше остальных и почти круглым. Вернее, овальным. Стены, выложеные из толстых необструганных бревен, густо пахли кедром. Прямо в дерево были инкрустированы крупные самоцветы. Пол, от края до края, был обит черным бархатом.

В центре подземелья располагался люк с закрытыми створками из светлого изрезного металла, тоже большой и круглый. Все остальное место занимал лабиринт из тонконогих столиков с пятящими пуза выдвижными ящиками и скамеечек с мягкой пружинящей обивкой.

На одной такой скамеечке, за одним таким столиком сидела женщина с крючковатым носом и жемчужными серьгами размером с грецкий орех в ушах. Рост ее — даже в сидячем положении — был более чем внушительным. Но в отличии от большинства высоких людей, осанка у нее была королевская. Между пальцами ее левой руки, от кончиков к кончикам, натягивались изумрудные нити. В другой руке она держала костяной медиатор. Задевая им одну из зеленых струн, женщина прислушивалась к безмолвной вибрации, а затем черкала что-то листке перед собой.

Это была Проводница.

Когда Джефи, петляя между предметами обстановки, подошли, она оторвалась от своего занятия. Обратила на них цепкий, профессионально-оценивающий, циркониевый взгляд. Отложила медиатор в сторону. И произнесла:

— Наконец-то.

Вопреки ожиданиям, голос ее не был грубым или басовитым. Но тягучим и обволакивающим, как будто погружал в густой мед, из-за толщи которого звучал немного потусторонне.

— Совсем уж неприлично большой перерыв вышел, — продолжила проводница. — Девятьсот двадцать семь лет и три с лишним месяца. До того ТаинРабалеты появлялись гораздо чаще.

Она говорила с кóнтурбским акцентом, с которым говорят люди, живущие на южной окраине страны. Они чаще и сильнее сжимают челюсти, произнося слова.

— Мы знаем, — произнесла Деминика, хотя точных цифр они не знали.

— Мы сами еще не до конца поверили, — сказал Деминик, и это была совершенная правда.

— Династия ТаинРабалет?

Из затемненного угла к ним вышел парень с засыпанным угрями лицом и щетинистой бритой головой. Вокруг его правого глаза расплывалось сине-фиолетовое пятно, которое можно было принять за фингал. Но края пятна расходились в стороны острыми лучами, как у звезды. Наверное, это и была звезда.

— Она возродилась? — с интересом спросил звездоносец, обходя близнецов кругом. — А то многие подумывали, она вымерла к чертям.

— Кафледóр, династия не может вымереть, — сказала ему проводница и выдвинула ящик столика, за которым сидела.

Оттуда она вытащила два небольших, размером с визитные карточки, прямоугольника. Прозрачных, как стекло, и с платиновыми уголками. Подманив Джефи пальцем с длинным острым коралловым ногтем, проводница велела им не моргать, и приставила один прямоугольник к глазу Деминики, а второй — Деминика, и оставила между ними, зрачками и прямоугольниками, крохотный зазор. Так что моргнуть не вышло бы и при самом большом желании.

Спустя время поверхность прямоугольников стали пересекать линии. Вырисовываясь, они соединялись и переплетались, образуя очень замысловатый узор. Когда рисунки завершились, проводница отняла прямоугольники от глаз Джефи и аккуратно положила перед собой. Со столика, стоящего чуть поодаль, она взяла стопку бумаг и принялась заполнять. Сверяясь с узорами на прямоугольниках. Движения у нее были плавными и завораживающими. А еще очень обстоятельными. На такие смотришь и преисполняешься стыда за то, что стоишь и ничего не делаешь.

— А вы не будете нас ни о чем расспрашивать? — спросил Деминик.

— Для оформления? — уточнила проводница, не поднимая головы. — Нет. Пост проводника предполагает такое умение, как чтение души.

Деминика вытянула шею, чтобы еще раз взглянуть на узоры.

— И там все есть? — спросила она.

— Да, там все есть, — подтвердила проводница. — По крайней мере, то, что нужно, я найду.

Она пристукнула по столу ручкой, ненадолго задумалась и протянула один из прямоугольников Кафледору. Он стоял за ее плечом и наблюдал за ее работой, пристально и нетерпеливо.

— Давай, назови мне имя, — велела проводница.

Кафледор вдохнул поглубже, чтобы собраться, раскрыл глаза пошире, потом наоборот, прищурил их, приблизил прямоугольник, отдалил, прокашлялся и начал:

— Деминик... Эээ... Джуф... Джиф...

— Джефи, — подсказала проводница, занося это в бумагу.

— Деминик Джефи... Ннэт. Да, точно, — кивнул сам себе Кафледор.

— Место рождения и место проживания, — сказала проводница.

Кафледор почесал в затылке и снова прочистил горло:

— Датсво Дарбанд, — выдал он довольно быстро. Что неудивительно, ведь датств всего два. — Город... Ой, такое длинное, — пробормотал Кафледор, мученически скривившись. — Но оно точно начинается на «Ф», — добавил он более уверенно.

— Верно, — отозвалась проводница. Колебания помощника ни капли ее не смутили. — Потому что это ФóрсетиДéлос.

— Теперь возраст, — потребовала она.

Кафледор поднял глаза на близнецов.

— Двенадцать, — сказал он.

Проводница тоже подняла глаза, но на самого Кафледора. Медленно и с особым, непередаваемым выражением.

Ну, конечно. Сказать, что Джефи двенадцать лет мог бы любой дурак. Кипарисов день случается в течении года только и только в период с двенадцати до тринадцати лет. Исключая день самого тринадцатилетия. По неизвестным причинам, подобного еще не случалось.

— Точный возраст, — терпеливо проговорила проводница.

Люк в центре подземелья распахнулся. Его полукруглые створки легли на пол по обе стороны медленно и абсолютно бесшумно. На поверхность из люка выбралась девушка. Пухлая, в легком сиреневом платье, с черными кожаными перчатками на руках и черными лаковыми туфлями с тупыми носами на ногах. Лет ей, наверное, было двадцать пять, но копну ее густых каштановых волос рассекало несколько широких седых прядей. С собой она принесла острый, как ледяные иглы, запах мяты, который перебил стоявший в подземелье кедровый.

— Когда-нибудь я выясню, — начала девушка, попутно оправляя свою одежду, — почему смена начинается в десять пятьдесят пять, и кто зажадничал эти последние пять минут. Эти жалкие пять минуточек.

— Боюсь, этот «кто-то» уже упокоился с миром, — произнесла проводница, не отводя от пыхтящего, умственно-напряженного Кафледора глаз.

Новоприбывшая покачала головой, словно сожалея о смерти неизвестного жадины. Поздоровалась:

— Доброе утро дерри Я́габэ.

И заметила близнецов. И ахнула. Так, словно наткнулась на подарок, о котором мечтала всю свою жизнь. Восторженно и пораженно.

— Сегодня ведь девятое сентября? — спросила она, явно не ожидая услышать возражения, а лишь желая, чтобы кто-нибудь подтвердил это вслух.

— Ага, — откликнулся Кафледор, обрадованный, что нашел причину отвлечься.

Близнецы также утвердительно кивнули.

— А я так и знала! — победоносно воскликнула девушка, наотмашь разрубив указательным пальцем воздух перед собой. — Что мы с вами будем в одной семье! Я Ми́рта Феки́л, если что. А вы, — она указала тем же самым пальцем на Джефи, — я на все сто процентов уверена, что вы — племянники Неприсны! Деминик и Деминика. Верно ведь? Близнецы, даридмины и... А из какой вы династии?

— ТаинРабалет, — ответила за близнецов проводница дерри Ягабэ.

Повисла пауза, в течении которой Мирта Фекил несколько раз моргнула, пару раз огляделась вокруг, а потом, наконец, произнесла:

— Ого. — А затем: — Ага... — очень весомое, как будто поняла что-то очень важное, что-то, что прежде ускользало от ее понимания. — Оба, значит. Вот сразу два ТаинРабалета?

— Конечно, оба, — подтвердила дерри Ягабэ. — И да, сразу два.

Теперь Мирта Фекил разглядывала Джефи с глубокой задумчивостью, время от времени что-то мыча про себя, словно соглашаясь со своими мыслями.

— А Неприсна уже знает? — встрепенулась она вдруг. — Что у нее племянники — ТаинРабалеты?

— Да там уже, наверно, весь город знает, — снова подал голос Кафледор.

Мирта Фекил многозначительно хмыкнула и улыбнулась, мечтательно и удовлетворенно:

— Походу, мир меняется... — протянула она.

— Ишь ты, как загнула! — насмешливо восхитился Кафледор.

Мирта Фекил успела на него только цыкнуть, прежде чем она, Джефи и все прочие в подземелье обнаружили, что занавес на входе отодвинулся. И вошел мальчик, смуглокожий, едва ли старше близнецов, хоть и на голову их выше, красивый, но чересчур худой и из-за того кажущийся еще выше. А еще чересчур приглаженный. Если говорить о синей рубашке без единой складочки и аккуратно, если не сказать элегантно уложенных темных волосах. Точно он был не мальчишкой, проведшим часы в орущей, толкучей, полной непредвиденно-содержащих пыль и грязь ситуаций школе, а студентом престижного университета, явившимся на вручение диплома с отличием. Или работником офиса. Какой-нибудь очень престижной компании. У него даже был повязан галстук, бордовый, с позолоченным зажимом.

Появление мальчика установило в подземелье полную тишину. Пять пар глаз воззрились на него с удивлением. Мальчик, который до того выглядел серьезным и деловитым (старался, по крайней мере), растерялся. Дерри Ягабэ хмыкнула. Так полновесно, как Мирте Фекил и не снилось. Ритмично пристукнула ногтями по столу. Трынк, трынк, трынк... Стук разнесся по подземелью, как барабанная дробь.

Мирта Фекил нахмурилась и обратилась к мальчику в галстуке:

— При всех последующих после Кипарисова дня переходах через подземелья следует пропускать шестое, — сказала она строго. — Тем более, здесь вообще никак нельзя оказаться, если не иметь прямого намерения сюда попасть. Так что ты здесь делаешь?

Мальчик не успел ей ответить.

— Он тут в первый раз, — сказала проводница.

Мирта Фекил стремительно обернулась к ней. Распахнула глаза.

— Дерри Ягабэ! — воскликнула она отчасти с ужасом, отчасти с упреком.

— Да? — спросила проводница, тоном своим совершенно ясно давая понять, что ничего не путает, не сошла с ума и от слов своих не откажется, сколько ни восклицай. Поразительно, как много смысла некоторые умеют вложить в одно простое слово.

Мирта Фекил весь этот смысл считала и замигала в полнейшем изумлении, уже совсем не зная, что сказать.

— Так не бывает... — проговорил Кафледор, мотая головой. Он замахал в сторону Деминики с Демиником: — У нас уже есть новоявленные за сегодня. Двое аж! Но они близнецы. Родились там в один день, и так далее. И Кипарисов день у них тоже общий, понятное дело...

— Именно, дерри Ягабэ, — согласилась с ним Мирта Фекил. — Когда в один день приходят двойняшки или тройняшки, это нормально. Но этот мальчик, — Мирта кивнула в сторону входа, — никак вот не тянет на их потерянного брата-близнеца. Поэтому я не могу понять, как это он может быть здесь впервые?

— У меня сегодня Кипарисов день, — сказал мальчик, все еще не сходя с места. Он, непонимающе сдвинув брови и сложив руки на груди, следил за разворачивающейся сценой.

— Но у нас тоже! — хором отозвались близнецы.

Они тоже были в растерянности. Но знали точно: происходит то, чего происходить не должно. Чего никогда не бывало и не могло быть. Никто из находящихся на одном континенте не мог разделить друг с другом Кипарисов день. Близнецы — некогда один человек, разделенный надвое, — составляют редкое исключение.

Так что этот неизвестный мальчик не должен был, просто не мог находиться здесь и сейчас. Однако...

Проводница дерри Ягабэ была поражена не меньше остальных, но единственная сохраняла присутствие духа и твердую уверенность в своей правоте. Раз она сказала, что мальчик с галстуком, при всей невероятности происходящего, явился в шестое подземелье впервые в жизни, значит так и было.

— Рамзес Суперми́нн Фараон, — произнесла проводница, даже не взяв отпечаток с его души. — Династия ТаинВикитор. Что ж...

Рамзес тем временем поравнялся с Джефи. Услышав его имя, близнецы едва подавили желание переглянуться. Это кем же надо быть, подумали они, что бы назвать человека с фамилией Фараон Рамзесом? Не имя, а сплошной повод для едких шуточек. Не удивительно, что сам Рамзес поморщился, когда дерри Ягабэ назвала его.

Наверняка, сейчас бы начались выяснения обстоятельств всего здесь творящегося. Иначе никак. Но никто более ничего сказать или сделать не успел. Через пресловутый занавес в подземелье ввалился четвертый посетитель. Все замерли. Застыли недоверчиво и настороженно. Вернее, почти все. Мирта Фекил осела на ближайшую скамеечку, слишком сильно вздохнула и закашлялась.

Очередной новоприбывший тоже оказался мальчиком. Но не темненьким и высоким, а коренастым блондином. Лопоухим. Уши у него были настолько большими и оттопыренными, что даже густой шапке платиновых волос не удавалось их прикрыть. Джефи показалось, что он похож на львенка, редкой белошерстой породы. И на спортсмена. Шлем на башку, клюшку в руки, и пошел-поехал сшибать противников и забивать шайбы.

— Марс Раф Стикс Гарии́н, — отметила дерри Ягабэ, присмотревшись к лопоухому-львенко-спортсмену. — Династия ТаинСмихаил.

— Если все это — какая-то вшивая иллюзия, — севшим голосом проговорил Кафледор, — ее автору придется раскошелится на вставную челюсть. Помощник проводницы посерел лицом, и фингалоподобная звезда на этом фоне стала смотреться совсем не презентабельно.

Мирта Фекил неожиданно потянулась поправить и без того безупречный воротник на рубашке Рамзеса.

— Настоящий, — констатировала она. — Более чем.

Рамзес вытаращился на нее:

— Мой воротник?

Джефи поперхнулись смешком.

— Ты, — успокоила Рамзеса Мирта.

Пока происходил этот абсурдный диалог, Марс Гариин успел добраться до его участников. Было видно, что он нервничает и не понимает, что происходит.

Можно подумать, другие понимали.

Но Марсу об этом было невдомек, и он вполне решительно открыл рот, чтобы все разузнать.

— Здрасьте, — послышалось робкое приветствие. Девчачьим голосом.

Марс захлопнул рот и обернулся. Из-за занавеса внутрь заглядывала голова с непослушной рыжей челкой и очками в черной оправе. Вскоре следом за головой просочилось все остальное. Такие же рыжие как челка волосы доходили девочке до колен. На затылке у нее красовался зеленый бархатный бант, а на шее — бежевый платок.

— Мир сломался, вот что я вам скажу, — сказал Кафледор, обращаясь в первую очередь к Мирте Фекил.

Больше никто не удивлялся. Больше было просто некуда.

— Здравствуй, — как ни в чем не бывало поприветствовала пятую гостью дерри Ягабэ. — Ты у нас значит Аликри́сса Принн Áрргус. Династия ТаинСердолик. Проходи, садись, сейчас мы будем со всем разбираться.

— С чем — разбираться? — недоверчиво поинтересовалась Аликрисса, минуя по дороге мебель. Окинула взглядом своих предшественников: — И почему их тут так много?

— Вот с этим и будем разбираться.

Заслышав имя прибывшей, близнецы, мягко говоря, обалдели. Мысленно отбросив с ее лица очки и растрепанную челку, они поняли, что это и вправду их бывшая одноклассница Аликрисса Аргусс. Джефи, разумеется, были в курсе, что она даридмин. Но, столь же разумеется, не ожидали увидеть сегодня здесь. Как и других, впрочем.

Аликрисса с любопытством вертела головой по сторонам. Прошлась взглядом по Марсу, Рамзесу, а на Джефи вдруг дернулась, как если бы ее прошибла внезапная мысль, моргнула за стеклами очков и издала тихое: «О!». Она их узнала. Но никто из троих не объявил о своем открытии, потому что дерри Ягабэ заговорила:

— Ну что ж, — она сложила пальцы домиком и по очереди, как минуту назад Аликрисса, оглядела нововоявленных. — Я поздравляю вас. С тем что вы, насколько я могу судить, стали героями самого беспрецедентного и экстраординарного события в истории дарения. Пятеро династëров, разделивших один Кипарисов день. — Она развела ладони и снова вернула в прежнее положении, как бы утверждая значительность сказанного.

Все пятеро это сказанное оценили, ответив на нее благоговейным молчанием.

— Столько за целый год иногда не бывает, — вставил Кафледор и бездумно поскреб свою звезду.

— И что нам теперь делать? — спросила Деминика. Это, наверно, был самый насущный вопрос на данный момент.

— Делать? — переспросила дерри Ягабэ. — Вы двое сейчас отправитесь спать.

Аликрисса справа от близнецов тихонько хихикнула.

— А все остальные, когда мы оформим им гражданства, последуют вашему примеру.

— А спать что, всем обязательно? — недовольно спросил Рамзес, снова скрещивая руки на груди.

— За прическу боится, — шепнула Аликрисса Джефи.

Близнецы улыбнулись, мельком, чтобы Рамзес не заметил. В школе они с Аликриссой были отличными друзьями и, видно, за пару лет разлуки не растеряли общий язык. Это было хорошо, потому что Аликрисса им нравилась.

— Не припомню, что бы хоть кому-нибудь это было не нужно, — невозмутимо отозвалась дерри Ягабэ, вынимая из ящика стопку новых прямоугольников и раскладывая их рядком на столе, гипнотизируя своими движениями и навевая голосом состояние, близкое к опьянению.

Хотя может это не они погружали в транс, а накатывающая волнами чудовищная усталость? Нарастающая с каждой минутой?

— Или ты хочешь сказать, что совсем не испытываешь сонливости? Что мысли в твоей голове не путаются, а веки не тяжелеют? — полюбопытствовала дерри Ягабэ, вперяя в Рамзеса кристально-чистые светлые глаза.

Она идеально описала настоящее самочувствие Джефи, так же, как и остальных новоявленных, потому что, словно в подтверждение ее слов, Марс зевнул, спрятавшись за обеими ладонями, а Аликрисса давным-давно уже сидела на скамеечке, подперев лицо ладонями и завесившись волосами, как будто не имела больше сил стоять. Рамзес насупился и не стал спорить. Дерри Ягабе подняла указательный палец вверх и изрекла:

— Сон — это важно!

— Вы проснетесь через двенадцать часов, — обратилась Мирта Фекил к близнецам. — Ну, что-то около того.

Она поднялась, выглядя при этом довольно собранно для человека, который недавно чуть не лишился чувств от шока. И повела Джефи к люку. Вниз него вела прямая деревянная лестница.

— Не бойтесь, спускайтесь, — сказала Мирта Фекил.

Пропустив последние несколько перекладин, близнецы друг за другом спрыгнули на дно просторного дощатого колодца, глубина которого не намного превышала человеческий рост. В стенах этого колодца было две двери. Одна обычная, из темного гладкого дерева, и с резной рамой по периметру, вторая — лазоревая, в форме арки, с латунными вставками и круглым, как иллюминатор, окошком.

— Вам в ту, — объяснила Мирта Фекил, сверху показывая на вторую дверь.

За нею был лес. Ночной и тихий. Залитый бледным, таинственным светом, исходящим словно не от луны, которой и не было, и не от звезд, местами мерцающих на низком, синевато-черном, бархатном небосклоне, а витающим без источника, сам по себе. Между деревьями, вернее их темными, стройными силуэтами, были натянуты гамаки. Они были на любой вкус: побольше и поменьше, висели пониже и повыше, состояли из цельных полотен и были сплетены из матерчатых веревок. Это близнецы обнаружили почти на ощупь.

Сколько гамаков здесь висело сказать было нельзя, потому что лес простирался дальше, чем глаз мог разглядеть; в таком и потеряться было запросто, заплутать в сумраке. Близнецы выбрали себе те гамаки, которые, как им показалось, должны были быть поудобнее. Но не были уверены, что сумеют в них заснуть. Не угадали. Уместившись в парусиновых качелях, как в половинках огромных коконов, они погрузились в сон мгновенно. Выключились, как лампочки. Сон опутал их, вцепившись липкими концами паутинок в каждую клеточку, и утянул в бездонную, непроглядную, душисто-теплую, как ароматное паровое облако, пустоту.

В эти часы близнецам представились самые странные сновидения за всю их жизнь. В них не было изображений чего-то настоящего. Никаких сцен, поставленных подсознанием, кажущихся на первых порах нормальными, и даже привычными, а по пробуждению — несусветным бредом. Ничего и рядом стоящего, ни с играми воображения, ни с тем более реальностью. Джефи видели себя изнутри. Не в плане органов: селезенки, печени, мозга... А то, что они представляли собой, как индивидуумы.

Не трудно сказать, как они поняли, что все именно так, а не иначе. В сфере сна для близнецов было очевидно, просто ясно как день, что эти витками желтых нитей созданные фигуры, ни на что не похожие и одновременно очень знакомые, это все имеющиеся, присущие Джефи качества. Фигуры олицетворяли то, что они любят и не любят, чего боятся и чем гордятся, как относятся к миру и людям, чего ожидают от самих себя. Все, что они когда-либо испытывали от рождения и до сегодняшнего дня, было перед Джефи как на ладони. Характерные формы роились вокруг, невесомые, и вообще далеко не материальные, но прочные и доступные. Несущие конструкции их личностей. И Джефи наблюдали за ними и знали, которые из них что значат. И прониклись, от начала до конца, всем что они есть, были и будут. И это потрясло их до глубины души. После чего они проснулись.

Все осознание собственных сущностей, пришедшее к Джефи в царстве грез, осталось там. Ни малейшего намека не всплыло на поверхность. Близнецы смутно запомнили, каково это было: знать о себе абсолютно все, вплоть до самой последней, крохотной черточки. Но это произошло во сне, и в бодрствующем виде как и будто и не требовалось вовсе. В жизни ведь такое все равно невозможно. Поэтому, ни капли не сожалея об утерянном великом знании, да и вообще уже о нем не думая, как о большинстве снов, забывающихся сразу после пробуждения, близнецы выбрались из своих гамаков.

В лесу ничего не изменилось. Утро не наступило и, скорей всего, никогда не приходит сюда. Как никак, это место для сна. Приглядевшись, близнецы обнаружили поблизости три занятых гамака. Рамзес, Марс и Аликрисса должны были спать еще некоторое время.

Прошествовав по колючей траве и бесшумно прикрыв за собой дверь, близнецы вылезли из люка в шестое подземелье. Дерри Ягабэ и Кафледор были на прежних местах. Мирта Фекил будто и не приходила. Проводница полировала медиаторы, горкой лежащие на столе, не только костяные, но и разного рода металлические. В подземелье стоял чуть слышный мелодичный звон капели.

— Так, выходит через пол часа, час проснется Фараон, — произнесла проводница. — А вы, Джефи... Так ведь к вам можно обращаться?

Она поднялась и двинулась между столами и скамьями, высокая-высокая и плавная. Казалось, воздух должен зримо обтекать ее, как рассекаемая водная гладь.

— Вам тетя Неприсна сказала?

— Она была здесь?

Дерри Ягабэ кивнула:

— Была. Сейчас в Джурналиде.

Близнецы встряхнулись от последних остатков сна. Джурналид! Точно! Они наконец-то отправляются туда! Джефи были готовы тут же сорваться с места. Но не имели понятия, в какую сторону срываться.

Дерри Ягабэ встала у входа в подземелье.

— Сперва поднимаетесь по лестнице. Дальше через ход под Вечноледовым озером. Затем лифт. И все. Вы на месте.

Деминик припомнил все подземелья, через которые они с Деминикой прошли вчера, и нахмурился:

— Но там нет лестниц.

— Есть, — коротко ответила дерри Ягабэ и отдернула белый полог.

Джефи глазам не поверили. Вместо увешанного полками пятого подземелья, вверх от порога тянулись отделанные мрамором каменные ступени.

— Как это возможно?

— Как и далеоловое пространство, —сказала проводница. — Но в десяток раз сложнее. Это лáгонтово направление. Дверь смотрит сразу в несколько сторон. Из пятого подземелья — сюда, отсюда — на лестницу. При этом они находятся друг напротив друга и разделены этим помещением.

У близнецов и приблизительно не получилось представить, как такое можно провернуть. Но они все равно покивали в знак благодарности за объяснение.

После чего попрощались и взбежали по лестнице. Площадка наверху упиралась в очередной входной проем. Он был арочным, как лазоревая дверь, но закрывался витиеватой решеткой. Сквозь ее прутья в подземелье проникал голубоватый свет и тянуло морозом. Разглядеть, что находилось по ту сторону двери было невозможно. Весь вид между прутьями был смазанным, будто приходилось всматриваться сквозь толстое матовое стекло.

Деминик дернул решетку двери на себя, потом от себя, но та не поддалась. Джефи осмотрели ее на предмет замков. Те тоже отсутствовали.

— Извините, а как она открывается? — выкрикнула Деминика в лестничный спуск.

В ту же секунду решетчатая дверь позади распахнулись. Деминик, который постукивал ногтем по одному из загнутых прутьев, отпрянул.

— А так вот и открывается, — послышался снизу насмешливый голос Кафледора. — В ответ на фразу, содержащую слово «открывать». Замок на ней такой, — пояснил он.

Не теряя больше времени, Джефи шагнули в освещенный проем. И очутились подо льдом.

Лед простирался на два-три десятка метров над их головами. А далеко вперед вел коридор, выдолбленный прямо в замерзшей массе. Солнечный свет преломлялся, спускаясь сквозь толщу льда, и причудливыми узорами ложился на каменные руины, усыпавшие дно. Под ногами лежал сверкающе-белый песок, взрытый кучей следов, ведущих туда и назад.

— Так это была не мята, — сказал Деминик.

— Пахучий лед, — сказала Деминика. — Или не лед.

Стоя тут, под хрусталеподобным сводом, близнецы поняли, что Мирта Фекил принесла с собой отнюдь не запах мяты, а аромат этого места. Вероятно, они сами будут его источать, когда доберутся до города.

Фрагменты древних сооружений приходилось огибать и перешагивать, потому что к каждому был приклеен красный листок с предупреждением «Не сдвигать с места». Холод пощипывал и кололся, вызывая мурашки, но глубоко не пробирался, так что это было даже приятно. Как на ранней прогулке по первому в году выпавшему снегу. И внутри все так же колотится от радости.

Пройдя ледяной коридор до конца, Джефи достигли лифта: — над входом так и было написано: «Áмлискай», —кабины из прозрачных прутьев, с креплением на крыше, вокруг которого был обмотан металлический трос. Только когда Джефи вошли и подняли головы, заглядывая в темную шахту, стало ясно, что это вовсе не трос, а хвост. Хвост большой серебряной ящерицы, цепляющейся лапами за стену чуть повыше кабины.

Сразу как пассажиры оказались в лифте, ящерица пришла в движение. Юркая, пластичная, почти что живая, если бы не шарниры, она заработала лапами и устремилась вверх, сопровождая свое восхождение металлическим дребезжанием. Лифт потянулся вслед.

Мерный подъем занял не больше минуты. Джефи выступили из лифта в маленькую каморку, площадью всего два на два метра. Ее пыльный дощатый пол пересекала надпись, обращавшаяся к прихожим вычурными буквами «Приветствуем в Джурналиде». Пониже — золотилась пчела, заключенная в многоугольный герб. Слева находился выход на улицу. Прямоугольный кусочек города.

Звонкое мяу разнеслось по каморке раньше, чем его источник возник в поле зрения. Крылатый кот Кипарис чинно уселся на пороге, лапа к лапе, хвост кольцом, крылья сложены, сверкая в полумраке своими разными глазами.

Позади близнецов раздался тихий скрежет. Ящерица перелезла на крышу кабины, свернувшись вокруг крепления, и лифт плавно поехал вниз.

— Привет, Кипарис, — обратились к коту близнецы.

Кипарис — зверь разумный, по-настоящему мыслящий. Он кивнул Джефи в ответ. И призывно мяукнул, разворачиваясь в сторону улицы. Джефи послушно вышли за ним. Но тут же опять замерли. Погрузились в неразборчиво-говориливый, намешанный из самых разных звуков, таких, каких и не бывает то больше нигде, шумный гвалт. Вдохнули землисто-коричный запах другого мира. С жадностью огляделись по сторонам. По правую сторону, достигая высоких серых стен, простиралась гладь замершего озера. Вечноледового, того самого, под которым они недавно прошли. А по левую — город. Джурналид. Древняя столица даридминов.

Невысокие дома, всего от одного до трех этажей, выложенные из камня, местами — из дерева, темного, как ночь или светлого, как день. С глубоко-зелеными, бордовыми и черными черепицами на крышах. Покрытых мхом. Колосящихся флюгерами. Дыблющихся башенками и шпилями.

На каждой плиточке, которыми вымощена мостовая, выгравировано по символу. Вместо фонарей — огненные статуи, сейчас не горящие, в форме зверей, фантастических и не очень, деревьев, сдобренных пышными кронами, и птиц, помещенных на стеклянные ветви или на крыши.

И люди, которых не очень много поблизости; они не толпятся на городском крыльце, им это ни к чему; они рассыпаются дальше, как горошины из мешка, занимаются своими делами, с виду совершенно обыкновенные, но все без исключения даридмины.

И Джефи ощущали себя здесь кусочками пазла, пришедшимися наконец на свое место.

Даридмины — это нечто среднее между простыми людьми — простыми дминами, — и другими сверхъестественными народами. Живут сразу на два мира, скачут туда обратно через почти не существующую границу, привносят элементы одного мира в другой. Они — жеоды. Сверху одно, внутри — другое. И содержание свое это для них важнее. А мир дарения, как ни крути, роднее.

Кипарис дожидался близнецов посреди улицы у столба с указателем, на котором значилось: «Дублозáни-фис». То есть Главная улица Джурналида. Вперед по ней и затрусил крылатый кот, увлекая за собой Джефи.

Главная причина, почему обычным людям и даридминам, не достигшим второй истории лучше не пребывать в Джурналиде — это царящий в городе сверхъестественный хаос. Опасноватый для того, кто его частью не является. Хаоса, который тут, кстати, считается рутиной.

Мимо близнецов пробежала девушка с мотоциклетным шлемом под мышкой, на ходу натягивающая перчатки на руки, заляпанные сияющей изумрудной краской.

Женщина с гигантскими ножницами кромсала растение, сплошь устилавшее стену ее дома. Колючее покрывало в одном месте топорщилось, и в какой-то момент из под листьев показалась рука. Женщина обратилась к ней недовольным тоном:

— Дир Пропагáра, если хотите, возьмите отросток, да хоть весь себе заберите, но я этот кошмар здесь не оставлю. Оно мне окно перекрывает.— Она еще раз чиркнула ножницами. — Да вылезайте же вы оттуда! Что вы там рассматриваете? Помогли бы лучше.

Из окна другого дома, выбив в дребезги стекло, вылетел рой синих жуков. Насекомые журавлиным косяком зависли над землей, оглушающе жужжа и источая сизый дым. Вслед за ними наружу выскочил мужчина и бешено замахал руками, отгоняя прохожих. Он сдарировал большое полотно и набросил на жуков. Те зажужжали еще отчаяннее и задергались, стремясь вырваться. Но мужчина с победоносным видом собрал их в кулек и унес обратно в дом.

Группа подростков столпилась в узком проулке, грудой свалив рядом коньки. С веселящихся ребят натекали ручьи и озера воды, словно во время катания они все дружно провалились под лед. Правда вода была заметно глянцевой, если то была вода, и далеко не холодной, потому что признаков обморожения ни у кого не наблюдалось.

Немалую часть суматохи, что занятно, создавали белки. Ярко-рыжие, как плоды спелой хурмы или мандарины, и с длинными белоснежными кисточками на ушках. Их было много. Зверьки прыгали по крышам, прятались в кронах, сидели на подоконниках, и абсолютно не боялись людей. Двое даридминов переговаривались, и на плече у одного сидела белка, разгрызающая орешки, которые он ей подавал.

Пятнадцать минут пробирались Джефи сквозь эту суетность, пока не дошли до площади. Круглого, чуть углубившегося в землю плато из белых плит, посреди которого возвышалось... нет, угрожающе нависало над всем остальным городом здание. Одинокая, черная, острая, как шпиль скала, из которой кто-то взял и вырезал дворец. Скрупулезно, не бросив ни один участок без окна, колонны или зубодробительно сложного орнамента. Вот как оно выглядело.

Кипарис притормозил у его подножия. Три обширные мраморные ступени вели прямо к высоким дверям. Однако близнецы не стали подниматься и встали рядом с Кипарисом. Лишь сейчас они начали замечать многочисленные одобрительные кивки и взгляды окружающих. Жители выказывали свою радость относительно того, что династия ТаинРабалет ожила и снова функционирует. Теперь в мире все было так, как и должно быть.

Джефи было интересно, а как горожане восприняли новости о другом, из ряда вон выходящем событии? О пяти даридминах, прибывших за раз. За последний день это наверняка стало главной сенсацией. Сплетней, которую не обсудил только ленивый. Близнецам хотелось увидеть всеобщую реакцию на такое. Но до тех пор, пока они и трое остальных не покажутся на людях все вместе, это вряд ли случится.

— Надо было спросить, кто наш грозный, — сказала Деминика, выкручивая пуговицу рубашки. — Надеюсь, это...

— Вот она! — воскликнул Деминик, подпрыгнув на месте.

Тетя Неприсна вышла из дворца и, не медля ни секунды, устремилась к племянникам. Стук подкованных каблуков разносился по всей площади. Но когда тетя сошла с последней ступени, железные накладки исчезли с ее обуви, обратившись в эркарий. Тетя Неприсна кивнула Кипарису, и он, мяукнув на прощание, расправил крылья и умчался. Встречать Рамзеса, быть может.

А тетя Неприсна осталась. Разглядывать близнецов, не так, как там, у школы, критически, а просто-напросто, желая запечатлеть их в памяти.

Пока она откладывала сделанный снимок на отдельную полку важных событий в глубине сознания (а близнецы не сомневались, что у тети Неприсны в голове все четко рассортировано по отделам, шкафам и секциям), Джефи изнывали от желания сообщить то, о чем она, наверняка, и без того прекрасно знала.

— Что же, — заговорила тетя Неприсна и скользнула глазами по немногочисленным лицам на площади, которые точно так же поглядывали в их сторону, притворяясь, что заняты делами и разговорами. — Как мы все очень ждали, мы попали в одну, девятую сентябрьскую семью. И я — ваша грозная. Смею понадеяться, что и вы рассчитывали на это не меньше, чем я, — сказала тетя Неприсна, и лицо ее приняло насмешливо-снисходительное выражение.

Потому что это, конечно, была шутка. Джефи много лет твердили, что хотят тетю Неприсну себе в грозные. Что они, при этом, будут в одной семье подразумевалось само собой.

Близнецы дружно покивали, тряся спутанными кудрями, на каждое тетино слово и, все же не выдержав, выпалили:

— А мы — Таинрабалеты!

Как и ожидалось, тетя Неприсна, не удивилась. Ни чуть. Более того, она выдала:

— Я так и думала. — Небрежно так. Будто и это всегда было совершенно очевидным.

— Так и думала? — с запинкой переспросила Деминика.

— Именно, — подтвердила тетя Неприсна и улыбнулась уголками губ.— Несколько лет об этом догадывалась, если говорить честно.

— Но это невозможно, — недоверчиво протянул Деминик.

Тетя Неприсна выразительно вскинула бровь, дескать: «Вы что думаете, я лгу?».

— Но как?!

— В вашей первой истории были признаки... — уклончиво сказала тетя Неприсна. — Почитаете потом о ТаинРабалетах, поймете о чем я.

Джефи сдвинули брови и переглянулись. Вообще-то, способа выяснить заранее, к какой династии ты относишься, не существует. Иначе бы юные даридмины не сгорали годами от любопытства и нетерпения поскорее узнать, какими же будут их светильандемы.

— А сейчас, — сменила тему тетя Неприсна, — пойдете гулять по городу или будете ждать других троих родственников?

Близнецы обернулись в сторону Главной улицы, по которой только что пришли и откуда вскоре должен был появиться Рамзес Фараон. Призадумались.

Будь вместо него Аликрисса, их старая подруга, Джефи точно остались бы ждать. Но, к сожалению, она должна была явиться в город самой последней. Рамзеса же или Марса Гариина близнецы не знали и не могли знать, насколько с ними будет интересно. Не то вдруг один из них окажется занудой или, хуже того, нытиком, и не даст насладиться экскурсией? Испортить свой первый день в Джурналиде Джефи совсем не хотелось.

— А это обязательно, их ждать? — с плохо скрываемой надеждой спросил Деминик.

Деминика шаркнула носком ботинка по белой плите:

— Потому что если нет...

— То лучше сразу позвать дежурного, который вас поведет, — понимающе кивнула тетя Неприсна.

Но звать никого не пришлось. Дежурный, долговязый паренек лет семнадцати, уже бодро шагал в их сторону.

— Тантеним! — сходу поздоровался он, и встал рядом. Подбородок вздернут, руки по швам, солдат в ожидании приказа. Из-за тети Неприсны, что-ли? Перед высокопоставленными личностями люди часто ведут себя странно.

— Только двое? — спросил дежурный, когда тетя Неприсна ответила ему на приветствие.

Он приложил все усилия, чтобы не пялиться на близнецов как на диковинных зверушек и изучил с деловым интересом. Как кипу важных бумаг, с которой ему предстояло разобраться.

Тетя Неприсна объяснила дежурному, что к чему. Парень энергично кивал на все и перекачивался с носка на пятку. Какие все-таки сегодня все взбудораженные.

— Значит тех, остальных, поведет кто-то другой, — вынес вердикт дежурный.

И достал из своей наплечной сумки два сложенных в гармошку листа. Протянул близнецам.

— Надеюсь, ни один из вас не страдает дальнозоркостью или топографическим кретинизмом, — сказал он. — Это здорово бы все осложнило, знаете ли.

Джефи развернули листки. Карты города. Очень подробные. И мелкомасштабные. Даже «не страдая дальнозоркостью» нужно было постараться, чтобы высмотреть хоть какие-то детали.

— Шагать по улице с огромной картой перед лицом очень неудобно, — пояснил дежурный. — А вообще, без карт вы будете учиться ориентироваться по городу ну очень и очень долго. Джурналид не огромный, но сложный. Заковыристый, я бы сказал. Вы и за год вряд ли сумеете запомнить все, что здесь есть да где. Хотя, вообще-то, город и за два дня можно обойти, вот что удивительно. Но в Джурналиде каждый камешек, каждая щель имеет свое предназначение. Поэтому бесцельно по нему бродить смысла нет никакого. Абсолютно. Тем более с такой скоростью.

Тетя Неприсна прервала тираду дежурного тихим покашливанием.

— Если что, я дома, — сказала она близнецам. — Оселв.

И не успели близнецы опомниться, как тетя пересекла площадь (с такой стремительной походкой ей очень не хватало длинного, развевающегося за спиной плаща), и отправилась по Главной улице в сторону Вечноледового озера.

Дежурный тоже ворон считать не стал. Назвавшись Кóльни Финфéтси, он все тем же пружинистым шагом двинулся в противоположном тете Неприсне направлении. Деминик с Деминикой засеменили следом за ним.

Чтобы обогнуть чудовищное строение в центре площади потребовалось не мало времени, и Финфетси решил не тратить его зазря. Небрежным жестом он указал на скалистое здание.

— Я, конечно, обязан сообщить, но, честно, удивлюсь, если вы сами не поняли, что это — Дворец дарения. Там правительство и все такое прочее.

— Что касается нашей экскурсии. Расскажу и покажу только ключевые места. Поверьте, вам и этого с головой хватит, — заверил он Джефи, успокаивающе вскидывая ладонь. — Даже много будет. Все-таки ни одно в стране дарическое место не похоже на Джурналид. Он особенный, и вообще, самый лучший в мире город. На все сто процентов. Хоть с крыши прыгай.

С обратной стороны площадь тоже выходила на улицу.

— Дублозани-фис весь город насквозь проходит, как этот, знаете, диаметр, — Финфетси прочертил в воздухе линию. — Там начинается, — он махнул в сторону Вечноледового озера, — а там заканчивается, — он указал прямо вперед. — Мы сейчас по ней пройдем до конца. Сходим в перелесок-у-стены, а потом уже... Короче, пройдемся по остальным, отмеченным местам. На карте, я имею ввиду.

Очень долго казалось, Главной улице нет конца. А у Финфетси аллергия на тишину. Ни на миг не сбиваясь с темпа, он перечислял близнецам городские правила:

— По крышам не лазить; к огненным статуям не прикасаться; белок не отлавливать; ветки с деревьев не обламывать; не мусорить; вблизи с Дворцом дарения безгратацию не использовать...

И еще много, много других, уже через секунду вылетевших у Джефи из головы.

— И одно из самых важных, — объявил Финфетси. — Все конфликты и перепалки строжайше запрещены!

На преодоление второй части Дублозани-фис ушло двадцать минут. Под конец россыпь домов стала гуще, обстановка вокруг поспокойнее, а сама улица начала понемногу сужаться. До тех пор, пока все трое не уперлись в тупик. Или не совсем тупик. В расщелине между двумя со стародавних времен заброшенными домами пролегалась лесенка. Крохотная, с протертыми плоть до дугообразных впадин во центру ступеньками. Финфетси протиснулся в эту расщелину. Джефи не отставали.

Вылезли они по ту сторону на вершину высокого травянистого склона. От его подножия и дальше простиралось дикое поле, обсыпанное мелкими синими цветами. А у самой городской стены рос и прекрасно просматривался с вершины участок леса. Просто на звание целого его размеров не хватало.

— Говорят, что это — кусок сказочного леса Райкрáль, — поведал Финфетси, щедро взмахивая рукой. — Поехали.

Вся легкость походки дежурного при спуске со склона испарилась. Он то и дело спотыкался и терял равновесие. Тихо ругался и тут же извинялся за это.

На горизонтальной поверхности Финфетси вздохнул ощутимо спокойнее. Над полем витал запах горьких трав. Спутанная пожухлая трава хватала за ноги. Когда они пересекли поле и вступили на опушку, дежурный сказал:

— Если день сегодня хороший, дорога к Звездному болоту будет открыта. А то иногда к нему бывает не продраться, знаете ли.

Перелесок был очень густым и очень зеленым. Солнечный свет, по каплям пробивавшийся сквозь листву и тот имел изумрудный оттенок. Деревья, переплетающиеся изогнутыми корнями, все как один были старыми, многовековыми, раскидистыми, с морщинистыми стволами, с которых слоями сходила разукрашенная мхами и лишаями кора. Воздух был душистым и влажноватым.

В перелеске не было птиц. Как и любой другой живности. Это близнецы распознали по глубокой тишине, в которой пребывал лес. Хотя насчет «живности», они может и поторопились. Впереди, в отдалении, в одном из немногих мест, где между деревьями проникало солнца больше, чем на несколько пятнышек, размером с ладонь, кто-то сидел.

— Это Аист, — ответил Финфетси на вопрос Деминика. — Это его прозвище, если что. Его еще называют Вечный династëр.

— Тот самый Аист? — уточнила Деминика. — Который не взрослеет?

— Слышали о нем, верно?

Династëр — слово, которым обозначают даридминов, не достигших совершеннолетия. Разумеется близнецы слышали о первом в истории человеке, который его так и не достиг.

— Когда Аисту было шестнадцать, — сказал Финфетси, — на берегу Звездного болота на него напала фитцекури́да-невидимка, которая, говорят, вылезла прямо из Мира воспоминаний, и ранила Аиста своим жалом. Вообще, она, вроде как, целилась ему в сердце, но промахнулась и задела только слегка. С тех пор он перестал взрослеть. И потерял голос.

— Не удивлюсь, если он в курсе, что мы к нему идем, — поделился дежурный. — Считается, что ему известно почти о обо всем, что творится в Джурналиде. Да и что он в принципе очень, очень много чего знает. Я даже поговорку о нем такую забавную слышал. Что-то вроде: «Слишком мудр для юнца, слишком юн для мудреца».

Аист сидел на бревне у крохотного ручейка и склонялся над книгой. На траве рядом лежала еще небольшая стопка. На вид Аисту было шестнадцать, как и предполагалось. Нескладный и худой, почти на грани костлявости. Мелово-белое лицо с длинным острым носом обрамляли прямые, рыжие, как медь, волосы до плеч. В уголке рта Аист зажимал тонкую золотую палочку с бирюзовым камнем на конце.

Когда Джефи с дежурным приблизились, он распрямился и поднял на них глаза, темно-зеленые, как болотный ил. Под этим взглядом близнецы почувствовали себя очень странно. Подвешенно и невесомо. Как-будто присутствовали здесь и не здесь одновременно.

Аист разглядывал Джефи так, словно в жизни не видел ничего интереснее. Деминик с Деминикой и не заметили, что уставились на Аиста примерно с тем же выражением.

Было что-то в этом человеке...

Аист протянул Джефи руку. Пожимая ее, они заметили, что ноготь на его большом пальце черен, — не покрыт чем-то, а черный и переливающийся, как капля нефти, сам по себе, — и исчерчен неразборчивыми символами. Рукав его мешковатого белого свитера был заляпан травяными пятнами.

— Рад знакомству, — произнес Аист. Однако при этом даже рта не раскрыл. Его тихо шелестящий голос раздался прямо из бирюзового камня.

— Мы тоже, — отозвались близнецы.

Аист кивнул. Три раза. Все напоминало какой-то медленный, но очень важный ритуал. Ритуал знакомства. Интересно, такой вообще существует? Потому что если да, то Джефи не имели понятия, как ему следовать.

Аист вдруг отвлекся, глядя им куда-то за спину. Там Финфетси бродил среди деревьев и с недовольным видом тряс над головой зажатым в руке телефоном.

— Ты тут ничего не поймаешь, — оповестил его Аист. — Для этого нужно выйти на поле.

Дежурный вздрогнул и, поблагодарив, убежал, сказав, что скоро вернется.

Аист снова переключил внимание на близнецов.

— Джефи Ннэт, — произнес он. — Одно имя, но целых два ТаинРабалета.

— И все этому удивляются, — сказала Деминика.

— Я не удивлен, — возразил Аист, мягко одергивая свои рукава.— Но думаю, что это важно. Будто бы история повторяется, но не совсем. — Он обратил взгляд по ту сторону ручейка. — К тому же, пятеро душевных близнецов. Это тоже должно что-то значить.

— Как-как? — переспросил Деминик. — Душевных близнецов?

— Да, так вас можно называть, — сказал Аист. — Вас вместе с Рамзесом Фараоном, Марсом Гариином и Аликриссой Арргус.

— Получается, у нас есть название, — сказала Деминика. — Но откуда? Когда его успели придумать?

Аист чуть подался вперед.

— А вы любите задавать хорошие вопросы, да?

Близнецы пожали плечами, не совсем понимая о чем он. По их мнению, вопросы были самыми обыкновенными.

— Такое уже случалось, — огорошил их Аист после краткого молчания. — Только информации никакой об этом не сохранилось. Но я знаю чуть больше остальных. О дарении, о его законах. Об устройстве мира. — Аист улыбнулся. Улыбка вышла задорной, но чуть кривоватой из-за палочки, которую он зажимал в зубах. Похоже улыбаются люди с сигаретой во рту. — Даже это занятное название: «душевные близнецы» известно одному мне. В этом мире, по крайней мере, — прибавил он загадочно.

— Вы ведь шли к Звездному болоту, так? — поинтересовался Аист. — Мне кажется, это место может стать важным для вас.

— Почему? — спросил Деминик.

— Потому что, согласно одной из версий, там расположен вход в Мир воспоминаний, — объяснил Аист. Одной из правдивых версий. А вы — ТаинРабалеты. Кто ж может быть ближе к мировой памяти, чем ваша династия?

К ручейку возвратился запыхавшийся Финфетси.

— Вы закончили болтать? — спросил он торопливо. — Не то время уходит. А ходить еще долго.

— Закончили, — сказал Аист. — Осторожней у болота. Мало ли что. — И он многозначительно улыбнулся.

— Получается, мы сумеем туда сегодня попасть? — осведомился дежурный.

— В такой день — безусловно, — ответил Аист и вернулся к чтению.

Чтобы добраться до Звездного болота, пришлось углубиться в чащу, туда, где царил таинственный полумрак, а растительность приобретала необычные формы. Приблизиться почти вплотную к городской стене.

Насколько Деминик с Деминикой могли сказать, на обычное болото Звездное не походило нисколечко. Ни гнилого запаха, ни тучи мошкары, и с трясиной ничего общего. Просто озерцо с темной водой и кочующими по ее поверхности мшистыми островками. Берег болота укрывал толстый ковер из сухих листьев. Короче, не понятно, почему болото, но вот по какой причине Звездное — совершенно очевидно.

В зеленоватой воде без дна и ряби мерцали, вспыхивая и затухая, тысячи крохотных белых огоньков. Как мириады затонувших звезд. Выглядело это завораживающе. Очень хотелось подойти и опустить в глубь воды руку. Однако Финфетси не дал.

— К Звездному болоту запрещается подходить близко. Из-за того, что случилось с Аистом, — сказал дежурный. — Можно только издалека любоваться.

Возвращались от болота Джефи малость разочарованными. Не то чтобы они ожидали, что перед ними вот так возьмет и раскроется проход в Мир воспоминаний. Но все-таки хотелось чего-то более особенного, чем просто красивое природное явление. Хотя, может быть, если б они рассмотрели все поближе...

Аиста у ручейка уже не было. Но почему-то остались его книги. Дежурный, и с ним близнецы, увеличили скорость продирания через заросли перелеска. Бодрым маршем преодолели поле. Вскарабкались по склону, едва не сдувшись поднявшимся ветром.

— Теперь вы будете отслеживать все наши передвижения по картам, — сказал Финфетси, когда близнецы вылезли их расщелины между домами.

Только встав обеими ногами на мощеную плитками Дублозани-фис, Финфетси соизволил передохнуть. Джефи сделали несколько больших глотков воздуха, худо-бедно выровняли дыхание и развернули свои карты. Уткнулись в пересечения линий, знаков и названий. С умным видом повертели карты в руках. Ничего не поняли. Вопросительно воззрились на Финфетси.

Дежурный свернул к левому (а по картам, правому) ряду домов и исчез в одном из переулков. Близнецы засеменили по его пятам, страшась упустить проводника из виду.

С сего момента о широких дорогах можно было забыть. Большая часть улиц Джурналида были вдвое у́же Главной. Бок о бок по ним могло пройти не более четырех человек. А по некоторым — трех или двух. Архитектура города точно не предусматривала разъезды по нему на автомобилях. Иногда попадались улицы, перекрытые поверху сводчатым потолком. Что-то вроде коридоров под открытым небом.

— Вот, — сказал Финфетси, когда вывел Джефи к подножию круглой башни из желтого кирпича. Она была почти такой же высокой, как Дворец дарения. — Это Колокольная башня. Там наверху сидит смотритель и бьет в колокол в чрезвычайных ситуациях. Кстати, на башню забираться правилами тоже запрещено. Смотрителя нельзя отвлекать. Хотя, если по честному, он там не особо и занят. На моей памяти, колокол вообще ни разу не звонил.

— А это Игровая площадь.

Она была овальной формы, засыпана песком и окружена пустыми зданиями с незастекленными окнами. И чтобы ее достичь, близнецам с дежурным пришлось пересечь вдоль всю правую половину города. Если судить по карте, от этой площади до Вечноледового озера было рукой подать, и ему единственному площадь уступала по размерам, и по меркам Джурналида занимала огромное пространство. Одну десятую города уж точно.

Дежурный зацокал языком:

— Сказано же: не оставляйте песок. Он загрязняется.

С помощью поверазуменции Финфетси сдул весь песок в канавки, вырытые по краям площади.

— Здесь, на Игровой площади, можно заниматься, ну, чем угодно, — рассказал он близнецам. — Игры, танцы, дуэли... Что хочешь. Главное, не мешать другу другу.

Финфетси вел близнецов по кругу. Совершив воображаемую дугу, на чьей траектории встретили Колокольню башню и Игровую площадь, они вышли на самое начало Дублозани-фис. Перешли дорогу и ринулись покорять вторую половину.

Дежурный то и дело показывал на какое-нибудь здание и говорил, чем там торгуют. Ни у одного магазина не было названия, ни даже малейшего указания на то, о чем Финфетси извещал.

— Торговые точки есть только на левой половине города, — сказал он. — Вы, давайте, запоминайте где что. Сверяйтесь с картой.

Сверяться с каждой минутой становилось все труднее. От цветных черточек и знаков рябило в глазах.

— Перед вами лучшая поедальня во всем Джурналиде, — сказал Финфетси.

Они притормозили перед скрученным подковой, полуподвальным зданием. Над его роскошной дубой дверью висела не менее помпезная вывеска. На которой трижды значилось: «Фальшивый палач».

— У них нет никакого меню. По-моему, тут готовят вообще все на свете. Никто не проверял, конечно. Но поесть-попить вы тут точно сможете.

Наконец, Финфетси сообщил, что им осталось посетить последнее, но очень важное место — Дымный дом.

Мнимый круг, по которому все трое следовали замкнулся, когда они шагнули через завесу полупрозрачного тумана. В место, отрезанное от остального города и выглядящее, как отдельный мирок.

Старый заросший сад заполнял серебристый дым. Он медленно плыл над землей, местами завихряясь и заползая в кроны деревьев, окружающих территорию. В центре сада стоял дом. Пятиэтажный, выложенный из неровного камня. Во всем фасаде не было ни одного одинакового окна, а на крыше красовалось не менее трех десятков флюгеров. Одну из стен подпирала огненная статуя в виде двухголового, треххвостого, четырехкрылого дракона.

Входной двери у Дымного дома не было и прямоугольник в низу стены зиял чернотой. Та заглотила гостей, но рассеялась сразу же, как они переступили порог. Сверхъестественный хаос вновь обступил Джефи. Если бы Джурналид не был городом, а был зданием, то именно Дымным домом.

Домом с бесконечными путанными коридорами, полными барахла, мешающего передвигаться; чередой дверей и комнат, самого разного предназначения; лестницами, косыми, прямыми и винтовыми; с такими же разными, как и окна, стенами: где-то — сложенными из кирпичей, где-то — обитыми деревянными панелями и бархатом, где-то — обклееными потрепанными обоями; с пробивающимися прямо из стен серебряными веточками, на которых вместо листьев на колыхались красные и синие язычки пламени, и которые служили главным освещением; и, наконец, снующими между всем этим династëрами.

И каждый из тех, что бы не нес, с кем бы ни спорил и над чем бы не смеялся, не забывал закрыть за собой дверь. Джефи не встречалось вообще ни одной распахнутой. Финфетси сказал, что в Дымном доме тоже действуют правила, и это одно из них: держать двери в комнаты всегда закрытыми.

Никогда еще Джефи не доводилось подниматься так долго всего лишь на третий этаж. Финфетси толкнул дверь, чтобы показать самую большую комнату в Дымном доме. На косяке была выцарапана надпись: «Лови мгновение — и ты станешь новым чудом». Подпись: «Сказочница».

Внутри, в комнате, размером почти с половину этажа, перед близнецами предстала забавная картина. Какой-то парень висел вниз головой, зацепившись коленями за висящую в воздухе перекладину. В руках он сжимал апельсин, с которого сдирал кожуру. А в зубах зажимал какой-то белый брусок, который, судя по выражению на красном от прилившей крови лице, был отвратителен на вкус.

Рядом опирался о стол другой парень. Низкорослый, с квадратным лицом и весьма колоритным внешним видом. Коротко стриженные волосы были ядовито-зелеными, а шею опоясывала темная лента цвета венозной крови.

Парень весело ухмылялся (зубы у него тоже были зелеными) и отсчитывал вслух секунды:

— Сорок пять, сорок шесть, сорок семь... Минута на исходе, Фри́дери!

Наконец висящий на перекладине дочистил фрукт и отбросил на ближащий пуф к другим четырем.

— Пятьдесят три! — громогласно объявил зеленоволосый и, под аплодисменты зрителей, чемпион спрыгнул на пол.

Сплюнув то, что оказалось куском мыла, он схватил со стола стакан воды и выпил залпом. Зеленоволосый разразился хрипловатым смехом. Чемпион, прекратил морщиться и улыбнулся во все тридцать два зуба, белых, как фарфоровый унитаз, и попытался пригладить шапку русых волос.

Тут зеленоволосый обнаружил вошедших. Распахнув рот, он издал многозначительное: «О!» и, отлепившись от столешницы, в миг оказался перед Джефи. Перекрестив руки, он протянул их обоим одновременно, и представился:

— Бес Бу́дмас.

— Бес Будмас, который не умеет вести себя прилично, — заметила одна из девушек, собравшихся у окна.

— Да ладно, — беззаботно отозвался Бес, энергично потрясая близнецов за руки. — Они же уже в Дымном доме. Значит «экскурсия» закончилась и можно знакомиться. А все другие и прочие где? Мы слышали о двух ТаинРабалетах и троих их родственничках.

— Они должны были проснуться позже нас, — сказала Деминика.

— Поэтому идут отдельно, — сказал Деминик.

Мимо близнецов в комнату протиснулся мальчик. Он был возраста Джефи, с очень бледным лицом и лезущей в глаза черной челкой. Он шел, уткнувшись в тетрадь со схемами, но в момент протискивания оторвал от нее взгляд и встал как вкопанный, сфокусировав его на Джефи.

— Это вы — ТаинРабалеты? — осторожно поинтересовался он.

Глаза у мальчишки были настолько же угольно-черные, как и волосы.

— Мы, — кивнули близнецы.

— А ты, случайно, не Артéвис Де'моргáна? — вдруг спросил Финфетси. — Вы ведь со Стáрхо Фолинлáвом из одной семьи?

— Да. А что он опять сделал? — насторожился Артевис, мгновенно помрачнев. — Впрочем, можешь не отвечать. Я помню, он говорил, что собирается вытравить всех дежурных. Это его идиотский план. Замучить их своими шуточками, чтобы все стали бояться брать дежурства. — Артевис насмешливо фыркнул. — Как обычно, думает, что делает что-то крутое.

— Но Стархо реально крутой, — сказал белозубый Фридери, отправляя в рот дольку апельсина. — Каждый с этим согласится.

Артевис глянул на него с эдакой смесью жалости и насмешки. Будто сочувствовал его вселенской наивности.

— Это потому, что все эти «каждые» не из нашей семьи, — заметил Артевис. — Зато каждый из двадцать первой февральской согласится, что Стархо совсем не подарочек. Поверь, мы его только из большой любви еще не придушили.

Деминика с Демиником прыснули. Артевис покосился на них и отчего-то покраснел.

— Ну, можешь передать Фолинлаву, что план его и вправду идиотсткий, — сказал Финфетси. — И ни за что не сработает. Два фига и мешок дерьма, если он думает, что сможет меня отвадить от дежурств.

— Ну, осмотрелись, — хлопнул он в ладоши, переключаясь на дела насущные, — можно и обратно топать.

В коридоре им встретилось существо. Ростом оно доходило до середины человеческой голени и было похоже на тучку. Круглые туловище и голову, и коротенькие ручки и ножки покрывала серая, похожая на овчиную, шерсть.

— Кто это? — Джефи с интересом уставились на забавного зверька.

— А, — махнул рукой Финфетси. — Ничего особенного. Просто пыльник. Безобидный совсем. Их полно по всему городу. Ходят-бродят, питаются пылью.

— Пылью?

Словно в ответ на вопрос, зверек неуклюже наклонился, вытянул передние лапки с маленькими прямыми, как у медведя, коготками и начал водить ладошками по полу. Затем выпрямился и стал тереть лапками друг о дружку. Потом поднял их как можно повыше и продемонстрировал скатанный валик пыли.

— Да, еще они довольно смышленые. Немного, да понимают человеческую речь. Если не слишком заняты едой.

Зверек сунул пыльный комочек в рот и вразвалочку побрел мимо по своим делам.

— Вы это, если вдруг ключи или любую другую мелочь потеряете, пыльники вполне могут помочь найти.

Джефи покинули Дымный дом и вернулись на Главную улицу, думая, что вполне могли сейчас разминуться с Рамзесом Фараоном или кем-то еще из их «душевных близнецов».

— Мы сейчас домой, да? — спросил дежурного Деминик.

— По закону, новоявленный династëр должен вернуться домой не более, чем через сутки с момента появления Чертогова ореола, — отчеканил Финфетси. — Чтобы родители не волновались.

— Наши не будут волноваться, — едва слышно пробормотала Деминика.

— А на следующий день, — продолжал Финфетси, — ему нужно вернуться в Джурналид для знакомства с семьей. Короче говоря, первые три дня — это настоящее приключение, — заметил он.

— А нам разве не нужно к лифту? — спросила Деминика, потому что Финфетси к будке, стоящей ровно напротив, на другой стороне улицы.

— Зачем? Берете яблоко с калфессией, спускаетесь в подземелья... Ну и так далее. Вы разве не знали? Путь в одну сторону всегда отличается от пути в обратную. Так все сверхъестественные дороги устроены.

В будке все стены, от пола до потолка были занавешены полками. На них рядами стояли такие же коробки, какие Джефи получили из автомата в «Красном чемодане».

— Ваш город? — спросил Финфетси, встав напротив щита с кнопками.

— ФорсетиДелос.

Финфетси выбил клавишами название и добавил цифру «два». Две коробки чуть выдвинулись вперед на своих местах.

— Забирайте, — сказал Финфетси.

Коробки были слишком высоко, и близнецы, впервые в своей жизни, использовали поверазуменцию. Они не почувствовали, как эфемерные слезы заструились по щекам, но было и так понятно, что дарение действует. Коробки послушно слетели со своих мест и опустились к ним в руки.

— Ну что ж, — произнес Финфетси. — С этим вы знаете что делать. Куда идти тоже знаете. А у меня еще два часа дежурства. Может, успею поймать Фолинлава. До встречи.

И все такой же бодрый, как будто не обошел недавно целый город пешком, Финфетси удалился.

Джефи стойкостью дежурного похвастаться не могли. Они страшно устали от «экскурсии» и всех новых впечатлений.

Откусив от яблок и запив калфессией, близнецы зажмурили глаза. Ощутили, как свежий воздух сменяется на липковатый и промозглый.

Они ожидали, что переместятся прямиком в пятое подземелье и пойдут в обратном направлении. Но открыв глаза, увидели перед собой красный занавес с эмблемой расколотого дуба. Первое подземелье.

— Смотри! Табличка! — воскликнула Деминика.

Приветственная надпись исказилась. Стала выглядеть так, будто ее отразили в зеркале. Каждая буква перевернулась, и ничего нельзя было разобрать.

Как в прошлый раз, Джефи прошли подземелья от первого до последнего. С точки зрения логики, это было странно: идти вперед, но при этом назад. Но, если подумать, дарение все-таки.

За белым занавесом не было ничего. Сплошная тьма. Не имея понятия, что теперь делать, Джефи по чистому наитию сделали несколько шагов, потом еще, чуть увереннее, так как заслышали далекий шум улицы. Через время проступили и ее очертания. Джефи не останавливались до тех пор, пока улица современного города, полная машин, проводов, рекламных щитов и неоновых вывесок, не объяла со всех сторон.

— И что вы о них скажете?

Поздно вечером, у тети Неприсны дома, близнецы делились с ней деталями экскурсии и не только. Тетя Неприсна интересовалась их мнением о том и другом. Как в этот раз, об их новообретенных, душевных, близнецах.

— Ээм...

— Ничего особенного, наверное...

— Но одна из них...

— Та, которая пришла самой последней...

— Это Аликрисса Арргус.

— Мы с ней учились в одном классе.

— Раньше, два года назад.

— Значит, ваша одноклассница, — произнесла тетя Неприсна. — Рыжая? — вспомнила она. — С очень длинными волосами.

— Сейчас они еще длинее.

— И теперь Аликрисса носит очки.

— Но больше, вроде, она ничем не изменилась.

— Да. На самом деле мы так обрадовались, что хоть с кем-то из этих троих знакомы.

— В такой странной ситуации, и на том спасибо, — отметила тетя Неприсна.

Оперевшись локтями о столешницу, она уложила подбородок на сложенные в замок руки. Взгляд из-под полуприкрытых век заблуждал по комнате. Светлый мотылек с треском атаковал лампочку единственного горящего бра. Близнецы мелкими глотками отпивали яблочный сок из стаканов.

— А мальчиков вы никогда прежде не встречали, — скорее утверждала, чем спрашивала тетя Неприсна.

— Нет.

— Точно нет.

— Первый... — сказала Деминика. — Его зовут Рамзес Фараон, представляешь? Он высокий и был в такой одежде, как будто заявился прямо с офиса. Или с официального приема.

— А другой, беловолосый, — сказал Деминик, — Марс Гариин, он наоборот, не очень высокий, но выглядит как спортсмен.

— Если бы мы их когда-нибудь видели, то запомнили бы, — уверенно заключила Деминика.

В школу близнецы следующим утром так не вернулись. Их «приключение», как назвал это Финфетси, еще не кончилось.

Тетя Неприсна — очень ранняя птица, — давно была в Джурналиде. Наспех позавтракав, Джефи поторопились туда же. Все было как в Кипарисов день. «Красный чемодан», две коробки из автомата, подземелья, лестница, решетчатая дверь, которой близнецы, немного помявшись, велели: «Открывайся!», проход под Вечноледовым озером, лифт и, наконец-то, сам Джурналид.

На выходе из будки, близнецы нос к носу столкнулись с Аликриссой. В этот раз подоспев в город раньше всех, она маялась возле лифта, пялясь в небо и накручивая огненные пряди на все десять пальцев, не горя, по всей видимости, желанием идти на встречу с семьей в одиночку.

— Привет, — прозвучало хором и, не зная что добавить, все трое заулыбались, как последние идиоты.

Когда-то дружили, долго не виделись, встретились на днях при странноватых обстоятельствах, не успели и словом обмолвиться, а сейчас стояли здесь: самые обсуждаемые личности в городе.

Вот с чего, спрашивается, им следует начинать разговор? Как дела, как живешь, где живешь... Так ничего и не придумав, они просто двинулись вперед по улице. Где внезапно поравнялись с Рамзесом, который, заметив их, решил сбавить темп.

Тут близнецы поняли, что ошиблись. Аликрисса вовсе не боялась идти одна, — ведь вот же он, Рамзес, не успевший отойти далеко, значит, с ней встретившийся, и с которым волне можно было пойти на пару, — Аликрисса ждала их, близнецов. И Джефи от этого стало вдруг так приятно, и одновременно с этим накатила такая волна облегчения, по поводу того, что они собирались поступить точно так же, и что со своей стороны им не нужно было стыдиться своего эгоизма, что вот, она, Аликрисса, о старых друзьях подумала, а Джефи позабыли о всех и вся... Короче, настроение поднялось выше некуда.

Марс Гариин шел быстрым шагом, сунув руки в брюки, глядя в пол, и чуть не врезался в собравшуюся компанию. Теперь все были в сборе, и все окружающие теперь глазели. Можно подумать, над ребятами вывесился плакат с указующей на них стрелкой и словами: «Редкие экземпляры. Спешите смотреть!».

— А нас, погляжу, прямо магнитом друг к друг притягивает, — заметил Рамзес, бросая в ответ любопытным взглядам прохожих свои, скептические.

Он первым тронулся с места.

— А тебя это не устраивает? — спросил Деминик, вместе с остальными подстраиваясь под длинноногого Рамзеса.

Рамзес только неопределенно повел плечом и ничего не ответил. Аликрисса громко фыркнула. Марс молчал, поглядывая на них исподлобья, как ощетинившийся еж или побитый щенок. Хотя кто смог бы такого побить, это еще вопрос.

— Будем знакомиться? — спросила Деминика не очень уверенно.

Трудно было сказать, осталась ли в этом нужда. Аликрисса выразила это вслух:

— Зачем? Я уже знаю как их зовут, — она кивнула на Марса с Рамзесом. — А вас — тем более, — сказала она близнецам.

В ответ на вопросительное выражение Рамзеса, Деминик пояснил:

— Мы бывшие одноклассники.

Марс по прежнему в разговоре не участвовал. И вообще, кажется, чувствовал себя не своей тарелке.

— Мы идем, идем, идем, — под нос себе напела Аликрисса. — А куда? — спросила она уже громче.

— На Эвдемтáйскую площадь, — ответил Рамзес даже не повернув голову, как будто иначе мог сбиться с пути.

— Дворцовая площадь что, так называется? — удивился Деминик.

— Нас там встретят, или нам придется искать дорогу самим? — внезапно подал голос Марс. Звучал он почему-то тоскливо.

Что с ним такое, интересно? На итоговом экзамене люди и то повеселее бывают. А тут, извините, Джурналид. Лучший на свете город даридминов. Двенадцать с лишним лет ждать, пока тут окажешься, получишь гражданство, а потом ходить как в воду окунутый... Странно, как ни крути. Или Марс, может, совсем не предвкушал этого дня? Вон, Рамзес тоже особой радостью не пышет. Как на деловую встречу явился. Внешний вид и поведение соответствующие.

И откуда они оба такие взялись?

Впрочем, и Аликрисса никаких восторгов не выказывала. На первый взгляд. Однако близнецы ее знали. На самом деле она хоть сию минуту была готова каждый городской закоулок облазить, под каждый камешек засунуться, и то не факт, что сие утолило бы ее любопытство. Близнецы что угодно могли дать на отсечение, что Аликрисса до опупения радуется с того, где сейчас находится. Но такой она человек, чем сильнее что-то испытывает, тем меньше это показывает.

Но если так размышлять, то и Марс с Рамзесом могут быть такими же. Кому известно, что творится в их головах?

Рамзес, к примеру, как ни старался держать нос прямо по курсу, нет-нет да и выхватывал светло-зелеными, чуть не по-кошачьи светящимися на фоне смуглоты глазами фрагменты городской суеты и проглатывал их, быстро и алчно, как вор-клептоман, надеясь, что никто не заметит его несдержанности.

А Марс дышал и дышал джурналидовским воздухом, как недавний утопающий, которого вытащили на берег, и терзающая его непонятная тревога потихонечку, потихонечку отступала. Это было ясно по насупленному выражению, черточка за черточкой стиравшееся с его лица. И по походке, приобретшей пружинистость и легкость.

Пока все припоминали, сообщал ли им кто о провожатом, или и им в правду придется обходиться своими силами, вгрызаясь в карты, белые плиты площади уже оказались у них под ногами.

И, слава богу, их душевную компанию здесь встретили.

Это был низенький старичок с лысой макушкой, но чрезвычайно густыми седыми усами, под которыми исчезал рот. Усы эти отчаянно блестели, щедро присыпанные серебряной пудрой. В руке старичок держал огромную, в половину себя размером, ковровую сумку. Радушно улыбаясь, он представился как Фазерврáг Фи́крет и потряс каждого за руку, заодно уточнив, правильно ли запомнил их имена.

— Вот и настало время, — сказал Фикрет, — проводить вас в наш Семейный дом. Надеюсь, вы уже попривыкли к этим улицам и сможете запомнить еще одну дорогу. Дом девятой сентябрьской семьи не так далеко. На улице «Будущих Звезд».

Кустистые брови Фикрета жили своей жизнью, пока их обладатель говорил, выделывая невообразимые фентеля.

— Как я помню, в нашем роду, уже давненько не было ТаинВикиторов, —обратился Фикрет к Рамзесу. — Я говорю в нашем, потому я грозный твоего грозного. А род наш Э́ты.

— А что касаемо ТаинРабалетов... — продолжал Фикрет. — Тех во всем мире то много лет уже не встречалось. Вы как, — повернулся он к близнецам, — уже опробовали свой светильандем?

Деминика замотала головой.

— Мы отложили на потом, — сказал Деминик.

— Вот и хорошо, — произнес Фикрет. — У нас для вас есть кое-что по этому поводу. Но это потом. Потом, потом...

Семейный дом оказался просто домом. Но большим. Что логично. Каменная кладка его была черной, а все прочее, такое как оконные рамы или черепица на крыше, да и всякая там отделка, были не абы какими, а позолоченными. Смотрелось необычно. Близнецы уже видели парочку подобных домов во время вчерашней «экскурсии». Только не имели понятия, каким семьям они принадлежат.

Если говорить о семьях, то у каждого даридмина их две. Первая — та, в которой он родился и связан с ее членами кровными узами. Вторая появляется после двенадцати лет, и все, кто в нее входят, приходятся ему душевными родственниками.

Даридминовую семью определяет Кипарисов день и то, на какое число он выпал. Пришелся он на двадцать второе апреля — значит ты из двадцать второй апрельской семьи. Тринадцатого июля — из тринадцатой июльской. И так далее.

Всего таким образом насчитывалось триста шестьдесят шесть семей. Чьи триста шестьдесят шесть домов были разбросаны по всему Джурналиду.

Сегодня Джефи, Марсу, Рамзесу и Аликриссе предстояло знакомство со своей, девятой сентябрьской семьей.

Фикрет повернул круглую ручку из красного стекла и толкнул дверь.

— Замков нет, — сообщил он. — От своих запираться смысла нет, а чужие без приглашения все равно войти не могут. «Как вампиры» — подумалось Джефи.

Изнутри Семейный дом был гораздо обыкновеннее, чем снаружи. Комнаты, мебель в комнатах, коридоры между комнатами. Все как у всех, все как везде. Только запах непривычный, что-то вроде холодного дерева. И по потолку сплошь пролегала лепнина, изображающая сцены из древних легенд.

— В семье у нас двадцать два человека, — рассказывал Фикрет, вытирая обувь о коврик перед дверью и туда стряхивая невидимую пыль с сумки. — Количество среднее, не большое, не маленькое. Сегодня все-все собраться не сумели. У некоторых дела неотложные. Но ваши грозные, разумеется, тут. Но прежде, чем мы с ними встретимся, нужно сделать одно очень важно дело. Записать вас! — объявил Фикрет, значительно вскинув вверх указательный палец.

Он привел их в пыльный чулан в самом конце прихожей и снял с полки большой рулон бархата. Положил его на пол и немного раскатал. Синее полотно заполняли одиннадцать вертикальных рядов из имен, вышитых золотыми нитями. Родословные.

— Эсы, Эны, Эры, Эды, Эбы, Эты, Эвы, Эзы, Эпы, Эмы и Элы, — перечислил Фикрет.

Тайна определения родословных целиком сосредотачивалась в руках Низшего форта. К ней допускались всего несколько посвященных, личности которых скрывались не менее тщательно. В каких-то там особых инстанциях Низший форт ворочался, недоступных общественности.

Золотыми нитями из своего эркария, Фикрет добавил на полотно новые имена. Близнецов в род Эсов, Аликриссу — в род Эмов, приписал к Этам Рамзеса и к Эбам — Марса.

Ан-дóи — так следовало обращаться к старшим членам семьи. В том числе к грозным. Óзулонн — вот как было бы правильнее называть того, кто приходился тебе чем-то вроде третьего родителя. Того, кто предшествует тебе в роду и несет за тебя в мире дарения ответственность. Полушутливое же прозвание «грозный» вошло в обиход из-за созвучия со словом «óзлон» — грозный, суровый, строгий.

Грозной Марса оказалась та самая Мирта Фекил из шестого подземелья. По ее собственным словам, она сама была от этого в абсолютнейшем шоке, как и в полнейшем восторге. Э́мидей Натрóн предпринял попытку отсудить ее пыл, объясняя, что это не только повод для радости, но и тяжелая ноша для кого-то молодого и неопытного. Но Мирта была на седьмом небе от счастья и его не слушала.

Натрон был грозным Рамзеса, а по совместительству — главой Дворца дарения, следующим после тети Неприсны. Из-за этого Аликрисса назвала Джефи с Рамзесом везунчиками. Ан-дои Натрон был высоким человеком с совершенно, будто отшлифованным, прямым носом и еще более прямой осанкой. Он как никто другой подходил Рамзесу в грозные. Одетый с иголочки. Без единой складочки на идеально сидящей одежде. С гладко зачесанными назад волосами. В нем все до того было чин по чину, что даже тетя Неприсна (тетя Неприсна!) ехидничала по этому поводу.

Лишь одна вещь выбивалась из безупречного образа. Левая рука Натрона, обтянутая черной перчаткой, покоилась на перекинутом через плечо кожаном ремне. Эта рука была недееспособной.

В грозные Аликриссе предназначился Лавд. Все обращались к нему только так, по фамилии. Имя вслух вообше не называлось.

Лицо у Лавда было бледным, местами покрытым тонкими шрамами. Печальные, водянистового цвета глаза не очень вязались с квадратным волевым подбородком. Жесткие, соломенного цвета волосы, были заплетены в косу, обхваченную несколькими широкими железными кольцами. Лавд был несметником — воином и блюстителем порядка в одном лице.

Помимо них была еще пятнадцатилетняя Гиáна Корсáр. Темнокожая девушка с буйной, взрывоподобной шевелюрой, в которой легко было проносить сигареты туда, куда проносить нельзя, и еще много чего другого. Гиана носила на голове бандану с принтом разбитых сердец и горящей надписью «Сиолáмокит óботе станóр» («Танцуй не помня о боли»). Собирала коллекцию высушенных хвостов скорпионов, которых сама же и отлавливала. И копила на дом на колесах.

Примерно того же возраста Алоис Гебрáл, собирающий русые волосы в «хвост» на затылке, не сбривающий прозрачную ранневозрастную шетину с подбородка и скромно прячущий выразительную мускулатуру под черной кожанкой.

Хина Софес, милая женщина с тихим голоском и хрупкими плечиками; грозная Гианы. Тиги́мру Пóдуск, грозный Алоиса, уже пятый год живущий за границей; один из тех, кого близнецы сегодня не увидели. Таких как Гвин Лорéль, Фи́туди Нуддергрóлим, Бариóн Эфелéвер...

Зато Фикрет привел их к бабушке Балии — самой старшей в девятой сентябрьской семье и грозной тети Неприсны. Она жила через несколько улиц, в некотором уединении от прочих домов. И понятно почему.

— Она живет в домике на дереве? — с веселым удивлением спросила Аликрисса.

И правда, где такое видано, чтобы почтенные старушки устраивали жилища среди толстых ветвей раскидистых дубов? А так же правда, что Джефи и сами не отказались бы в таком жить.

К крыльцу гости поднялись по вбитым в ствол деревянным ступенькам. Снаружи домик с зелеными ставнями был размером с комнатку. Но за приветливо распахнутой дверью легко было узреть очевидное: площадью изнутри он был больше в три раза.

Пожалуй, это был самый уютное жилье, в котором Джефи когда-либо бывали. Мебель сплошь деревянная, округлых форм, на окошках — легкие занавески, а главное, вязаные вещи. Много вязаных вещей. От ковриков и подставок под вазы до обшивок кресел.

И все насквозь пропитано ароматом чая.

Обитался здесь человек, как никто другой подходящий под такую обстановку. Бабушка Балия. На вид столь же воздушная, как и окружавшие ее облачка.

На кухне, куда пригласили гостей, внушительное место занимал резной буфет, целиком забитый чаями и травами. Ребят усадили за стол, накрытый сиреневой в белый мелкий крадратик, (к удивлению, не вязаной), скатертью. В центре стояла хрустальная вазочка, да краев полная миндалем в медовой карамели. Чай разливался в чашки из оксéнгунского фарфора. Сервиз из такого можно было найти у каждой второй бабушки страны.

Джефи отхлебнули из своих чашек и мир их перевернулся. Они осознали, что все, что пили до этого в своей жизни было в лучшем случае безвкусной жижей, а в худшем... Нет. Лишь эта темная как древесная смола жидкость с душистым ароматом и улегшимися на дне черными листиками и бусинами красных сушеных ягод, имела право называться чаем.

На лицах Марса, Рамзеса и Аликриссы читалось то же озарение.

— Вы — дакон по чаю? — спросил пораженный Рамзес.

Быть даконом в каком-то деле, значило быть в нем мастером. А по части чая бабушка Балия определенно была знатоком.

— По травам, мой золотой, — ответствовала она. — Но это, впрочем, одно и тоже.

Перед близнецами лежали: «соглядатай» — керамическая фигурка, которую держат на подоконнике, плоским большеглазым лицом наружу; окарина из тазобедренного сустава небесного оленя; колокольчик с креплением для веревки, но без веревки; круглый каменный медальон с танцем пчел на аверсе и семью скрещенными мечами на реверсе; гнутая оправа для очков; значок волейбольной команды «Нэкомата»; золотое кольцо без камней и надписей; пепельница в форме рыбы и веточка с серебряным напылением.

Плюсом прилагалась записка: «Для ТаинРабалетов», чуть пониже: «Это подарок», и подпись к ней: «Сказочница».

— Мы нашли это утром, — сказал Фикрет. — В гостиной, под окном.

— Что еще за Сказочница? — спросил Марс.

— Некто, на протяжении последних десятков лет оставляющий повсюду свои маленькие послания, — ответил Фикрет. — Вы очень часто будете на них натыкаться. Неизвестно, что это за сущность и откуда взялась. Эту тайну нельзя разгадать. На что недвусмысленно намекнул Аист, еще давным-давно.

— Только вот до этого она ни к кому не обращалась лично, — заметила Мирта Фекил, вертя в руке «соглядатая». — И никогда не оставляла после себя ничего, кроме слов.

Династисгрисль ТаинРабалет — самая странная и непредсказуемая династия из всех пяти. И Джефи оттого вдвое сильнее хотелось начать прощупывать свой светильандем. Неплохо было бы, конечно, и пообщаться со своими «близнецами». Расспросить о жизни Аликриссу, узнать поближе Марса с Рамзесом. Но терпения у Джефи не осталось. Больше ни капли. Поэтому они заперлись в одной комнат на втором этаже, расселись на полу, окружили себя подарками Сказочницы и принялись за дело.

Они сходу выяснили, что, чтобы использовать светильандем требуется наложить на предмет взгляд. И что ракурс, с которого приходится наблюдать за происходящим в воспоминании всегда случаен.

Большинство предметов наводняли будничные воспоминания. Городская рутина.

Светловолосый мальчик, весь в ссадинах, какие бывают у чересур активных детей, подкидывает большого, шипастого красного жука, в сумку к щуплой бледногубой девочке. В стороне посмеиваются его дружки.

— Слушай, Лéстидор, где ты нашел этого жучару? — спрашивает светловолосого мальчика один из них. — Никогда похожих не видел.

Трое женщин, одна толще другой, прогуливаются и беседуют: «...говорит, что его пасынок, — рассказывает одна из них, — сверхъестественной красоты мальчик! Но болен очень. Из дому совсем не выходит...».

Но попадались и гораздо более интересные и значимые.

Одно из таких нашлось в медальоне. И это было не просто воспоминание, а настоящее сокровище.

Наблюдали Джефи с плато на вершине голого покатистого холма. Кругом простиралась каменистая равнина, посреди которой зубатилась скалистыми отлогами одинокая гора.

На самом краю плато, чуть сбоку от поля зрения Джефи, стоял юноша, чьи длинные светлые волосы и темное одеяние трепались на сумасшедшем, воющем ветру. В первую секунду Джефи подумалось, что этот юноша — не совсем человек. Лицо его для этого было чересчур совершенным. Близнецы никогда не видели и представить себе не могли людей, обладающих до такой степени идеальными чертами, симметричными, лишенными недостатков. Но это было мелочью в сравнении с тем, что исходило от юноши. Этими странными, невидимыми... волнами, которые вызывали в душе подъем необъяснимого, беспредельного восхищения по отношению к нему.

Как человек, будучи лишь бестелесным фрагментом воспоминания, мог и оказывал сверхъестественное влияние на реальных, живых, отделенных от него непроницаемой призмой времен близнецов, оставалось загадкой.

На Джефи накатил приступ головокружения. Их обращенный на юношу мысленный взор затуманился. Случилась внутренняя борьба. Когда близнецы с нею справились, аура великолепия, которая окружала юношу испарилась, исчезла, как по щелчку пальцев. Облик юноши остался прежним. Но не вызывал больше никакой сентиментальной, ничем не подкрепленной, бездумной зачарованности.

Что случилось, близнецы не поняли, но оправились от первого впечатления и заострили свое внимание на глазах неизвестного. Кристально-чистых, какой-то невинной, небесной голубизны, но со взглядом, устремленным вперед на гору, до того суровым и жестким, что дрожь пробирала до самых костей.

Кто этот юноша все же такой, хотелось бы знать?

Не сразу, но Джефи заметили кота. Кипарис сидел рядом и смотрел туда же, куда и юноша. Долгое, долгое время оба они стояли недвижимо, как статуи, пока, наконец, среди рева ветра не раздался глухой, как шорох опавшей листвы, голос юноши.

— Смелтуфáе дрó-Ки́парис, — произнес он.

Звучало это вроде бы на колдаберисе, но значение до близнецов не дошло.

Едва слова слетели у юноши с губ, Капарис сорвался с места. Расправив мохнатые крылья, он спикировал вниз с холма и помчался вперед с такой скоростью, какой позавидовал бы любой гепард, оставляя за собой след золотистых искр, разлетавшихся от когтей. Время от времени Кипарис снова расправлял крылья и совершал неимоверно огромные для такого маленького существа прыжки.

В считаные секунды кот достиг горы и коснулся лапами камней у ее основания. Чудовищный грохот заложил уши. Гора взорвалась, вся, целиком. Каменные осколки взлетели в воздух. Гигантское облако пыли скрыло Кипариса.

Появились новые участники события. Трое человек пришли откуда-то из-за пределов видимости и направились в сторону уничтоженной горы. По лицу голубоглазого юноши побежали дорожки желтых эфемереных слез. Он сдарировал перед собою облако искристого тумана, которое приблизительно повторяло очертания его тела, и шагнул в него. В следующий миг он очутился подле тех троих. Путь они продолжили вместе.

Пыль, которая поднялась после взрыва, не осела и накрыла землю неровным куполом. Достигнув его, юноша со своими спутниками не колеблясь вошли в него.

Внутри пыльного облака царил мрак, едва-едва перемежавшийся с рассеянными лучами солнца. Один из спутников юноши поверазуменцией разогнал вокруг себя и своих товарищей пыль. Их окружил небольшой ореол чистого воздуха.

Джефи не знали, что эти даридмины здесь делали и в чем их цель. И выяснить не смогли. Потому что как раз в этот момент началось невообразимое.

Под купол нагрянули люди. Один десяток, два, три... Они появлялись отовсюду. Завеса каменной пыли заколыхалась, разлетаясь прочь в одном месте и собираясь в темные сгустки в другом. Близнецы и опомниться не успели, как началось сражение.

Распознать, где чьи сторонники не выходило. Казалось, что все сражаются со всеми. Те с этими, одни с другими... Что здесь не две, а три противоборствующие стороны.

Эркарий принимал самые различные формы. От самого обычного до того, что обычный человек даже не назвал бы оружием. Сменялся так быстро, что глаз с трудом успевал уловить. А классифицировать неопытные близнецы не могли и подавно.

Тем не менее битва, даже при такой неразберихе и ужасной видимости, была впечатляющей. Эркарий дарит почти безграничные возможности. Даридмина ограничивают одни только его воображение и мастерство.

Юноша с холма явно представлял ценность. Он бился во многом лучше прочих, но его все равно пытались прикрыть, взять большинство ударов на себя, защитить даже ценой жизни.

Юноша же напротив, рвался в бой, и так остервенело, будто на кону стояла судьба всего мира. Впрочем, Джефи и не было известно, вокруг чего развязалась битва.

Неожиданно некоторые из ее участников разразились безумным, торжествующим хохотом, точно уже праздновали разгромную и безоговорочную победу над врагами, чем на краткие мгновения вывели других сражавшихся из колеи. Надломленными от фанатизма, бесноватыми возгласами: «Дени́ра! Денира тáблефой!», члены одной из сторон чествовали даридмина, сокрушающим вихрем ворвашегося в гущу сражения.

Она выделялась на фоне толпы не хуже голубоглазого юноши. Лицо женщины, обрамленное тяжелыми черными локонами, как и все видимые участки тела в принципе — шея, ключицы, руки, — все было исполосовано. Некогда страшные раны не зажили естественным образом. Так делали воины древности: заливали еще свежие раны плавленным серебром с особыми примесями для гибкости. Эти отливающие металлическим блеском шрамы повышали статус воина в глазах врагов и соратников. Не каждый решался обзавестись таким «украшением».

Появление женщины со шрамами по имени Денира, от голубоглазого юноши, разумеется, тоже не укрылось. При одном взгляде на нее, его совершенное лицо исказила гримаса ярости и... Отчаяния? Юноша заозирался по сторонам, выискивая товарищей. Тех оттесняли, с каждой минутой все сильнее. В глазах юноши внезапно промелькнула такая тоска, что легко было подумать — все они уже мертвы, а женщина со шрамами — и есть сама смерть, явившаяся за их душами.

Денира вступила в бой. Реакция юноши тут же стала понятной.

Денира буквально скашивала противников кругом. Применяла дарение столь отвратительного свойства, — другого она будто и не знала, — что враги погибали в самых мучительнейших агониях.

Близнецы слышали о Денире и ее деяниях. Но никакие слова, как выяснилось, не могли передать всей степени ее жестокости.

— Я. Ничего. Не. Забываю. Великий, — прогремела Денира, оставляя за спиной не меньше двух дюжин обезображенных трупов.

К кому она обращалась? К голубоглазому юноше? Почему назвала его «Великим»? Потому что если это его прозвище, у близнецов возникла догадка о его личности.

Меж тем юноша не отрывал глаз от Дениры, попыток приблизиться однако не предпринимая. Наоборот, он отступал подальше. И выглядел очень решительным.

Когда их с Денирой разделило приличное расстояние, юноша сдарировал лук и стрелу с продолговатым наконечником, сплошь покрытую золотой чешуей. Но к ним не прикасался, держа руки в паре сантиметров от ствола и тетивы. Отвел локоть назад. Прицелился.

Ушли на это все считанные мгновения, и противница не успела среагировать. Вылетевшая стрела ударила ее точно в висок и рассыпалась золотистыми искрами, которые тут же проникли Денире в голову.

Денира замерла. Она широко распахнула глаза и тяжело задышала. Затем веки ее опустились, как если бы на нее напала непреодолимая усталость. Дорожки красных эфемерных слез испарились. Весь облик Дениры говорил об обреченности, полной безысходности. Юноша выдохнул.

Что произошло? Денира признала поражение? Вот так запросто, после одного-единственного выстрела? Что за чудесную стрелу выпустил «предполагаемый» Великий?

На этом Джефи остановились. Они вернули свои взгляды из воспоминания в реальность. Больше смотреть у них не было сил.

Деминик взглянул на наручные часы:

— Ого! Мы просидели тут четыре с половиной часа.

— Точно, — сказала Деминика, выглядывая в окно. — Уже темнеет.

Близнецы казались себе какими-то переевшими. Что-то похожее бывает, когда слишком долго читаешь учебник по очень сложному предмету. Мозги начинают плавиться, а перед глазами — плыть темные пятна.

Раздался стук в дверь. Деминик открыл замок, не сдвинувшись с места.Удобная это все-таки штука — поверазуменция.

В комнату вошла Аликрисса в окружении своих бесконечных волос.

— Решили проверить, не подохли ли вы еще тут, — дружелюбно сообщила она.

За Аликриссой маячили еще две, темная и светлая фигуры.

— Спасибо за заботу, — поблагодарила Деминика.

Марс с Рамзесом перестали наконец изображать духов неприкаянных и тоже просочились на территорию комнаты.

— А я вот чуть не померла, — поделилась Аликрисса, располагаясь на широком подоконнике. — В их обществе. — Она кивнула на Рамзеса, который, скрестив руки и ноги, сидел на табурете у стены.

— Этот Тутанхамон ведет себя, как ханжа и зануда. Специально. Он меня бесит, — поделилась Аликрисса невозмутимо, и даже не потрудившись понизить голос.

Рамзес поджал губы.

— Кто бы говорил, — буркнул он и отвернулся с видом самого что ни на есть задетого достоинства.

Сплошное недовольство в накрахмаленной рубашке.

Бедняга, посочувствовала ему Деминика. И не подозревает, что Аликрисса давно его общипала, сделала все надлежащие выводы и теперь очень, очень прямолинейно намекала, что не так. Аликрисса не терпела заносчивости, всех ее проявлений и всех ее представителей. Но если бы не рассчитывала, что из Рамзеса может выйти толк, то не докапывалась бы, а с ходу послала бы ко всем чертям и их родственникам.

— А он, — сказала Аликрисса о Марсе, который подпирал спиной дверь и упорно разглядывал что-то на полу, —вообще не хочет разговаривать.

По нему Аликрисса, видно, прохаживаться не собиралась.

— Я не не хочу, — возразил Марс, поднимая голову. — Я просто... Я не знаю, о чем говорить. — Кончики его больших ушей порозовели.

— Я знаю о чем, — сказала Деминика.

— Мы нашли тако-о-е воспоминание, — сказал Деминик.

На самом деле, Джефи просто не терпелось его с кем-нибудь обсудить.

Их слушали с большим интересом. Марс оживился и присел рядом, внимая. Рамзес изображал равнодушие, однако горящее в глазах неподдельное любопытство выдавало его с головой. Джефи постарались не упустить ни одной детали. Ничего, кроме того странного ощущения, которое возникло у них при взгляде на светловолосого юношу. Они не представляли, как это описать.

— Так вот, — подытожила Деминика. — Мы думаем, что этот даридмин с луком — Джурналид, — поделилась она соображением.

— Город? — не поняла Аликрисса, стекая с подоконника.

— Нет, тот, в честь кого его назвали, —пояснил Деминик.

— Вы так решили, только потому что Денира назвала его, и то не точно, что именно его, Великим? — осведомился Рамзес, вставая с табурета. — Вы же понимаете, что утверждаете, что видели самогó Великого Джурналида?

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу...

Рамзес зыркнул на Аликриссу. Но это не возымел над ней ровным счетом никакого эффекта. Да, плохи дела у Рамзеса. Отныне и на долгие-долгие годы избрала его Аликрисса своей жертвой. Будет она безжалостно играть на его чутких, натянутых нервах и будет испытывать их на прочность, не зная ни вздоху, ни продыху, а Рамзес лишь приобретя непоколебимую силу духа и поистине стоическую терпимость, сумеет вынести это и заслужить в конечном конце дозволение жить спокойно.

Близнецы некогда были свидетелями схожего случая. На трехлетнем протяжении у Аликриссы с их общим одноклассником имела место быть взаимная вражда. Или, вернее, взаимно согласованное, мáстерское и регулярное, преисполненное особого удовольствия доведение друг друга до белого каления. Но в том то и дело, что и взаимное, ведь один другому был под стать.

Рамзес же сдавал позиции с самого начала, и очевидно, что в будущем ему могла потребоваться моральная поддержка. Для некоторых, задетая гордость — отнюдь не шутки.

— Кто такой Великий Джурналид? — спросил Марс.

Близнецы с Рамзесом воззрились на него в изумлении. Даже рты дружно раскрыли.

— Это искуснейший даридмин в истории, — сказал Рамзес. — Он жил несколько веков назад. И он был...

— ТаинРабалетом, — разом выдохнули близнецы.

— Вау, — восхитился Марс. — Я бы тоже хотел быть ТаинРабалетом. По-моему, это самый интересный светильандем.

На этом разговор прервался. В комнату с шумом ввалились Гиана Корсар и Алоис Гебрал. Они притащили сладости и завалили ребят вопросами. «Люди будут о вас расспрашивать, а нам и ответить нечего!».

Уже далеко за полночь Джефи, Рамзеса и Марса с Аликриссой послали побродить по этажам и выбрать себе комнаты, чтобы переночевать.

Как правило, в Семейном доме никто не жил. Но прийти сюда можно было в любое время дня и ночи, и по любой причине. Хоть поспать, хоть пообедать, хоть принять гостей.

Джефи выбрали для себя две соседние комнаты. Их наружные стены впадали в один общий угол, и через окна было прекрасно видно соседа и удобно с ним переговариваться.

Ночью Джефи снились самые сумасбродные сны из всех, что им доводилось видеть. После пробуждения им еще долго казалось, будто они провели часы внутри гигантского калейдоскопа.

Ранним утром тетя Неприсна застала Джефи прямо на лестнице, чтобы ошарашить новостью.

— Сегодня в полдень проходит собрание Глав Дворца, — сказала она. — Вам нужно на нем присутствовать.

Близнецы вытаращились на нее.

— Нам?!

— Зачем?!

— Затем, что вы — причина этого собрания.

Деминик с Деминикой переглянулись.

Совет девяти Глав Дворца, созванный из-за них. Звучало угрожающе. Угадав их мысли, тетя Неприсна смерила близнецов укоризненным взглядом за привычку паниковать раньше времени.

— Вам ведь известно, что у вашей династии нет ни одного Хранителя?

— А должен быть? — спросила Деминика.

— Должен. Должны, вернее. Двое. Первый — династéд, второй — династëр. Старший и младший Хранители династии — ее официальные представители. — Тетя Неприсна помолчала, пока Джефи усвоят информацию, и затем продолжила: — Но в династии ТаинРабалет всего-то два человека. Чисто теоретически, вы сами себе Хранители. На практике же, этот вопрос следует обсудить. Поэтому к обеду будьте готовы. Я проведу вас во Дворец. Главное помните, переживать не о чем. Я вам честное слово даю. И позавтракать не забудьте тоже, — сказала она, удаляясь.

Кухня в семейном доме была большая. При желании, на ней смогли бы уместиться все двадцать два человека. Но сегодня за круглым и массивным дубовым столом собралось семеро. Близнецы. Аликрисса, вскочившая раньше всех. Неприлично бодрый Марс. На удивление потрепанный Рамзес, которого насилу выволокли из постели. Блестящий усами Фикрет. И Ари́лла Я́нуман, пожилая женщина, лицом смахивающая на добродушного бульдога, хохотушка и любительница поболтать, а также грозная Лавда по совместительству.

Фикрет, напевая что-то веселенькое себе под нос, замешивал напиток из кофе, сока зеленых ягод кладóвника и щепотки чего-то остро пахнущего. Деминика с Демиником накладывали яблочное пюре на ломти вафельного хлеба. Себе, Аликриссе и Марсу. Рамзес вхолостую хлебал фруктовый чай со льдом. Марс сомнительно долго разглядывал свой бутерброд, и затем выдал:

— Родители запрещают мне есть на завтрак что-то, кроме омлета с овощами. Говорят, что все остальное вредно употреблять с утра.

Деминика тоже критически оглядела рифленый тост с щедрым пластом сладкой, бледно-желтой пасты, утопающей в хлебных бороздках. Все выглядело очень аппетитно.

— Но яблоки полезные, — сказала она. — А хлеб... Ну, это просто хлеб. Не отравишься же ты им.

— Угу, — Деминик поддерживающе закивал головой и откусил от тоста большой кусок.

Марс еще чуть-чуть подумал и последовал его примеру.

— Расскажи что-нибудь, Арилла, — попросил Фикрет, постукивая ложечкой по бортику кружки.

— О-о, — азартно протянула Арилла. —Я могу рассказать вам сказку, о том, как гадалку повысили до ведущей прогноза погоды... Или спеть песню о глазном яблоке... Или зачитать вслух Смертельную декларацию... Жуткая штука! Самое оно, чтобы немного взбодриться с утра.

— А еще у меня собраны почти все сочинения Сказочницы! — поведала она ребятам. — Я знаю их на зубок. — Она прищелкнула языком. — Однажды даже случилось, что я нашла такое у себя под подушкой. Записанное на обороте рекламной афиши «Караванов».

Ан-дои Януман выудила из кармана своего зеленого замшевого жилета записную книжку, шуршаще пролистала и предоставила ребятам на рассмотрение зажатую пальцем страницу:

— Вот что там было.

В центре линованной страницы зеленели размашистые слова: «Наше общее время было прекрасным...». Кажется, из какой-то старой песни. А на соседней странице был текст побольше: «О какой любви речь? О той, что репеем наполняет сердце, как подушку утиными перьями. Или о той, что вырисовывает самые красочные узоры на крыльях бабочки. Ничтожный вопрос, бессмысленное противопоставление. Ибо, стоит ли рассказывать, что любовь, как и сотенное количество других чувств, и как и все мысли, просекающие человеческое сознание, состоят ровно из той же материи, что и струны вселенского здания, которые, к всеобщему сведению, не прямые и вытянутые, не кривые и дрожащие, не закольцованные, а принимающие мириады обличий, целиком отражающих дух человечества, мир человечества, само человечество, и все сущее и высшее, что есть, было и будет, в одно и тоже время».

— Есть еще. — Януман перевернула на следующий оборот. «Когда идешь на призрака, ни за что не забывай железные цепи», советовала левая надпись, и «Сáмос крóйса омéн инóн», непонятно как переводилась правая, но тоже звучала смутно знакомо.

Пока близнецы вникали в слова «не бросайся ни тростью, ничем, в черного человека, а то вдруг это ты, и зеркало разобьется...», к трапезе присоединилась Мирта Фекил.

— У меня новость, — объявила она, размахивая цветастым зонтиком на манер актера немого кино. — Маркаритта Киндавáн приглашает вас и нас, — она положила себе ладонь на грудь, чтобы никто ни в коем случае не перепутал о ком речь, — ваших грозных, на Гáрздосеверовáльский вечер в следующий вторник.

— Какой-какой вечер? — немного испуганно переспросил Марс.

Мирта Фекил взглянула на него с мольбой:

— Ой, не заставляй меня произносить это заново, — очень попросила она. — Я не диктор, я на такое не натаскана.

— Кто такая Маркаритта Киндаванн? — недружелюбно спросил Рамзес, словно заранее не ожидал услышать ничего хорошего.

— Просто одна особа, любящая устраивать традиционные вечера, — просветила его Мирта, пожимая плечами. — Может, считает себя великосветской дамой. — Она напустила на себя напыщенный вид, пародируя великую светскость, а потом не выдержала и расхохоталась.

— А нас она зачем приглашает? — спросил Деминик.

Мирта подсела за стол сбоку от Марса, параллельно подманивая к себе из верхнего шкафчика бутылку газировки.

— Наверно, хочет рассмотреть вас поближе, — ответил за нее Фикрет, ухмыляясь в усы.

Мирта Фекил тем временем попыталась отлить немного напитка своему подопечному, однако Марс так усиленно замотал беловолосой ушастой башкой, как если бы ему предлагали за пару хлебнуть смертельного яду, что поверг Мирту в шок — как это, двенадцатилетний парниша и добровольно отказывается от сильногазированной сахарной бомбы, от которой непременно почернеют и вываляться все зубы, а бока и живот раздадутся вширь и вперед на добрые пять или семь метров? Чтобы ее успокоить, Марс начал сбивчиво объяснять про строгих родителей, и удивление грозной сменилось на искреннее сочувствие. Она даже спрятала бутылку под стол, чтобы не соблазнять бедного, честного мальчика.

— Слишком много новостей за одно утро, — произнесла Аликрисса. До этого близнецы рассказали о предстоящем им визите во Дворец дарения. — Я столько не перевариваю. — И, сняв очки, она уложила голову на сложенные на столешнице руки.

Черный, изъеденный орнаментом зубец Дворца изнутри был полым. Колодцем, темнотой смыкавшимся где-то над головой. Все, что в нем было — это призрачные лестницы. Своими корнями они цеплялись за мозаичный пол, и оттуда взмывали вверх, и поворачивали, вправо и влево, и прошивали собою воздух, изгибаясь и проходя друг сквозь друга. Не ясно где оканчивающиеся и невесть куда ведущие.

Тетя Неприсна сдарировала металлические набойки на обувь себе и племянникам.

— В официальных учреждениях не принято передвигаться бесшумно.

И подвела Джефи к той лестнице, чье основание было заключено в белый, как разлитое молоко, фрагмент мозаики. Все лестницы вырастали из таких пятен, разных форм, цветов и размеров. Тетя Неприсна ступила на просвечивающую вплоть до синевы ступеньку.

Близнецы поторопились за ней.

Подниматься было странно. Лестница была осязаемой, мало того, на ощупь ничем не отличалась от холодного и гладкого камня, какого-нибудь, к примеру, мрамора, и Джефи могли цепляться за перила, но толком разглядеть под собой ступени не удавалось, и это нервировало. Хотя вот соседние лестницы, с которыми они все время пересекались, были и прозрачными, и невесомыми, и пальцы запросто проходили их насквозь.

Лестница внезапно оборвалась. Ее конец навис над пустотой, но тетя Неприсна не остановилась и не замедлилась. Шагнула. Близнецы, чтобы не отстать и чтобы страх и здравый смысл не захватили их прежде, чем они это сделают, размашисто, как при сходе с эскалатора, перемахнули с последней ступени прямо на воздух.

Стены круглого зала сомкнулись вокруг них, Джефи даже вздохнуть не успели, так быстро это произошло, а под ногами простерся пол, сложенный из плиток в сумасшедший, черно-синий водоворот.

Несмотря на внушительные размеры, зал был почти пуст. Место занимал один только стол, накрытый мраморной скатертью и полукругом идущий вдоль стены. По стене за столом в ряд шли девять высоких зеркальных дверей. Свет давали десятки десятков цепляющихся за стены огненных статуй ящериц.

Долго ждать не пришлось. Зеркальные двери распахнулись одна за другой, впуская в зал Глав Дворца. Каждый входил через свою дверь и не медля усаживался в кресло. Тетя Неприсна присоединилась к ним.

Последней в зале появилась костлявая фигура, сопровождаемая бряцаньем немыслимого количества золотых украшений. Женщина с сероватой, пергаментной кожей, большими глазами на выкате, которые придавали ей сходство с ящерицей, и двумя косичками, тоненькими, как крысиные хвостики. Выглядели они аляповато, как будто на женщину нацепили детский парик.

Джефи приближаться к столу Глав не стали. Наоборот, подперли спинами стену напротив. Холодную как лед и царапающую лопатки.

Старик, который сидел самым последним с левого краю, тяжело поднялся и сипло заговорил:

— Я — Субу́льд Парж, Глава Дворца дарения первой очередности и вáрис по совместительству. Сегодня, помимо меня, здесь присутствуют:

Хелодéрма Змиáз. Глава Дворца дарения второй очередности и распорядитель информационного фона по совместительству;

И́нга Сáузенд. Глава Дворца дарения третьей очередности и куратор межстранственных сообщений по совместительству;

Руéн Фагóр. Глава Дворца дарения четвертой очередности и хранитель внутреобластных рубежей по совместительству;

Инджéнна План. Глава Дворца дарения пятой очередности и директор амбулаторной цепи по совместительству;

Салтами́ра Длëр. Глава Дворца дарения шестой очередности и ми́котерсéна поколений по совместительству;

Áйред Тотс. Глава Дворца дарения седьмой очередности и ответственный за крáтые ворота по совместительству;

Неприсна К'Рви. Глава Дворца дарения восьмой очередности и константа пэр суда по совместительству;

Эмидей Натрон. Глава Дворца дарения девятой очередности и отрядитель повсеместных назначений по совместительству.

Джефи сильно постарались запомнить перечисленные звания, но смогли лишь парочку. Да и то вряд ли смогли бы сказать кому какое принадлежит.

Субульд Парж продолжал:

— Были созваны все девять и все девять на месте. Количество обсуждаемых сегодня вопросов — один. Степень его — первостепенная по важности, второстепенная — по необходимости скорого разрешения. Если возражения у всех присутствующих отсутствуют, я озвучу вопрос.

Субульд Парж глухо, по-старчески откашлялся:

— Заключен он вот в чем: в какой мере основательно и в какой мере безосновательно назначать Хранителями династии ТаинРабалет ее новых и единственных членов — Деминику Джефи Ннэт и Деминика Джефи Ннэт, — просто по праву их принадлежности к ней.

— По закону, — начала Индженна План, — старшим Хранителем нельзя назначить до двадцати четырех лет, а младшим — до шестнадцати. Так как мы можем нарушить закон, не имея на это достаточно веских оснований? Я не согласна с обозначенными степенями проблемы. Случай, как я считаю, не срочный и не безотлагательный. Потому, предлагаю отложить этот вопрос на срок до трех лет и трех месяцев.

— Смею возразить, — заговорил Руен Фагор, — что «Закон о дарических должностях» является лишь полуофициальным, и относится к категории принятого в обществе, но не обязательного к исполнению. Мы не нарушим ничего напрямую, а только обойдем один из его аспектов по причине беспрецедентности произошедшего. Династисгрисль ТаинРабалет впервые за долгие годы возобновила свою деятельность. И не с одним членом, а двумя. Мы не должны это игнорировать.

— У нас в принципе нет выбора, — произнесла Инга Саузенд. — Раз Деминик и Деминика Ннэт — единственные члены своей династии, они так и так являются ее представителями. Вне зависимости от нашего решения. Вопрос только и только в признании их таковыми на письменном уровне.

— Резонно, — произнес Субульд Парж. — Если никто из присутствующих более не желает высказаться, сведем обсуждение к голосованию. Кто за, а кто против назначения двух наличествующих на данный момент ТаинРабалетов, Деминики Джефи Ннэт и Деминика Джефи Ннэт, Хранителями их династии, за исключением разделения их на старшего и младшего Хранителя, так как оба являются равными по возрасту династерами.

— Кто согласен — пусть поднимет руку, — сказал Субульд Парж. — Тех же, кто против, руку прошу не поднимать.

На минуту все Главы Дворца погрузились в размышления.

Не сказать, что близнецам сильно и всенепременно хотелось быть Хранителями династии, но против они не были тоже.

Первой руку подняла Тетя Неприсна, совершенно не беспокоясь, что ее могут обвинить в предвзятости. За ней повторили ан-дои Натрон и Субульд Парж. Восемь Глав из девяти проголосовали «за». Одна лишь Хелодерма Змиаз не шевельнулась. Сидела, сохраняя на лице недовольное выражение.

Айред Тотс поправил очки за тонкие дужки и учтиво поинтересовался:

— Госпожа Змиаз, вы имеете какие-то возражения? Если вы обнаружили причину, по которой наше решение может оказаться ошибочным, то не могли бы вы им поделиться?

— Могла бы, — отозвалась Хелодерма Змиаз, звякнув украшениями. — Однако, боюсь, дело в одном лишь моем собственном восприятии этого дела. Считаю, что назначение это бессмысленно как таковое. Безусловно, нельзя отрицать, что этим двоим самим предстоит отвечать за себя и репутацию своей династии. Но это вовсе не значит, что мы обязаны сводить это к их официальному назначению на столь важный пост, возводящий двух неопытных династëров на уровень, близкий к Хранителям города и Главам Дворца дарения. Многие даридмины годами прилагают усилия, колоссальные усилия, чтобы только стать Хранителями. Неужто справедливо будет назначить кого бы то ни было просто за факт его существования?

Салтамира Длëр открыла было рот чтобы что-то сказать, но потом снова закрыла, вздохнув. Тетя Неприсна наблюдала за госпожой Змиаз. Очень внимательно. Что та и заметила. Тетя Неприсна и не пыталась скрыться. Она подалась вперед, выставив на стол сложенные руки, и вывернула голову в сторону Хелодермы, распахнув потемневшие глаза пошире и почти что заглядывая той в рот, всем видом демонстрируя, что не хочет упустить ни словечка.

Хелодерма Змиаз скосила на тетю Неприсну взгляд и повела костлявыми плечами, как будто ей что-то мешало. Может, все эти ожерелья на шее, под которыми она еще каким-то чудом не согбелась к земле. А может такой неприличный интерес коллеги к собственной персоне. Тетя Неприсна ей на что-то намекала. К примеру, заткнуться. Или на нечто похожее.

— Но, Хелодерма, — осторожно проговорил Руен Фагор, боясь, наверное, что от звука его голоса лопнет натянутый до звона между двумя Главами незримый канат, — это формальность, и только формальность. Мы ведь пришли к выводу, что близнецы Ннэт считаются Хранителями династии ввиду самого факта принадлежности к ТаинРабалетам. И что мы никак не можем на это повлиять. Они те, кто они есть, потому что так распределилось природой. В их случае это звание прирожденное. От нас же требуется только оформить его по всем правилам.

— Интересно, а какое ей вообще дело? — едва слышно возмутилась Деминика, имея ввиду Хелодерму Змиаз.

— Ага, — столь же тихо согласился Деминик. — Как будто мы ее место отбираем.

Доля секунды прошла до того, как они осознали и застыли от ужаса. Сказанные шепотом слова разлетелись по залу, все равно что продекламированные в полноту звука.

Все Главы разом обернулись на шум. Вернее, на его источник.

Предполагая шквал возмущений, который вот-вот должен был обрушиться на них по поводу их бестактности и постыдной несдержанности, близнецы начали в скором порядке обдумывать вежливые извинения и уничижительные оправдания. Откуда ж им было знать, что в этом зале нельзя разговаривать шепотом!

Возмущений, однако, не последовало. Главы молчали и глядели на Джефи не отрываясь. Кто-то задумчиво. Кто-то оценивающе. А некоторые даже, кажется, стушевались. Как если бы близнецы озвучили неприглядную мысль, которая крутилась в голове у них самих. Одна тетя Неприсна и бровью не повела. Сидела невозмутимо. Будто все так, как и должно быть.

Видно, госпожу Змиаз терпели здесь как погоду.

Хелодерма вылупилась — иначе и не скажешь, — на Джефи, и рот ее некрасиво скривился.

— Восемь — «за», одна — «против», — прервал тишину Субульд Парж. — Вердикт очевиден. Я покидаю собрание.

На этом, собственно, все и завершилось.

Деминика, Деминик и Аликрисса валялись на траве и бездумно разглядывали солнечные блики, мелькающие в листве. Рамзес, брезгуя расположить свою холеную тушку на грязной земле, сдарировал полноценную скамейку и поставил в самом тенистом месте, у ствола. Взобравшись на нее с ногами, он методично сортировал и раскладывал какие-то крохотные листочки по таким же крохотным коробочкам.

Находились ребята на берегу пруда, в зеленом закутке за домами на Лджеéмси-фис. Закуток скрывался за увитой зеленью и обляпаной мхом каменокладной стеной. Содержал в себе один раскидистый клен, много растительности помельче и вышеупомянутый прудик, в котором заместо рыбок плавали цветные камни.

Через несколько часов ребят ждал Гарздосеверовальский вечер у Маркаритты Киндаван. А ребята ждали Марса.

Ко времени его появления, солнце уже завесила обширная пуховина облаков. Деминик переместился с земли на толстую ветку дерева, а Деминика с Аликриссой взялись вылавливать один особенно прыткий камешек необычной расцветки.

Марс присел на корточки у пруда. Деминик спрыгнул с дерева.

— Вы изучаете формы эркария? — спросил Рамзес, обращаясь ко всем. Он покончил с расфасовкой и теперь подписывал каждую коробочку микроскопическими буквами.

— Ничего я не изучаю, — сказала Аликрисса. — А это обязательно, что ли? — Она брезгливо выжала кончики волос, которые обмакнула в пруд и вывернулась вполоборота к Рамзесу.

— То есть, ты уже начал? — удивленно спросил Деминик, наблюдая как тот запихивает свои пресловутые коробочки в кожаный кошелек с далеоловым пространством.

— Конечно, — важно ответил Рамзес. — Ведь никогда не знаешь, в какой момент они могут тебе пригодится.

Аликрисса поморщила розовато-белый, как у большинства рыжих, нос:

— Не понимаю. Если тебе нужна кружка, ты представляешь кружку и дарируешь кружку. Что тут учить?

— «В различных целях мы используем эркарий, сотворяя всякие формы и сочетая всякие свойства. Дабы облегчить эту задачу, мы обращаемся к издавна устоявшемуся перечню классических форм эркария» — процитировал Рамзес, наверняка из «Основ дарения» — настольной книги любого даридмина.

Последовала минута переваривания информации.

— И? — спросил наконец Марс, неловко перемявшись с ноги на ногу.

— Я думаю, — произнесла Деминика, отряхивая воду с рук, — что Рамзес имел ввиду, что есть формы эркария с необычными свойствами, но нужные. И поэтому нам лучше знать их заранее, чтобы не придумывать на ходу.

На самом деле, она почерпнула это не из заумного определения Рамзеса, а со слов тети Неприсны.

— И как, есть среди них что-то полезное? — выразил интерес Деминик, пытаясь и самому припомнить хоть парочку.

Рамзес стал вспоминать:

— Есть, к примеру, сосуды, которые не разбиваются, даже если швырять их в стену. Такие берут в дальнюю дорогу. Или ставят в них цветы. А еще хранят молоко и остальные напитки.

Деминик скривился. Все-таки с «полезным» он слегка погорячился. Молоко, видите ли...

— А есть что-то не для домохозяйства? — спросил он. — Что-нибудь поинтереснее.

— Бытовые формы эркария — это не про ведение хозяйства, — раздраженно возразил Рамзес. — Это про то, что может пригодится нам в повседневной жизни.

— Да, к примеру расческа, которая укладывает волосы без геля, — вставила шпильку Аликрисса.

— Да уж, тебе бы она точно не помешала, — огрызнулся Рамзес, явно уловивший намек. — С такими-то патлами.

Марс нахмурился.

— У нее не патлы, — сказал он. — У нее очень красивые волосы.

— Вот, — сказала Аликрисса Рамзесу. — Учись быть нормальным человеком. — Она не обиделась, но тон ее стал чуть жестче.

— Так что там, с формами эркария? — громко сказала Деминика, возвращая всех к прерванной теме. Не хватало еще, чтобы все переросло в перепалку.

Рамзес прочистил горло, пытаясь сбросить с себя оскорбленный вид.

— Есть вода, которая не сохнет, — сказал он. — Только она совсем ледяная. Буквально, жидкий лед. Она бесконечно тает, превращая саму себя в конденсат. То есть из воды в воду. Насколько я понял, никакого особого применения у нее нет. Розыгрыши устраивать, разве что.

— Уже ближе, — сказала Деминика. — Ну, а теперь давай что-нибудь совсем интересное. Для сражений, например, — добавила она, думая о битве в воспоминании о Великом Джурналиде.

— Боевые формы эркария? — Между бровей у Рамзеса появилась складка. — Зачем? Что с ними делать? Мы же не несметники.

Однако под настойчивыми взглядами близнецов, он сдался.

— Ну, есть гранитные ленты, — начал перечислять он. — Гибкие, но прочные, чтобы обездвиживать противников, опутывать их... Воронья вспышка. Она... Вырубает, в общем, человека.

— И ты все формы уже запомнил, да? — поинтересовался Марс, с тоской разглядывая хрустальный колокольчик, который только что сдарировал.

Рамзес сдержанно кивнул и продолжил:

— Львиные стрелы...

— Стрелы? — мгновенно оживились близнецы.

Рамзес сперва уставился на них с недоумением. Затем на его лице проступило понимание.

— Да, они временно лишают человека воли и желания сражаться. И это, наверняка, то...

— Что сделал с Денирой Великий Джурналид, — закончил за него Деминик. Вот и ответ на вопрос, почему Денира так внезапно сдалась.

— Львиные стрелы — одна из самых сложных форм эркария, — сказал Рамзес. — Почти никому не дается. Ты же манипулируешь с чужой душой. А еще от львиных стрел невозможно защититься. Поэтому они очень опасны.

Деминик с Деминикой переглянулись, точно зная, что стрельба из лука Львиными стрелами — именно то, чем они займутся в ближайшее свободное время.

— Не люблю голубой, — заявил Рамзес. Кривясь и привередничая, он рассматривал свое отражение в зеркале прихожей.

На Гарздосеверовальский вечер от гостей требовался синий дресс-код. Дабы соответствовать атмосфере. Что-то там было связанное со льдом. Или хрусталем.

— А я не хочу идти, — сказала Деминика.

В свою первую неделю в Джурналиде близнецы нашли бы еще сотню других, более интересных занятий, чем званый вечер. Но не нашли должного предлога, чтобы отказаться.

— Время, — кратко напомнил Натрон, выходя в коридор. Его костюм был настолько темного синего цвета, что был почти неотличим от черного. Вряд ли это вписывалось в идею Граздосеверовальского вечера.

К слову, Джефи заметили, что все грозные относятся к приглашению Маркаритты Киндаван с каким-то пренебрежением. Причем демонстративным.

— Ан-дои Натрон, — обратился к нему Марс. — Можно спросить? А что у вас с рукой?

Натрон приподнял брови и устремил на покоящуюся на ремне руку такой взгляд, словно только вспомнил о ее существовании. Осторожно, палец за пальцем, он стянул перчатку и задрал повыше рукав.

Ребята дружно охнули. Кисть Натрона, вплоть до запястья, была каменной. Темно-серая, застывшая в одном положении, она плавно сливалась с живой кожей, переходя в предплечье.

Рамзес прокашлялся.

— А что, не удобнее ли было... — проговорил он осторожно. — Не знаю, какой-нибудь другой, более... практичный протез?

— Хм. — Натрон рассматривал свою руку, аккуратно поворачивая ее из стороны в сторону. — А это не протез, — сказал он. — Это моя собственная рука.

— Ваша?! — изумленно вытаращился Марс. — Как это?

— Такое случается при соприкосновении живой материи с каменной водой или «аткацéзой». Мне в детстве просто очень не повезло.

— Не повезло, — фыркнул Лавд из дверного проема, затягивая ремешки на рукаве какой-то совершенно несуразной синей рубашки. — Не повезло — это когда тебе руку зверюга какая-нибудь оттяпала. А когда чокнутый старикан делает из ребенка калеку — это называется преступление.

— Нарваться мне на него не повезло, — пояснил Натрон. — Вот что я имел ввиду.

— На кого? — спросил Рамзес.

— Ну, был у меня в детстве один друг из одиннадцатой майской семьи, — начал рассказывать Натрон. — Пришел я как-то за ним в их Семейный дом. И наткнулся на старого Сарпéрио Сéмме, на тот момент совсем поехавшего крышей. Он отчего-то не захотел меня впускать. Мы с ним начали спорить. В итоге, он вышел из себя, схватил меня за руку и окунул ее прямо в бадью с каменной водой. Некоторые используют ее, чтобы создавать в саду экспозиции их каменных растений. Вырваться я не смог. На вид Семме был совсем трухлявый, зато хватка железная оказалась. К тому моменту, как кто-то прибежал на мои крики, было уже поздно: рука насквозь окаменела.

Под общее ошеломленное молчание, Натрон натянул перчатку обратно.

— Са... Сарперио Семме? — запинаясь переспросил Марс. Он отчего-то страшно побледнел.

Натрон вопросительно поднял брови.

— Он... Это мой прадед, — сообщил Марс севшим голосом.

Снова воцарилось молчание. Натрон явно не имел представления, что отвечать на такое признание. Обстановку разрядила Мирта Фекил, с грохотом распахнувшая входную дверь.

— Я вас сто лет уже на крыльце жду. Где Неприсна? Почему никто не готов? — набросилась она на нерасторопных родственников. — Марс, ну зачем застегиваться по самое горло? Задохнешься ведь.

— Мирта, не шуми.

Мирта аж подскочила, услышав из-за спины вкрадчивый голос Неприсны.

— А ты не подкрадывайся, — парировала Мирта, когда убедилась, что риск преждевременного инфаркта миновал.

— Аликрисса, у тебя носки красные, — сказал Лавд, указав на ноги, которые Аликрисса засовывала в небесно-голубые босоножки.

— Я знаю, — ничуть не смутившись, ответила та.

— Ну, раз знаешь... — пожал плечами Лавд. И весело хмыкнул.

Выбраться из дома получилось спустя десять минут беготни и препирательств. На улицах уже зажглись все огненные статуи. Ночной город полыхал: вот какое это производило впечатление.

Каждый день, после заката, люди, которых зовут касателями, обходят Джурналид и возвращают к жизни потухшее пламя внутри стеклянных фигур. Для чего используют стеклянные палочки с алюминиевым наконечником.

Пару раз пристукнут по статуе, и за стеклом возрождаются и устремляются вверх огненные языки.

— К семи не успеем, — сообщила тетя Неприсна, сверившись с повернутым на внутреннее запястье циферблатом часов.

Не то чтобы ее это сильно встревожило, конечно.

— Знаете, — бодро начала Мирта Фекил. Она и сейчас была в своих кожаных перчатках, но, в отличии от Натрона, обе ее руки отлично функционировали. — Дерри Киндаван так любит все эти старые традиционные празднества, что приобрела для них целый зал торжеств. Лично для себя! Честно говоря, я думала, что эти вечера уже сто лет никто не устраивает. Они ведь скучные. Да и кому нужны в наше время? Ну серьезно? — Мирта погладила белочку, которая без спроса приземлилась ей с дерева на плечо. — Напомните-ка мне, почему мы вообще согласились идти?

— Из вежливости, — сказал Натрон.

Мирта пожевала губами, переваривая ответ, а затем выдала беззвучное: «Мда-а...» Тетя Неприсна сняла с нее белку.

— Живность к тебе так и липнет, — заметила она.

Мирта гордо улыбнулась. Рыжий грызун отконвоировался к рыжей Аликриссе.

Аликрисса чуть не умерла на месте от умиления, белка — от привалившего счастья в виде почесонов от обоих близнецов и Марса. После чего обалделое животное было отпущено на волю.

Так называемый «зал торжеств» был овальным, как небольшая спортивная арена. Гости прошли через его подпираемый белыми колоннами вход и очутились внутри ледяного дворца. Было похоже, по-крайней мере.

В огненных статуях горело не привычное красно-оранжевое пламя, а синее. Обдавало голубым сиянием весь зал, отражаясь от белокаменных стен, ложась на белоскатертные круглые столы и сливаясь с одеждой гостей.

Что разбавляло холодную атмосферу, так это картины маслом в бесформенных, как растекшиеся пятна, рамах, развешанные по стенам. И какая-то пародия на еду, — очень-очень мелкая пародия, почти комплимент, — разбросанная по столам.

Грозные повели Джефи, Марса, Рамзеса и Аликриссу к самому неприметному, самому дальнему столу, что был в зале.

Тогда же и хозяйка вечера, Маркаритта Киндаванн, особа неопределенного возраста, немного объемистая, немного приземистая, в расшитом блестками лазоревом платье и в нашпигованной бриллиантиками прозрачной накидке, явила себя гостям и с порога нпчала разоряться на приветливые улыбки и вежливые «какделаканья» и «какпоживаетенья».

Вслед за Киндаванн внутрь вплыли — иначе и не скажешь, — две статные двухметровые фигуры. Были они облачены в переливающиеся сине-зеленые одеяния в пол. От их длинных, жемчужно-белых волос исходило свечение, слабое, но притягательное, а кожа не отличалась оттенком от позеленевшей от старины бронзы, из-за чего создания крайне походили на ожившие статуи. Многие гости, не стесняясь, вытягивали шеи, чтобы получше их рассмотреть.

— Для тех, кто не знает, — проговорила тетя Неприсна. — Это суванáсы. Подводный народ, иногда их зовут русалками. Гордые и очень замкнутые.

— Чудо, что они ответили на приглашение, — сказал Лавд.

Прямо за суванасами прибыли еще трое не менее странных гостей. Супротив первым, они были низкими, в половину человеческого роста, с серой, точно каменной, кожей, по-медвежьи круглыми ушами и большими желтыми радужками глаз.

— Это гу́рмуры? — спросил Деминик.

Об этом дарическом народе близнецы знали. Гурмуры жили в деревнях и разводили пчел. Были лучшими в мире пасечниками. Это было их главным и любимым ремеслом.

Почти час с прихода суванас и гурмуров ничего не происходило. Маркаритта Киндаван обходила гостей. Джефи от нечего делать вслушивались в разговоры старших. Время от времени отправляли в рот какую-нибудь закуску.

— И госпожа Змиаз здесь, — лениво отметила Мирта Фекил. — С дочкой. Кажется, ее зовут Агастрóфа. Надо же, насколько она не похожа на мать. Вот прям совсем-совсем.

Рядом с Хелодермой Змиаз, с которой как раз беседовала хозяйка, сидела девочка. На вид, ровесница Джефи. У девочки было треугольное, лисье личико, длинные, пепельно-серого цвета волосы и непонятные бордовые глаза. И на Хелодерму она и вправду походила не больше, чем собака на рыбу.

— А она Хелодерме и не дочь, — сказал Натрон. — Она падчерица ее мужа. Покойного.

— Падчерица мужа, — повторила Мирта, вникая в смысл. — Ух ты. Странноватая у них там ситуация образовалась. Хуже, чем в сказке.

— Еще чего, — хмыкнул Натрон. — Девочка все равно что принцесса. Хелодерма готовит ей большое будущее. Угнетением сиротки там и не пахнет.

— Ага, — подавил зевок Лавд. — Прямая дорога от трона к еще большему трону. Да по расшитой золотом-серебром ковровой дорожке.

— Блат на блате, — притворно тяжело вздохнула Аликрисса.

Близнецы прыснули. Лавд усмехнулся.

— Ничего. — Он хлопнул Аликриссу по плечу и обвел взглядом прочих юнцов. — Мы и вам организуем. И счастливое будущее, и короны с тронами... Душевное слово даю.

Рамзес незаметно возвел глаза к потолку. То ли не веря обещанному, то ли возмущаясь его низкой моральности.

— Кстати, — вспомнила вдруг Деминика. — Тетя Неприсна, а где дерри Эвглéна?

Эвглена Скóльфокс Ау́р была у тети Неприсны лучшей подругой.

— На переговорах, — ответила тетя Неприсна. — Наш турист, некий Клéврет Крот, попытался снести крепость Кунт-Бей и заново воздвигнуть на ее месте Александрийский маяк. Черт знает, зачем ему это понадобилось. К тому же Эвглена захотела взять бессрочный отпуск. Теперь точно не скоро вернется.

— А тебе не хочется? — спросил Деминик. — Отпуск взять.

Джефи по пальцам могли пересчитать, сколько на их памяти тетя брала выходных. И без стыда обозначить ее, как закоренелого трудоголика.

Поговаривали, что это не лечится. Вот и сейчас тетя Неприсна отмахнулась:

— Я не больная и не старая.

Дерри Эвглена тоже не была больной или старой. Но напоминать об этом было, разумеется, бесполезно.

Пообщавшись вдоволь с каждым присутствующим, хозяйка вечера Маркаритта Киндаван направилась наконец в сторону ребят и их грозных. Отложив их, по-видимому, на сладкое.

Перво-наперво она с самым торжественным видом представилась. Хотя необходимости в этом и не было. Обсудила несколько бессмысленных, обтекаемых тем с тетей Неприсной, Лавдом и Натроном,(Мирта Фекил просто мило улыбалась).

После чего переключилась на династëров.

Марс стоически выдержал трепание за щеку. Но раскраснелся как рак.

Рамзес ловко избежал этой процедуры, уткнувшись в стакан с водой, и продолжал пить до тех пор, пока Киндаван не обратилась с комплиментами к Аликриссе.

Аликрисса слушала с каменным лицом. Один раз даже высказала что-то вроде «спасибо». В близнецов дерри Киндаван впилась с жадным интересом. Следуя примеру ан-дои Фекил, Деминик с Деминикой вежливо улыбались и отвечали что-то невразумительное на вопросы по типу: «Ну как, нравится вам быть ТаинРабалетами?»

Безусловно, дерри Киндаван отнеслась к ребятам более чем дружелюбно, но все равно не вызвала особой симпатии. Джефи очень смущало, что человек с такими умными, очевидно проницательными глазами ведет себя, как квохчущая курица.

— Могу я поинтересоваться? — спросила Киндаван у близнецов. — Слышали ли вы когда-нибудь о Хранилище Джурналида?

Этот вопрос привлек внимание многих гостей поблизости.

Хранилище Джурналида. Да, близнецы слышали о нем. Пару раз. Краем уха.

Не дождавшись ответа, дерри Киндаван продолжила:

— Великий Джурналид поместил в него все предметы дарения, которые создал. А после запер, чтобы до них не добрались враги. Но он не оставил никаких инструкций о том, как его открыть. Может, это удалось бы отследить по воспоминаниям? Не хотели бы попробовать, хм? Думаю, это могло бы оказаться интересным.

Близнецы пожали плечами, не зная, что на это ответить.

— Ну, может быть...

— Наверное, можем...

Маркаритта Киндаван расплылась в лучезарной улыбке и вежливо распрощавшись, отошла от их столика.

— Какая гадость, — передернул плечами Натрон. — У нее никогда не совпадают чувства с поведением. Тошнотворная личность. Хорошо, что такие не часто встречаются.

Званый вечер перешел в ночь. Аликрисса балансировала на грани сна и яви. Марс с Рамзесом шепотом о чем-то спорили. Деминик с Деминикой, без особого энтузиазма, играли в «осьминога» на пальцах. Один показывал что-то жестами, второй отгадывал. Они до ужаса утомились. Может, от скуки.

И провалились в сон, как только добрались до постелей. Деминика всю ночь наблюдала, как одна из суванас, которая почему-то являлась тетиной подругой, объясняла, тыча в дерево, растущее возле дома, что недостаточно просто обломать ветки: нужно вырвать его целиком. Иначе близнецы будут цепляться корнями за землю и не смогут летать.

Утро следующего дня выдалось сумасшедшим. Началось все с Марса, который пытался добудиться Деминика.

Деминик с трудом разлепил глаза. Проморгался. Мелькающий перед лицом лопоухий силуэт приобрел четкие очертания.

— Там такое творится! — загадочно возвестил Марс, таща Деминика за собой. — Деминике тоже надо показать.

Так что Деминику тоже подняли. Вдвоем близнецы, щурясь и позевывая, сжимая в руках носки, которые им не дали натянуть, доползли до гостиной.

— Что случилось? — выдавила Деминика сквозь очередной зевок.

— Представляете, ваше вчерашнее заявление произвело фурор! — восторженно объявил Марс.

— Чего? Какое заявление? — Деминик не понимал ни черта из того, что нес Марс. Кажется, мозг еще не до конца проснулся.

— О том, что вы собрались открыть Хранилище Джурналида, — сказал Марс. — Сейчас все об этом говорят!

Хранилище... Открыть...

Подробности вчерашнего разговора с дерри Киндаван потихоньку проступили в сонном сознании. Да, о Хранилище Джурналида шла речь. Но это по прежнему никак ничего не объясняло.

— Они не делали никаких заявлений, — категорично отрезал Рамзес. Он сидел на диване, сложив руки на груди, и переводил свой фирменный скептический взгляд с Марса на близнецов и обратно.

— Вот именно, — подтвердила Деминика. — Мы не говорили, что собираемся открывать Хранилище.

— Ты ведь там был, — сказал Деминик. — И сам все должен был слышать.

— Я слышал, как вы сказали: «Может быть» — Марс задумчиво свел брови. — Значит, это не считается?

— Нет! Мы просто не знали, что еще сказать, — развела руками Деминика.

— Давайте сходим к бабушке Балии, — предложил Рамзес. — Она Хранитель города. Может, сможет объяснить, что здесь творится. «Фурор», о котором говорил Марс настиг близнецов, едва они показались на улице. Все знакомые и незнакомые, что встречались им по дороге, расспрашивали, хвалили и поздравляли. А на заверения, что это ошибка и ничего они открывать не собираются, добродушно отмахивались и просили не скромничать. Можно было подумать, близнецы совершили какой-нибудь подвиг.

— Дурдом и только, — покачал головой Рамзес.

Но жители Джурналида с ним бы явно не согласились. На соседней от бабушки Балии улице, к Джефи и подошли двое даридминов, один из которых с особой горячностью поздравил их, а уходя сказал второму:

— Сразу видно, что их ждет великое будущее! Совсем недавно в Джурналиде, а уже взялись за такое грандиозное дело!

Близнецы встали как вкопанные. Грандиозное дело... Нет, ну это уже слишком.

— Бабушка Балия! Бабушка Балия! — заорали они прямо с порога. — Знаешь, что происходит?

— Знаю, — кивнула бабушка Балия, выглядывая из соседней комнаты. Легкая паутинка седых волос была отпущена из строго пучка и касалась плеч в расшитой кошачьими глазами вязаной накидке. — Не имею понятия, разве что, как вы в это вляпались.

Вляпались. Что ж, самое подходящее слово.

Бабушка Балия усадила ребят за стол с сиреневой скатертью и разлила чаи. Жаль, близнецы были чересчур взбудоражены, чтобы почувствовать их вкус. Они дословно поведали, как было дело на Гарздосеверовальском вечере. Будь тот не ладен.

— Маркаритта Киндаван — главная сплетница в городе, — сказала бабушка Балия, пока парила в воздухе напротив раскрытого кухонного шкафчика. — Перед ней, мои золотые, вообще не следует рта раскрывать.

Бабушка Балия спустилась на землю. Выложила на стол варенье из клевера. Близнецы сникли.

— Мы и не сказали толком ничего.

— А она взяла и...

— Для мастера распускать слухи и меньшего бы хватило, — произнесла бабушка Балия, сочувственно накладывая им в кружки побольше варенья. — А Маркаррита профи, это точно.

— И что им теперь делать? — спросил Рамзес. — Горожане Джефи буквально проходу не дают. Ахают, охают...

— После извержения, лаву обратно в жерло не вернешь, — изрекла бабушка Балия. — Отстается только переждать.

— Сколько ждать? — спросил Деминик.

Бабушка Балия неопределенно пожала плечами, но ободряюще улыбнулась. Одна такая улыбка в ее исполнении действовала лучше, чем целая бадья успокаивающего отвара. Так что близнецам полегчало.

— А Хранилище Джурналида, — произнесла Деминика. — Что с ним не так? Почему никто может его вскрыть? Для чего нам искать воспоминания?

— Если вам нужно что-то запереть, самый надежный способ — это система пяти замков, — сказала бабушка Балия. — От них нет ключей. Чтобы их открыть, нужно в точности знать, что они из себя представляют и как это сделать. А это может быть что угодно. Что и в голову никому не придет. До чего невозможно догадаться. Это же все-таки, как никак, дарические замки. А Великий Джурналид был гением. Страшно и подумать, на что он мог изловчиться, чтобы защитить свои наработки.

Аликрисса готовила к школе шпаргалки на колдаберисе. В окно снаружи влетел скелет. Почему-то фиолетовый. Кто и зачем забросил его в комнату-с-башкой-на-потолке, в которой сейчас находились близнецы с Аликриссой, осталось загадкой. Иногда происходящее в Джурналиде не поддается никакому объяснению.

Джефи тренировались завязывать шнурки при помощи поверазуменции. Закручиваться в узел те никак не хотели и дрыгались, как усики бешеного муравья. Параллельно близнецы размышляли о замках, открывающих Хранилище Джурналида.

Последние три дня идея о Хранилище не давала им покоя и становилась все более заманчивой. Если новость о том, что близнецы хотят попытаться, — только попытаться! — открыть его, произвела такой эффект, то что будет, если они действительно это сделают?

С одной стороны, конечно, можно задуматься, а зачем оно им надо? Нельзя ведь стремиться оправдать слухи только из-за маленькой порции восхищения, которая свалилась на их головы. С другой стороны... Там, в Хранилище, десятки предметов дарения. Раз Великий Джурналид был гением, можно представить вещи с какими потрясающими и невероятными свойствами он создавал. А у Джефи есть возможность достать их все.

Раздумья эти прервало мяуканье. Знакомое. И весьма настойчивое. Деминик с Деминикой заозирались. Аликрисса тоже подняла голову и настороженно прислушалась. Однако Кипариса в комнате не было, и больше никто из окружающих не обращал на звуки внимания, целиком погруженные в свои дела.

— Зачем он нас зовет? — спросила Аликрисса, недоуменно хмурясь.

Точно, вот что это была за интонация. Кипарис их звал.

Деминика встала и высунулась в окно, из которого пять минут назад вылетел скелет. Крылатый кот сидел внизу, на укрытой серебристым туманом траве, и призывно мяукал.

— Давайте спустимся к нему, — предложила Аликрисса обеспокоенно.

Ребята пустились вприпрыжку по лестнице вниз с третьего этажа (попутно вспомнив, что могли бы выбраться и прямиком из окна), и бросились вон из Дымного дома. Зов Кипариса их подгонял. Коту было что-то от них нужно. Что-то важное.

Из сада Кипарис исчез. Близнецы с Аликриссой напрягли слух, чтобы выяснить нужное направление.

— Кажется, слева, — сказал Деминик.

Ориентируясь на кошачий голос, они пробежали несколько улиц. А потом еще несколько, и еще. И начали уже подумывать было, что заблудились, когда обнаружили крылатого кота в старом мизерном сквере, под полуобрушенной аркой-навесом. По ее мраморной ножке струилась вниз почти стертая надпись за авторством Сказочницы: «Этот мир — яйцо, но я — не птица, ведь обретаюсь в другом мире...»

Кипарис драл когтями землю, выкорчевывая раскидистый папоротник. Ребята поравнялись с ним, и мяуканье стихло. Аликрисса на грани кислородного истощения плюхнулась на землю. Близнецы согнулись пополам и уперлись руками в колени. Легкие жгло адским пламенем.

Отдышавшись, Деминик обратился к коту:

— Кипарис, может нам тебе помочь?

Кот прекратил копать, отошел в сторону и сел, обмотав лапы хвостом. Близнецы опустились рядом с разодранным папоротником. Деминика вырвала растение с концами. Деминик сдарировал небольшую лопату и продолжил раскопку вместо Кипариса.

В полуметре под землей лопатка наткнулась на препятствие. Деминика разгребла лишнюю почву и вынула из ямы прямоугольный платиновый лист с гладко отполированной поверхностью и резными уголками.

— Пустой? — спросила Аликрисса, нависая над перепачканными в грязи близнецами.

Что было, то было. Пластина не содержала в себе никаких опознавательных знаков о предмете своего назначения. И чтобы это выяснить у Джефи имелся лишь один очевидный способ: использовать светильандем.

Действие в воспоминании происходило на этом же месте. Но вместо Джефи с пластиной в руках сидел тот самый юноша, который сражался с Денирой. Великий Джурналид. Только младше.

Золотыми буквами он выводил на пластине слова:

— Выкопать из земли кáльсу.

— Пройти по чихающим камням ногами жердя-самоеда.

— Вырвать сердечную жилу дороги.

— Вставить кольцо с хвоста гифги́тового серпокры́ла в ладонь городской стены.

— Сжечь паутину в высохшем черном колодце.

На этом воспоминание и кончилось.

Близнецы пересказали его Аликриссе.

— Звучит как чушь, — вынесла та вердикт.

— Да, — согласилась Деминика. — Только вот... — Она мысленно сосчитала все пункты написанного. Пять.

Деминика повернулась к коту.

— Это что, — ткнула она в платиновый лист, — замки от Хранилища Джурналида?!

Кипарис кивнул. У близнецов отвисли челюсти.

— Выходит, — неверяще проговорил Деминик, — мы прямо сейчас открыли один из них? Потому что вырыли из землю эту штуковину?

Утвердительное мяуканье. Джефи ошалели от такого развития событий.

— Надо рассказать Марсу с Рамзесом, — сказала Деминика.

Рамзесу с Марсом написали, чтоб те мчались на всех порах и всех ногах в Джурналид. Домчались те только ближе к ночи.

— Значит, все таки система пяти замков, — сказал Рамзес, запрокидывая голову к балкам чердака и растянутым по ним гирляндам из колючих каштановых шляпок и потускневших журнальных птичек.

— А ты сомневался? — удивленно спросил Деминик.

— Ну, я считал это недоказанным предположением.

Деминик хмыкнул:

— Что ж, теперь оно доказанное.

Оставшиеся до сна часы они провели, обсуждая замки и ломая головы над способами их отрыть.

— У меня сейчас мозги взорвутся, — простонал Деминик, опрокидываясь спиной на пыльный дощатый пол.

— Мы занимаемся бессмысленным делом, — произнес Рамзес. — Как нам разбираться с инструкциями, если нам не известен смысл половины слов? Вот хоть один из вас в курсе, что за «гифгитовый серпокрыл»?

— Зверь какой-то, — сказала Аликрисса.

— Какой? — с нажимом спросил Рамзес. — Где его найти? Зачем ему кольцо на хвосте? Мы ничего не знаем. Эта задача не для нас.

Аликрисса фыркнула.

— Для нас, для нас, — заверила Рамзеса Деминика. — Нет ничего сложного в том, чтобы пойти в библиотеку. Как ты сам об этом не подумал? Вроде умный.

— Или пессимизм полностью закупорил твой мыслительный процесс? — воспросила Аликрисса.

— А когда мы туда пойдем? Завтра? — поинтересовался Марс. — Потому что если да, то давайте пораньше утром. Чтобы успеть до школы. Вечером мама с папой велели мне заниматься уроками. — Он коротко вздохнул. — Боятся, что я начну отставать.

— Конечно, без проблем, — отозвался Деминик.

С наступлением утра, правда, проблема появилась. Ребята сто раз пожалели, что выбрали для своей вылазки столь ранний час. А все из-за Рамзеса.

Добудиться его оказалось сложнее, чем докопаться до центра земли. Рамзес спал, сложив руки на груди, точно изваяние на крышке саркофага, и ни на что не реагировал. В конце концов Аликрисса пошла на крайние, смертельно опасные меры. Она зажала Рамзесу рот и нос. Если бы он и после этого не соизволил проснуться, то так бы и задохнулся во сне. Благо, способ сработал.

— Эй-эй, вы куда ломитесь на такой скорости? — спросил Алоис Гебрал, которого Деминика чуть не сшибла дверью. Его и его приятеля. Мóрока, то ли Безспи́рита, то ли Безски́нита. Компания у Алоиса была большая. Близнецы мало кого знали.

— В городскую библиотеку, — ответил Деминик. — А что?

— А. Ясно. А вы там уже бывали? — спросил Алоис.

— Нет.

— Ну, тогда предупреждаю: слабонервным в городской библиотеке лучше не задерживаться. Там между полок витает скерепи́тский шепот.

— Это что еще за фигня? — спросила Аликрисса.

— Хм, вот представьте: сидите вы себе спокойно, читаете, и тут вдруг как начнет у вас за спиной что-то зловеще шептать. И сразу мороз по коже, и внутри все скукоживается... — Алоис скрутил два кулака, чтобы продемонстрировать. — Многие не выдерживают. Соскакивают минут через десять.

— О. Спасибо тогда, будем знать, — сказала Деминика.

— Кто-нибудь помнит, куда надо было поворачивать после Встрéтисправаглáви-фис? — спросил Деминик.

Друзья явно переоценили свои способности, покидая дом без всяких путеводных средств.

— Я помню, — сказал Рамзес. — Но я... — Он замялся. — Не очень хорошо ориентируюсь на местности.

— Топографический кретинизм? — участливо поинтересовалась Аликрисса.

Рамзес не счел нужным отвечать. Только дернул недовольно уголком рта.

— Надо у кого-нибудь спросить дорогу, — сказал Марс.

— Здесь Фикрет живет, — ни с того, ни с сего сказала Аликрисса, указывая на продолговатый двухэтажный дом с башенкой и бегущими по стенам изумрудными антилопами.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Деминика.

— На табличке рядом с дверью написано.

Деминик подошел поближе и всмотрелся. «Ф. Г. Фикрет» крупными прописными буквами было выведено на грифельной табличке. Дверь в дом распахнулась. Из нее показался улыбающийся Фикрет.

— Доброе утро, — поздоровался он, живо поигрывая бровями. — И да, я могу подсказать вам дорогу до библиотеки.

Деминик только рот открыл. Остальные тоже промолчали, забыв ответить на приветствие. Фикрет пыхнул (иначе это звук и не назовешь) в ответ на их замешательство и объяснился:

— О, боюсь, вы говорили достаточно громко, чтобы я услышал о вашей проблеме прямо изнутри.

— Извините, — сказала Деминика.

— Извините? — переспросил Фикрет, немало изумившись. Брови его выбрали какое-то совсем уж анатомически непредположенное положение. — За что это? Вы же не стекло мне в окне выбили. И, вообще, заходите, заходите. — Он активно замахал руками, заманивая их внутрь. — Объясню все наглядно.

Полутемная прихожая была завалена корзинами из прозрачных лоз. В единственной на первом этаже комнате стоял длинный жесткий диван с керамическими кадками для сухоцветов вместо подлокотников, и украшали стену абстрактные пейзажи.

Фикрет предложил гостям располагаться, и гости как раз высаживались рядком на диване, когда послышался стук в дверь.

— Да-да, — выкрикнул Фикрет. — Входите, не заперто.

— Дорогой Фикрет, доброе утро, это кошмар! — донесся голос из прихожей.

Принадлежал он пожилой женщине с длинными седыми волосами, невысокой и жилистой, с накинутой на плечи горчично-желтой шалью и лицом, покрытым толстым, очень толстым, хоть шпателем соскребай, слоем пудры. В руке женщина сжимала большую круглую склянку.

— Доброе, действительно доброе, — согласился Фикрет, кивая китайским болванчиком и распыляя с усов серебристые блестки. — А в чем, собственно, кошмар?

— Книги новые, понимаете? — сказала пришедшая. — А экстракт кали́ксии закончился, представьте себе. Весь вышел. Весь огромный чан за несколько месяцев. А цветы у Пропагары еще даже не распустились. Сказал ждать. Два месяца. А с книгами я что буду делать? У кого могла — поспрашивала. Если и у вас запаса не осталось...

Говоря, она активно жестикулировала. Да, так, что за склянку у нее в руке становилось страшно: как бы не полетела в стену.

— Понял-понял, — опять закивал Фикрет и шагнул к одной из картин на стене.

Потянув за раму, он открыл заставленный флаконами стенной шкафчик. Достал один, с прозрачной, переливающейся, как поверхность мыльного пузыря жидкостью и протянул его женщине.

— Ох, спасибо, — от души поблагодарила та. — Спасибо огромное. Когда этот Пропагара вырастит наконец свои каликсии, я вам занесу столько же, или даже больше.

Фикрет замахал руками, дескать, не стоит.

— Кстати, — произнес Фикрет, указав на ребят. — Эти молодые люди как раз собирались в библиотеку и заблудились. Проводишь их?

— Это Ви Умдглéби — главный библиотекарь, — представил им женщину Фикрет.

Ви Умдглеби с готовностью согласилась проводить юных искателей к кубическому зданию с четырьмя башнями на месте углов и висящим над дверью щитом с изображением ворона, держащего в клюве собственное горящее перо, которое и было городской библиотекой. Очередным помещением, чьи размеры снаружи не соответствовали размерам внутри.

Книжные полки, высотой с шести-семиэтажные здания, обвитые деревянными лестницами с перилами, складывались под темным сводчатым потолком с поблекшими фресками, в целый лабиринт.

Нашпинговав ребят объяснениями о том, как здесь все устроено, — говорила Ви Умдглеби теперь не в пример спокойнее и тише, — библиотекарша растворилась в старокнижной пыли.

Кто бы мог подумать, что для поисков в библиотеке могут понадобиться карты. Причем такие многостраничные, что и сами сошли бы за книги. Шесть путеводителей для шести секций книжного лабиринта. К каждом из которых содержался еще и безбрежный каталог литературы. Разделенной на три категории: по авторам, по названиям и по тематике.

Опираясь на вторую и третью, ребята разделились и потопали по натертым воском широким ступеням, вверх, вверх, по спирали, пересекая лестничные площадки, настолько обширные, что умещали на себе множество мест для чтения, — столов, окруженных троноподобными стульями, — накрытых грибообразными навесами и укрытых за звонко бренчащими занавесями из ниток излучающих сияние стеклянных бусин. Отсчитывая этажи, полки и книги в ряду.

Сверхъестественные животные, городские достопримечательности, известные и малоизвестные факты о мире дарения... Все хоть сколько-нибудь подходящие справочники и энциклопедии вспархивали с полок и пополняли беспорядочный рой томов, нависающий над головой и следующий везде по пятам.

Деревянный перестук подошв и лестниц гулким эхом разносился по всей библиотеке. В нос, вместе с летучей бумажной трухой, набивался густой и сладкий, как варенье, запах черных сушеных ягод, закинутых вперемешку с тлеющими углями в глиняные миски, разложенные тут и там на лестницах. Но пожар в случае неосторожности книгам не грозил. Экстракт каликсии, которым пропитывали листы, защищал их и от огня, и от воды.

Искать что-то о жерде-самоеде друзья даже не стали. Вряд ли в стране был хоть один ребенок, который о нем бы не знал. Этот монстр был персонажем каждой второй страшилки и городской легенды.

Найти описание гифгитовых серпокрылов оказалось легко. Из первой же попавшейся энциклопедии — «Представители дарической фауны. Самая полная классификация», —выяснилось, что это гигантские крылатые змеи. И что несколько таких живут прямо за стенами Джурналида.

А вот на сердечной жиле дороги они запнулись. Разыскать удалось только инструкцию по изготовлению «струн для протезирования отсеченных артефактов из сердечных и прочих жил пегасов и псовых-альбиносов» О какой же «дороге» идет речь, оставалось загадкой. Тоже самое можно было сказать о ладони стены и черном колодце, полном паутины. Что-то подсказывало Джефи, что они ищут не там, где нужно, а где нужно — не знали.

Из чистого любопытства, рыская в поисках нужных, они прихватывали и книжки на посторонние темы. Выбирали наобум. «Жизнеописание Луноглазой Влесуóны. От рождения до казни». Джефи открыли ее на случайной главе под названием «Причины, по которым Луноглазая Влесуона стала последней, кого казнили в Наскальной крепости» «Неопознанные кроты». «Их дела — это норы-туннели, которые они проводят от врагов к врагам, и петляют по ним, как меж друзей, но наносят вред всем. Главная черта людей-кротов — полная слепота душевная к чужим страданиям. И последователи их по примеру их ослепляют себя с таким усердием, что становятся подобны им» С этого вот начиналось предисловие к данному трактату.

А в книжке с длинющим названием: «Дипер вендизус, стенлифорд меибл роббипаси фика мак гакет ги деон» было всего три страницы. И все пустые. Почему? Для чего?..

Из «Отнюдь не верных примет», Джефи вычитали вот такую, мышиную примету — тот, чей хвост длиннее, всегда умнее и расторопнее везде.

Друзья как раз расправлялись с последними книгами в стопке, когда появился он — скерепитский шепот.

К этому моменту, они успели совсем о нем позабыть. К своему несчастью. Потому что оказались совершенно не готовы встретить едва слышный, но зловещий, леденящий душу звук. Кожа в мгновение ока покрылась гусиной кожей, а волоски на руках встали дыбом. Легкие словно заиндивели, и пришлось затаить дыхание. Близнецы, казалось, в жизни не испытывали такого непередаваемого чувства страха. Не ощущали его так отчетливо, каждой клеточной своего тела. Мысли испарились, и в мозгах обретался лишь неясно обрисованный порыв бежать отсюда и куда подальше. Только вот они оцепенели от ужаса и не могли двинуться с места.

Шепот был потусторонний и абсолютно неразборчивый. Спустя несколько долгих минут он исчез и охвативший всех страх тоже пошел на убыль.

— Может, выйдем на свежий воздух? — попросил Марс, нервно поерзав на стуле.

— А мне понравилось, — улыбаясь, произнесла Аликрисса.

Все уставились на нее как на полоумную. Рамзес что-то пробурчал, явно осуждая любовь к подобным острым ощущениям.

Деминик тем временем заметил на столешнице стишок, написанный потускневшими золотыми чернилами: «Правда — в зеркале природы,

Ложь — в улыбках королей.

Змеи каменной породы

Красноречивее огней.

Ба-бах!»

Деминик моргнул. Такого окончания он не ожидал, и принялся обшаривать ближайшие поверхности в поисках продолжения. Но ничего, кроме знакомой подписи «Сказочница» не нашел.

— Почему бы им не избавится от этой дряни? — недовольно проговорил Рамзес, после того как они покинули библиотеку. — Не почитаешь спокойно.

— Ты просто слабонервный, — сказала Аликрисса.

Рамзес бросил на нее злой взгляд. Аликрисса, как обычно, его проигнорировала. Поэтому Рамзес продолжил обсуждать библиотеку и свои намерения выяснить, есть ли ТаинВикиторы, которые сумели запомнить все выставленные там книги. Постепенно тема перешла к обширным возможностям членов его династии к познанию всего на свете.

— Я уже выучил французский и испанский, — вещал Рамзес. — Сейчас наверно возьмусь за латинский. Хоть это и вымерший язык, но как по мне, знать его очень полезно.

Марс слушал его разглагольствования с траурной миной. Родители уже который год стремились развить у него способности к языкам и, как сказал Марс, хлопнулись бы в обморок от счастья, будь у него тот же светильандем, что и у Рамзеса, или, добавил он еще мрачней, будь тот их сыном.

— А ты скажи им, что им очень повезло, что их сын — не пухнущий от собственной важности индюк, который считает, что знает все лучше всех, — посоветовала ему Аликрисса. — А еще лучше, познакомь их. Может они им так... эм... очаруются, что отстанут от тебя.

— Ну, вообще-то, они про Рамзеса не знают, — вдруг заявил Марс. — И про вас всех тоже.

Все разом затормозили. Марс залился краской.

— В каком смысле, не знают? — удивилась Деминика. — Ты же говорил, они у тебя очень строгие.

— Ага, и не спрашивают, с кем ты шляешься? — недоверчиво спросила Аликрисса.

— Ну... Так они... — Марс замялся, нервно дергая мочку уха. — Они мне не разрешают заводить друзей, — признался он, чуть не оторвав от своего несчастного уха кусок.

Вот это поворот.

— Говорят, что это от учебы отвлекает и все такое, — добавил Марс, удрученно сопя.

Да, Марс определенно умел огорошить. То про деда ляпнет, то вот такое...

— Пф, — громко фыркнул Деминик. — А мы тебе и не друзья.

Марс поднял на него недоуменный взгляд.

— Мы тебе семья.

— Не могут ведь они тебе запретить с родственниками общаться? — подключилась Деминика.

Аргумент оказался подходящий. Марс его хорошенько обдумал, примерил к родительскому наказу, и засиял, обнаружив, что, судя по всем параметрам, в самом деле им не поступился.

На этом родственникам пришлось расстаться. Аликрисса, Марс и Рамзес покидали город, близнецы оставались. За сим решили прогуляться вдоль городской стены, и заодно высмотреть что-нибудь похожее на ладонь.

Дул прохладный ветер, накрапывал дождь, но сквозь тучи нет-нет да и проглядывало солнце. Близнецы, по своим прикидкам, прошли около четверти стены, когда перед ними, прямо с небес, грохнулось нечто огромное.

Змея. Жемчужно-белая змея, с размашистыми, каждое по два метра длину, крыльями. Балансируя на хвосте, зверюга выходила ростом в полтора человека и толщиной с доброе дерево. Приподнятый кончик хвоста, опоясанный толстым золотым кольцом, представлял собой острейшее жало. Близнецы застыли. Змея тоже, но выглядя при этом весьма угрожающе, будто готовилась вот-вот наброситься.

Джефи лихорадочно соображали. Успеют ли они сделать что-нибудь прежде, чем змея нападет? К примеру, убежать. Или лучше вообще не шевелиться? Ведь это может ее спровоцировать. С другой стороны, чтобы использовать поверазуменцию двигаться и не нужно. Близнецы отбросят змею подальше. А если не выйдет, и это только разозлит ее?

Змея совершила стремительный рывок. Деминик с Деминикой инстинктивно метнулись в разные стороны. Длинные острые клыки мелькнули как раз где-то между ними.

На крик Джефи из ближайших домов выбежали люди. Один из них (возможно, несметник, если судить по быстроте реакции) поджег змее кожистые крылья каким-то стрекочущим алым пламенем. Это вывело рептилию из равновесия. Она взвилась, яростно шипя, и забила крыльями, пытаясь сбить пламя. А затем, окончательно порастеряв весь свой пыл, перелетела обратно через стену.

— Нужно об этом сообщить, — сказал победитель чудовища. — А вам, я думаю, — обратился он Джефи, — лучше пока оставаться на месте.

Один сердобольный житель вынес им по стакану с водой и горстку шоколадных конфет с острой перцовой начинкой. Это в два счета привело близнецов в чувство, и они, попыхивая огнем, уселись на землю. Ждать официальных представителей для выяснения обстоятельств.

На место происшествия прибыла бабушка Балия. И, зачем-то, Глава Дворца дарения Хелодерма Змиаз. Выяснять обстоятельства, как она сказала. Хотя разбираться с подобными случаями — удел Хранителей города и назначенных ими дежурных.

Вместе с госпожой Змиаз явилась и ее дважды падчерица Агастрофа. А вот она то что здесь забыла?

Джефи расспросили. Деминик с Деминикой расписали произошедшее. Шли, шли... Подверглись нападению. Были спасены. Вот, собственно, и вся история.

— Гифгитовые серпокрылы пересекают границы города только в самых исключительных случаях, — сказала бабушка Балия, кутаясь в свои пушистые облачка. — Но ни один из возможных поводов я здесь не наблюдаю. По крайней мере, пока.

— Они дразнили его, — внезапно подала голос Агастрофа.

Деминик с Деминикой вылупились на нее. Вытаращились. Совершенно по-идиотски. Возможно, даже стали похожи на госпожу Змиаз. Так выкатили наружу от изумления свои кварцево-серые глаза.

— Что, прости? — спросила Деминика.

Агастрофа проигнорировала вопрос.

— Забрались на стену и дразнили, — продолжила она, как ни в чем не бывало. — Я была тут неподалеку и все видела.

Видела?! Как они залезли на стену?! Близнецы переглянулись, по прежнему не веря своим ушам. Агастрофа чванливо задрала нос. А Джефи почувствовали, как у них все внутри начинает закипать от негодования.

Так Агастрофа за этим здесь? Чтобы подставить их? Но зачем ей это понадобилось? Близнецы с ней даже словом ни разу не перемолвились. Иначе решили бы, что она им за что-то мстит.

Они перевели взгляды на Хелодерму Змиаз. А что, если это она? Подбила падчерицу нагло соврать, чтобы наказать Джефи за то их высказывание в зале заседаний.

Деминика с Демиником открыли было рты, чтобы начать оправдываться. Но тут же снова захлопнули. Она ведь, наверно, именно этого и добивается. Надеется, что близнецы начнут кричать и возмущаться, и будут выглядеть так, словно отпираются от своей вины. Но и молчать тоже нельзя. Что, просто обвинить Агастрофу во лжи? И кому из них поверят?

Пока близнецы решали, госпожа Змиаз внимательно за ними наблюдала.

— Мы не имеем право рисковать, — произнесла она, деловито оправляя золотые браслеты на запястьях. — Вдруг эти твари начнут ползать за ними по всему городу? Серпокрылы крайне злопамятны. «Твои родичи, судя по всему» — зло подумали близнецы.

— Я считаю, — Хелодерма, будто специально, мерзко растягивала слова, — единственное сейчас благоразумное решение — запрет на пребывание в Джурналиде.

Джефи чуть не задохнулись от возмущения.

— На какой срок? — спросила бабушка Балия, на удивление благожелательно.

Близнецы были уверены, что Хелодерма Змиаз воспользуется случаем и надолго запретит им появляться в Джурналиде.

— Хм, может недели на три-четыре...

Месяц! Она хочет выпнуть их отсюда на месяц! Близнецы едва не застонали от отчаяния.

— На неделю, — сказала бабушка Балия.

— Я уже решила, — отрезала госпожа Змиаз. — Не лезьте куда не просят.

— Меня не нужно просить, — спокойно возразила бабушка Балия. — Вам, Хелодерма, надлежит решать вопросы на правительственном уровне. Городскими же делами занимаемся мы, я, господин Вместолр и господин Пассифлор. Говорю вам, недели более чем хватит, чтобы со всем разобраться.

— Вы слышите, что несете? — злобно прошипела госпожа Змиаз, схватив бабушку Балию за локоть и дернув так, что та покачнулась. — Вы указываете Главе Дворца!

Деминик с Деминикой едва не бросились на госпожу Змиаз. Что это ящерица-переросток себе позволяет?! Раз Глава, то значит можно так отвратительно себя вести? Да еще и с пожилыми людьми.

Джефи, ведомые праведным гневом, уже почти решились нарваться на неприятности и высвободить бабушку Балию из цепкого захвата этой ненормальной. Но в то же время сама бабушка Балия вырываться не спешила. Она смерила Хелодерму Змиаз укоризненным взглядом и покачала головой. После чего кончиком указательного пальца коснулась предплечья Хелодермы. Совсем слегка дотронулась, но госпожа Змиаз так резко отдернула руку, словно ее ошпарили кипятком. Выпучив глаза, она оглядела бабушку Балию со смесью ужаса и непонимания. А потом развернулась и со страшной скоростью, звеня многочисленными украшениями, зашагала прочь. Агастрофа презрительно хмыкнула и последовала за ней.

— Запретили находиться в Джурналиде!

— Как каким-то преступникам!

— Вас изгнали?! — ужаснулся Марс.

Сегодня он и Аликрисса поменялись с Джефи местами. Теперь близнецы были вынуждены уйти из Джурналида. Хотя до этого были единственными из компании друзей, кто мог пребывать здесь сколько угодно времени. Ведь единственный человек, которому было до них дело, сам был даридмином.

— Да нет, — отмахнулся Деминик.

— Это вроде как только на неделю, — сказала Деминика.

Дело было не в сроке, а в самом факте изгнания ни за что, ни про что. Джефи злились на несправедливое обвинение, которое им предъявила Агастрофа. И на то, как Хелодерма Змиаз прикрылась «злопамятностью» серпокрылов, чтобы выдворить их из города. А ведь это они, по сути, были жертвами.

— Ну вот что такая, как она делает на посте Главы? — негодовал Деминик. — Она... Она же просто....

— Отвратительна. — Деминика от души пнула стену яблочной будки, до которой Марс с Аликриссой проводили близнецов. — И поэтому не достойна управлять Дворцом.

— Ну так на высокие посты берут не за особые человеческие достоинства, — произнес вкрадчивый голос.

Все четверо вздрогнули. Обладателем голоса был невесть откуда взявшийся Аист. Весь в белом (поговаривали, что он никогда не носит одежду других цветов), в уголке рта все та же палочка с бирюзовым камнем на конце. Человек, умеющий разговаривать с закрытым ртом. В темно-рыжих волосах мелькают искорки. На худых запястьях грубые браслеты, больше похожие на кандалы. На шее, на длинной черной нитке — черепашка. Серовато-зеленая, с замочной скважиной по центру панциря и созвездиями на ластах.

— А за что? — спросила Деминика.

Аист призадумался:

— За хорошие связи, например, — сказал он. А потом добавил: — Или за ум и способности. Такое тоже случается. К сожалению, к ним в комплекте не всегда идут доброта, сострадание и прочее.

— Тетя Неприсна очень умная и способная, — сказал Деминик. — И при этом хорошая.

— Не поспоришь, — согласился Аист, стряхивая с волос искры. — Это редкость — быть одним из искуснейших даридминов и порядочным человеком в одном лице. Вам есть с кого брать пример, — сказал он и испарился, исчез, хотя вроде и не растворялся в воздухе, и в принципе непонятно, когда был на месте, а в какой момент его на этом месте не стало.

И близнецам тоже пришлось уйти. На встречу тоске и унынию. Потому что умный и порядочный человек тетя Неприсна настояла, чтобы они, за отпущенную им неделю, посетили в школе все занятия. А то имеют юные даридминчики, как правило, привычку на одни уроки ходить, на другие не ходить... Как придется, короче говоря. Это не осуждается, и даже поощряется, ведь все компенсируется бесценным и незаменимым опытом жизни в мире дарения. Но, как сказала тетя Неприсна, на которую надо равняться, знания лишними не бывают. Так что шагом марш, дорогие племяннички, в общеобразовательное учреждение. Образовываться.

Существует убеждение, согласно которому нет даридминов, не имеющих таланта хоть к чему-нибудь, и оно полностью отражает суть «Системы Даконáрия». Система эта подразумевает «нескончаемое и неограниченное получение и совершенствование знаний и навыков в дарических науках и искусствах».

Калфéрика, сопатéрика, нетоéстика... Все, что можно изучать, все чем можно заниматься, входит в нее. А еще в Систему Даконария входят премудрые леиритáмми. Стражи и хранители всех знаний. «Леиритамми» с колдабериса переводится примерно как «полудух». Они отдаленно похожи на людей, но как будто сделанных из полупрозрачного матового стекла. Насколько они осязаемы никому неизвестно. Леиритамми никогда не взаимодействуют ни с чем материальным напрямую. Только через поверазуменцию.

Так вот, к каждому даридмину с самого его Кипарисова дня и до конца жизни приставляется такой вот куратор-леиритамми, который приглядывает за ним и его успехами.

А приглядывать, по мнению леиритамми, означает выскакивать как чертик из табакерки, в самый неожиданный момент, безо всякого предупреждения, и интересоваться, как идут дела. И если с курируемым после такого не случится удар на месте, он получит добротную порцию советов и наставлений. После чего леиритамми благополучно исчезнет в том же направлении, откуда взялся.

Спастись от этих визитов нельзя было никак и никому. Образование в лице премудрых леиритамми было беспощадно к любому возрасту и любой должности. Будь ты хоть новеньким династером, хоть самим Главой Дворца дарения.

Первым себе занятие нашел Рамзес. У него и калферики случилась любовь с первого взгляда. Произошло это сразу по возвращении близнецов в Джурналид.

Если исключить вариант, предложенный Агастрофой, возможную причину нападения серпокрыла обнаружили только одну. Но Джефи ее не сообщили. «Мы не в праве распространять недоказанные предположения, так как это может вызвать преждевременную волну паники среди горожан».

Убедив себя, что не очень то им и хотелось это знать, близнецы сосредоточились на своих планах. Джефи, Марс, Рамзес и Аликрисса (как-то незаметно за ними закрепилась привычка ходить всюду впятером) собрались посетить «Многоколенную галерею достижений» на Галь-Гомóуд-фис.

Система Даконария предусматривала тщательное отслеживание всех результатов, которых добивались даридмины. Скорее всего, этим тоже занимались премудрые леиритамми. Воочию список своих достижений можно было увидеть в этой самой галерее. Вернее, не список, а собрание приколоченных к стенам табличек.

В галерее не было этажей. Один сплошной, почти бесконечно идущий вперед коридор, с расположенными по обе его стороны дверьми.

— Говорят, здесь больше ста тысяч комнат, — поделился информацией Рамзес.

В галерее было темно, но вместе с этим все видно, и черные плитки, которыми были обшиты стены, и указанные на дверях имена. Пять комнат, отведенных для наших свежеиспеченных даридминов были ближе всего к выходу. И пусты. На стенах не висело ни одной таблички.

Поэтому, не найдя за своими дверьми ничего интересного, они решили позаглядывать в другие. И зашагали дальше по коридору, выискивая знакомые имена.

Только вот почти у всех комнаты были заперты. Кроме Мирты Фекил, которая, как выяснилось, еще в годы стажировки выдрессировала с дюжину черноклыких волков — крайне опасных сверхъестественных существ. И Натрона. Он получил звание дакона династии ТаинЛорсидин уже через полтора года после своего Кипарисова дня.

Где-то в районе «Фазерврага Гаджегадóна Фикрета» и «Ариллы Мéсми Януман» друзья выдохлись и собрались поворачивать назад.

— О, «Ви́дар Но Амели́т», — обратил внимание Деминик.

— И что? — спросил Марс.

— А то, что это Аист, — пояснила Деминика. — И это его комната.

— Вы знаете, как его зовут? — недоверчиво спросил Рамзес. — Откуда?

— Ну как откуда... — начал было Деминик, но запнулся, осознав внезапно, что не имеет об этом понятия. — А и вправду, откуда? — повернулся он к Деминике.

Деминика моргнула. Причина у этой осведомленности точно была. Вот только едва Деминика пыталась ее ухватить и облечь в слова, она ускользала и терялась в глухих дебрях подсознания. В итоге Деминика пожала плечами, так и не сумев дать толковый ответ.

Вариантов отказа от имени, — опирающихся на учение о котодама и прочие родственные положения, — было не мало. Ан-дои Лавд установил запрет не только на устное, но и письменное употребление своих имен, поэтому на двери его комнаты достижений красовалась одна только фамилия. И так во всех документах, да и вообще любых случаях, где упоминается его личность.

Это один из примеров.

Аист сделал по другому. Единственная форма обращения к нему — прозвище. От полученных при рождении и имени, и фамилии он отказался. Запрет, однако, не распространялся на буквы. Записывать и зачитывать их было можно. Как в случае с той же дверью. Видар Но Амелит. И первое, и второе, и фамилия. Все на месте.

Обычай манипулировать именами имел много нюансов, но никаких ограничений. Как тебе потребовалось, так ты и его и выворачиваешь.

Аликрисса толкнула дверь. Та поддалась. Ребята заглянули внутрь и дружно ахнули.

— Ух ты, — уважительно выдохнул Марс.

Комната Аиста была забита табличками. Их было так много, что за слоем меди уже не проглядывались стены. Да и сама комната по размеру вдвое превосходила соседние. Темный блестящий пол наискось от угла к углу просекала вязь танцующих белых букв, складывающихся в очередное послание Сказочницы: «Все люди желают что-то из себя представлять...»

Похоже, Аист был гением. И не просто, а гением во множественной степени. Количество его достижений поражало.

В девяти из десяти дарических наук и искусств, которые только могли прийти на ум, у Аиста имелась степень. Создавалось впечатление, что с самого Кипарисова дня, он, не тратя время ни на еду, ни на сон, занимался лишь тем, что, как помешанный, обучался, обучался, повышал квалификацию, совершенствовался и, ни много, ни мало, делал собственные открытия. Ученый до мозга костей, но тем не менее, казалось невозможным, чтобы все это принадлежало одному человеку.

— А живет он когда? — задала весьма резонный вопрос Аликрисса, с весьма потерянным, как и у всех остальных видом, вертя головой по сторонам.

Конечно, Аист не стареет, однако и сотен лет на свете не живет. И векового порога еще не перешагнул. Та же бабушка Балия ему в матеря годилась, потому что знала Аиста еще тогда, когда ему от рождения было меньше годиков, чем ей присуждали стаж работы во Дворце.

И вот, всего за несколько десятков лет он погрузился и освоился в таких глубоких и обширных пластах человеческих знаний, что сам вышел за пределы человеческого. Как? И какую роль в этом сыграло нападение фитцекуриды-невидимки и превращение последом Аиста в... В кого бы он там не превратился.

Галерею близнецы покинули под большим впечатлением вкупе с опасно пошатнувшейся самооценкой. Увиденное в комнате Аиста они по неизвестной причине восприняли близко к сердцу. Не из зависти. А из... Чувства долга? По другому, это наверно, не назвать. Брезжила где-то там мысль, что и Джефи должны так же. Не уступить, будто кто-то неведомый требовал с них в будущем отчет.

Но интеллектом близнецы в школе едва дотягивали до хорошистов, и тут тяга к дарическим искусствам тоже была средненькой, никак не уровня юных вундеркиндов. Надежда была лишь на скрытые таланты. Бывает ведь такое? Ох, только бы да, только бы да...

Знакомство Рамзеса с калферикой случилось через два дня. Из-за Марса с его супер-сложным входным экзаменом. Сдать его надо было во что бы то ни стало, чтобы Марса на первых же порах не погнали из его супер-школы. И то, что программу в этом году усложнили в два раза, не должно было стать помехой. Ибо родители! Профессора крупного университета никак, ни в коем случае не могли допустить, чтобы их сын остался без должного образования.

— Ты учишься в «Кóменси-Ольт»?! — спросил Рамзес, неверяще глядя на Марса.

— Угу, — угрюмо буркнул Марс.

— Да это же лучшая школа страны! — воскликнул Рамзес, явно не разделяющий его мрачных настроений.

— Угу, — еще пуще понурился Марс. — Самая лучшая школа с самыми злыми учителями, самыми строгими правилами и самыми сложными уроками.

— Но в такой элитной школе и должно так быть! — возразил Рамзес. — Да там учеба на таком уровне, что все это просто пустяки, на которые и жаловаться грех.

— Хорошо тебе говорить, не ты ведь там учишься, — огрызнулся Марс. — А я вот больше всего на свете хочу, чтобы меня оттуда исключили. Но нельзя, — он зло сплюнул.

Рамзес безнадежно покачал головой.

В общем, Марс так распереживался, что у него подскочила температура. Ан-дои Натрон, который узнал его ситуации, посоветовал пойти и заказать какую-нибудь калфессию для улучшения памяти и работы мозга. И добавить ее в успокоительный отвар от бабушки Балии. Получить таким образом спасительный эликсир для Марса.

Лаборатория дакона по калферике, работавшего на заказ, была в самой глухой части Ли́тник-фис, неподалеку от позеленевшего памятника какому-то бородатому даридмину. Приоткрытая дверь вела сразу в рабочее помещение. Никаких других тут похоже и не было.

Ставни на окнах были наглухо закрыты, огненные статуи не горели. Единственным источником освещения был гигантских размеров кристалл. Он стоял в углу и излучал мягкий фиолетовый свет. У стены справа стоял стол с инструментами, У левой — такой же, но пустой. К третьей стене были придвинуты тяжелые кованые сундуки, а прямо под потолком висели две очень широкие полки.

— Тантеним, — вполголоса поздоровался с ними сухонький, приземистый даридмин. Был он одет в длинную вязанную накидку поверх шерстяного свитера и чуть горбился, как будто на плечи ему давил груз.

Услышав в ответ, пять разномастных приветствий, калферик поинтересовался, чем он может быть полезен. Деминик подтолкнул Марса, и тот, тушуясь и краснея ушами, поведал о своей проблеме. Калферик понимающе кивнул.

— Семь минут и будет готово, — сказал он.

И не проронив больше ни слова, взялся за дело. Приподнялся над землей, чтобы достать до полки. Взял с нее расписной глиняный горшок, спустился обратно и положил на пустующий стол. Взору открылось содержимое горшка — зеленые опилки.

Калферик порылся в этой шелухе и вынул, один за другим, пять штук красных кристаллов. Сомкнул и развел пальцы, сдарировал металлическую чашу, уже раскаленную до красна, и переместил кристаллы туда. Камешки быстро расплавились.

Затем со стола с инструментами калферик взял длинную металлическую трубку, покрытую символами. Один конец трубки он окунул в красную массу, достигшую консистенции расплавленного стекла, и снова приподнял. Отверстие закупорилось тонкой пленкой.

Отложив трубку, калферик прошелся по сундукам и набрал дюжину стеклянных шкатулок с разноцветными порошками. Зачерпнув медной ложечкой из каждой, он засыпал порошки в трубку. И залил все сверху водой.

Калферик, насколько мог, распрямился, взял трубку обеими руками на манер флейты, поднес незакупоренным концом ко рту и начал дуть. Красная пленка на обратном конце стала медленно, натяжно раздуваться. Внутри полупрозрачного пузыря заплескалась жидкость. Вода и мешающиеся друг с другом порошки. Не глядя, калферик притянул к себе инструменты со стола. Щипцы и шест с плоским навершием, похожим на лопатку. Ими он стал формировать из податливой субстанции флакон. Горлышко, донышко, округлые бока...

Процесс заинтересовал всех, но Рамзес...

Он наблюдал за действиями калферика горящими глазами, порастеряв всю свою привычную важность. Подавшись вперед, он поджимал губы и теребил пуговицу на рубашке, борясь с желанием подойти вплотную, чтобы узреть каждую мельчайшую подробность.

Когда флакон приобрел законченный вид, а смесь внутри — однородность, калферик оторвался от трубки. С предельной осторожностью он отцепил склянку и поместил на стол остужаться. Нашел и закупорил горлышко пробкой, упаковал в хрустящий пергамент и обвязал тесемкой.

— Ровно семь минут, — восхищенно выдохнул Рамзес, сверившись с часами.

Уже на пороге он сказал, что ему нужно задержаться и вернулся в лабораторию.

Появившись снова на свету божьем через несколько минут, он заявил:

— Мне нужно в дом-Ке на Плуу́рий-фис, — таким тоном, будто от этого зависела его жизнь.

Выглядел Рамзес не очень вменяемо, так что Джефи мгновенно забеспокоились и решили, что его нельзя отпускать. По крайней мере, одного. Ведь такая мечтательная рожа просто напрашивается на то, чтобы врезаться со всей дури во что-нибудь или в кого-нибудь, не заметив, или потеряться по дороге.

Поэтому, поразмыслив, Деминик сказал:

— Мы пойдем с тобой.

Рамзес кивнул. Чисто машинально. Его, кажется, ни капли не волновало кто с ним куда пойдет, на какой он сейчас планете, почем нынче йогурт питьевой «Вáос», вкус банан-вишня-карамель, в гипермаркете «Веста викторис»...

— Опять? Куда-то плестись? — протестующе заныла Аликрисса, закатывая глаза вместе с головой, грозя опрокинуться навзничь, и тащи ее потом куда надо за руки-за ноги.

— Ну ты посмотри на него, — воззвала к ней Деминика.

— Боитесь, что не дойдет? — доверительно поинтересовался Марс, который, получив свое заветное снадобье, заметно оживился и вновь был готов быть готов.

Аликрисса вернулась в вертикальное положение и смиренно захлопала темными в разрез с волосами ресницами. Сие действо имело целью устыдить близнецов за принуждение ее, безмерно уставшей, и еще, возможно, голодной на грани обморока, к излишним телодвижениям в виде переставления ног по земле. Но чего не сделаешь ради близкого. Даже если это Рамзес.

На первый взгляд это напоминало амбар. На взгляд изнутри, это была еще одна лаборатория. Или амбар, переделанный под лабораторию... В любом случае, это было место, где производились ингредиенты для калферики. Те самые цветные порошки.

Большое пространство здесь занимал длинный стеклянный аквариум без крышки. По дну его, засыпанному песком и утыканному корягами, сновали туда-сюда красные ящерицы. Туловища их облегали гладкие молочно-белые панцири, а лапы оставляли за собой красные отпечатки, которые испарялись через пару секунд.

Почти весь свет, льющийся из окон, преломлялся и падал точно террариум. Пока близнецы разглядывали его обитателей, Рамзес завел разговор с молодым лаборантом в запятнанном фартуке и расшитых рубиновыми нитями перчатках, который здесь всем заправлял.

— Если одну ящерицу длительное время кормить одним и тем же, например, безвесным серебром, селезенкой ляхóрхов и ранними подснежниками, — говорил он, — то скорлупа на отложенных яйцах перенимет свойства ингредиентов и усилит их. Важно знать, что на калферику мы пускаем только пустые яйца. Из кладки в пятнадцать штук, таких набирается где-то десять. Мы берем их скорлупки и перемалываем. Получившийся порошок потом используем при изготовлении снадобий.

Заправляющий ящерицами выудил из одного кармана фартука горсть разноцветных продолговатых яиц, размером чуть больше ногтя. Сдарировал карманный факел. Выбрал одно красновато-коричневое яйцо и поднес к огоньку. Яйцо высветилось изнутри.

— Только вот такие, пустые, — повторил заправляющий. — А вот такие...

Из корзины, лежащей на полу позади него, он взял другое, серое в желтых пятнах, и тоже подсветил. С сердцевине яйца проглядывалось какое-то темное пятнышко. По видимому, будущая ящерица.

— Если что, к клертопалéфам нельзя притрагиваться голыми руками, — сказал заправляющий.

Марс, который тянулся пальцем к покоящейся на коряге ящерице, отдернул руку. Кончики его ушей порозовели.

— Извините, я не знал.

— Ничего, — отозвался заправляющий. — Ящерице бы от этого никакой беды не было. А тебе вот пришлось бы бежать в больничный домик с сильнейшим раздражением.

Прежде чем Рамзес замучал заправляющего еще сотней вопросов, (а он, определенно, собирался), Деминика напомнила, что у них, между прочим, остались еще дела.

Бабушка Балия передала им, что успокаивающий отвар в лучшем виде удастся получить, если заварить его со свежими, — свежайшими, не дольше часу как сорванными, — листьями áста стабéрриаста. И за этим надо было обращаться к Джардину Пропагаре.

Чуть ли не за уши, друзья вытянули Рамзеса наружу. Знали ведь, что сам будет потом жалеть, что не посетил уделы главного агронома в городе.

На пересечении двух улиц стоял скромного вида домик, окруженный десятком отнюдь не скромных, а скорее похожих на хрустальные замки, цветочных оранжерей. Все пространство между ними и домом, не считая узких тропок для ходьбы, тоже занимали растения.

Вдоль тропок двигался человек, сухопарый с белыми, похожими на вату, волосами. Голову его венчал венок из листьев, и он то и дело прикреплял к нему новые.

Марс себя уже исчерпал, Рамзес пребывал в благоговейной прострации, а Аликрисса в общении с незнакомыми была еще стеснительнее Марса. Поэтому изъясняться с Пропагарой пришлось Джефи. Которые и сами разговорчивостью не отличались.

Джардин Пропагара снял с головы венок, повертел и отцепил тоненькую веточку с бледно-серыми, каноэ-образными листьями. Задумчиво прищурился, стал прикидывать:

— Я сорвал их полчаса назад, не меньше. До Балии идти... Пока заварит... Нет, — покачал он головой. — Новые нужны. Новые. Намного посвежее.

И дир Пропагара зашагал размашисто по дорожке. Ноги у него были на диво длинные, как у цапли. Или у страуса. Если смотреть на то, как резво он ими перебирает.

Близнецы остались прохаживаться меж зарослей. Вдыхать головокружительные смеси душистых и терпких ароматов.

Внутри одной из оранжерей (или теплиц, Джефи не очень разбирались) стоял у входа покоцаный рояль. Близнецы так и представили Пропагару, как он восседает на припорошенном сухой землей табурете, может быть даже в сюртуке, и любовно наигрывает в лучах предзакатного солнца своим травушкам-цветочкам прекрасную классику и нежные колыбельные.

Аликрисса присматривалась к каждому растению. Присматривалась, принюхивалась, притрагивалась. До крайности довольная, как извалявшийся в нектаре шмель.

— Хочу сад, — поделилась она, присаживаясь на корточки перед кустиком розы, который на фоне остальных, причудливых произрастений смотрелся простовато, как детские каракули на музейной выставке живописи.

Оборвав с бутона пару лепестков, Аликрисса закинула их в рот. Рамзес, который как раз возвратился из своих калферических грез, заметил это и страдальчески закатил глаза:

— Ну что ты делаешь?! А если они ядовитые?

Пропагара, который тоже вернулся, но не из фантазий, а со свежими аста стаберриастами, беззаботно махнул рукой:

— Ничего страшного. Они вполне съедобные.

— Из них заваривают чай, — безапелляционно заявила Аликрисса и отправила в рот следующий лепесток.

— А вот этот вот ядовит, — сказал Пропагара, показывая на цветок с белым стеблем и тоненькими, курчавищимися на концах зелеными лепестками.

— Тонколи́тка дикобéсра, или тонколитка «далеко смотрящая», — произнес он, как будто знакомил со своим старым другом. Близнецы едва не представились в ответ. — Ядовитая с ног до головы, но дарических свойств не мерено.

Пропагара отдал ребятам листья. И поднял наконец трубку, на которую ему беспрерывно названивали все это время. Ребятам вдогонку донеслось живое обсуждение о возможностях воссоздать как можно более подходящие условия для растений, многое потерявших при окультуривании.

В домике-на-дереве стаберриаст вручился бабушке Балии.

В гигантскую кружку с дымящимся отваром Марс опрокинул содержимое красного флакона, помешал, хорошенько, отстучав дробь о расписные стенки, и залпом проглотил то, что получилось.

— Спасибо большое, — поблагодарил он, отдышавшись. — А надолго хватит?

— На две недельки, — ответила бабушка Балия. — Даже может на три. Если постараешься больше не находить поводов для переживаний, хорошо?

— Короче, успеешь сдать, и пересдать, — подытожила Аликрисса.

Джефи хотели было ее одернуть, потому что Марса сейчас нужно поддержать, сказать, что он, вне всяких сомнений, сдаст в первого раза и так далее. Но Аликрисса излишним оптимизмом никогда не страдала, как, по-видимому, и Марс.

Он в ответ на прогноз не приуныл, а бодро угукнул. И близнецам стало интересно, какая чуйка подсказывает языку Аликриссы границы дозволенного.

— Три недели? — спросил Рамзес, склоняясь над пустой кружкой. — Но действие любого стандартного отвара: пять тире шесть дней.

— Ба! — добродушно усмехнулась бабушка Балия. — Я звание дакона, по-твоему, мой золотой, что, — укоризненно покачала она пальцем, — за красивые глазки получила?

— Скорее за улыбку, — произнесла Аликрисса.

— Нет уж, — покачала головой бабушка Балия, в тоне ее скользнула скрытая печаль. — Я в те годы не часто улыбалась.

— Почему? — спросила Деминика, подбирая выпавший из вазочки миндаль в мутно-сахарном медовом панцире.

— Времена были такие... — туманно пояснила бабушка Балия и со вздохом сняла нитку с велюровой юбки. — Война назревала.

— Тетя Неприсна тоже редко улыбается, — произнес Деминик, выводя пальцем узоры на сиреневой скатерти.

— Так и сейчас времена не из легких, — сказала бабушка Балия и, кажется, сочувственно оглядела ребят за ее столом. — А она, как всегда, в центре всего.

Выйдя от бабушки Балии, Рамзес поспешил раствориться в библиотеке. Калферика не ждет.

Джефи же с остальными переместились на Игровую площадь. Стрелять из лука.

На площади уже была группа незнакомых династëров. Но ни они близнецам, ни близнецы им никак не мешали. Игровая площадь была настолько большая, что полсотни человек могли заниматься на ней своими делами и никак не пересекаться.

Джефи установили две мишени на треногах и отступили на пятнадцать шагов. Сдарировали луки со стрелами. Марс маячил рядом с мишенями. Хотел лицезреть вонзающиеся стрелы вблизи. Он, как ТаинСмихаил, пока использовал свой светильандем, мог не бояться, что они проткнут его.

Наловчишись натягивать тетиву, не теряя при этом стрел, Деминик с Деминикой прицелились. Стрелы со свистом пронзили воздух и воткнулись в мишени. «Хорошо, не пролетели мимо», — мысленно выдохнули близнецы.

— Ну как? — спросил Деминик у Марса.

— Очень близко, — сказал тот. — Прям почти-почти. «Почти». Самое верное слово, чтобы описать как эту, так и все последующие их попытки. Шестая, седьмая, восьмая зоны... Вот куда чаще всего прилетали стрелы. На самом деле, Джефи это бесило до жути. Если бы не песок, который нельзя загрязнять, они бы сплевывали себе под ноги от досады после каждого выстрела.

Не совсем же из рук вон плохо выходит. Но и не на десятку. Средненько, короче говоря. Выше травы, ниже солнца. Плевали, плевали, не доплевались. Горбушка среди караваев: съедобно, но и только.

— Нормальный же результат, — сказала Аликрисса. — Всегда почему-то люди, у которых хорошо получается, себя накручивают.

— Да ты сама такая, — парировал Деминик.

— Помнишь, ты игрушки вязала? — спросила Деминика, избавляясь от мишеней. — И ни одну не оставила в живых. Все распустила.

— Потому что они были «некрасивыми», — Деминик изобразил в воздухе кавычки.

Осеннее солнце грело почти по летнему. Друзья расселись кружком прямо на земле. За все то время, что они здесь провели, их соседи по площади так ни к чему и не приступили. Все обсуждали что-то, громко дискутируя. Только двое не участвовали в споре, соревнуясь, кто дальше пройдет на руках вниз головой.

— А вы будете остальные замки открывать? — ни с того ни сего спросил Марс.

Близнецы ответили не сразу.

— Хм, первый замок был легче легкого, — проговорила Деминика.

— А вот инструкции к другим... — Деминик только головой покачал.

— Где чихающие камни, например, все знают, — сказала Аликрисса.

— Да, но где нам взять жердя-самоеда и как заставить по ним пройти? — спросил Деминик.

— Если «пройти по чихающим камням ногами жердя-самоеда» означает это, — напомнил Деминика. — Потому что, если для этого надо отпилить жердю ноги и... В общем... Кхм.

— Вряд ли Великий Джурналид был психом-извращенцем, — хихикнула Аликрисса.

Джефи это тоже рассмешило. Марс сделал страшные глаза. Видно, представив себе эту сцену: близнецы переставляют кровавые обрубки с одного чихающего камня на другой. Брр.

Всю следующую неделю в Джурналиде царила предпраздничная суета. Приближался СáрмиДáрмиТролль. Большой праздник. Он отмечался каждую осень в середине октября.

СармиДармиТролль в первую очередь — это фейерверки. Особенные салюты, которые разлетались разноцветным снопом искр и складывались в настоящие картины.

До начала праздника многие жители отправляли свои рисунки на производство, где их перерабатывали и помещали во флаконы в форме золотых улиток, которые подвешивали затем повсюду в воздухе. Стоило дернуть одну улитку за приделанную к ней ленту, и она пулей взлетала в небо, с хлопком взрываясь. Близнецы видели, как проводились контрольные тесты.

Их душевная сестра, Áриа Мажáра, отправила целых пять своих работ, которые до этого никому, разумеется, не показала.

Ариа — художник классического вида. Способная часы подряд сидеть недвижимо, как медитирующий йог, перед чистым листом. Лицо — так же чисто от всяких выражений; волосы цвета морской волны в пасмурный день, брови, птичкой сходящиеся над переносицей, — немного светлее; в нижней губе неприметное колечко. На столе, помимо бумаги и стандартных рисовальных принадлежностей: нож, витые ленты яблочных шкурок, ватные палочки с измочаленными головками, жестянки из-под безалкогольного пива, пятнистые, как крылья бабочек, салфетки, сложенные треугольниками фантики и много всего другого, целиком отвечающего стереотипу о творческом беспорядке. «Как сказал один баран, вдохновение — это когда что-то сонное, ленивое, очень тяжелое и неподъемное, как бегемот, становится легким, как облако, и летит, летит, летит…» Такими вот выражениями любила распыляться Ариа, не поднимая от холста своих безмятежных, как у верблюдицы, глаз.

Следующая важная для праздника вещь — Грандиозный Стол.

Он, длинный дубовый, с разлапистыми ножками, водружался на Главной улице, вдоль, от площади и до самого озера. И заполнялся едой. Самыми разными блюдами. Пир на весь на город.

Третьей неизменной частью были песамостóки. Треугольные открытки со скрытым содержанием. В назначенная время одна такая приходила к каждому даридмину. Содержание могло быть любым: от милого, смешного, до совершенно бессмысленного и нелепого.

По части подготовки, Дымный дом не отставал от города. Скорее даже превосходил его по части ажиотажа и предвкушающих настроений. Взрослые жители отмечали СармиДармиТролль уже очень далеко не в первый раз, так что в отличии от династëров не испытывали по поводу особого волнения.

Кто-то вызвался подвесить золотых улиток прямо над крышей дома. Джефи, правда, не представляли, кому может приспичить сидеть во время праздника среди флюгеров на холодном скате, чтобы их запускать.

Многие династëры вознамерились сделать со своим внешним видом что-нибудь необычное (иногда даже слишком). И в утро праздника комнаты Дымного дома обратились в гримерные. Притащено было все, что только можно на себя нацепить или намазать, и дана полная воля воображению. Гам и шум стоял невероятный. Кучка старших династëров, отряженных следить за порядком, беспрестанно гоняли по этажам, тщетно пытаясь этот самый порядок навести.

Аликрисса покрыла кожу лица и рук белилами. С длинными огненными волосами вкупе с бледным, как сама смерть лицом, ей была одна дорога — в фильмы ужасов. Так считали все окружающие, и Аликрисса искренне наслаждалась их реакцией. Марса, за компанию, она тоже выбелила, сделав его, под шапкой платиновых волос, похожим на привидение.

Близнецы «преображения» тоже не избежали. Хотя сопротивлялись как могли. За них взялись Гиана с Алоисом. Джефи считали, что им всей этой ерунды не надо.

Гиана посчитала, что надо. Причем очень.

На ней самой были горящие кеды и прическа, которую Алоис окрестил «непредвиденной встречей с банши», настолько она была буйной. Пышнее обычного раза в три.

Долго-долго вертелась Гиана вокруг близнецов. Думала и передумывала, советовалась походя с Алоисом, у которого по центру лба красовался по-осеннему цветной кленовый лист, — вот и вся красота, — и в итоге итогов, остановилась на фонариках. Маленьких, не ярких, крепящихся к волосам лапками-зажимами.

Смотрелись близнецы с ними так, будто их головы облюбовал рой светляков.

— Прикольно, — одобрил Алоис.

Джефи, в общем и целом, были того же мнения. Не выкрасили ни во что — и то хорошо.

Из знакомых Джефи заметно выделился Артевис Де'моргана. Белой оперной рубашкой с просто немереным числом оборок и кружев, и серыми крыльями позади спины — огромными, чуть ли не с него самого ростом, шлейфом тянущимися по полу, и на вид очень натуральными.

Завидев Артевиса входящим в комнату-с-фонтаном, близнецы ошарашенно заморгали. Но прежде чем успели с ним заговорить, один рослый парень впечатляющей звездной внешности оторвался от болтовни с приятелями и окликнул его:

— Артевис! Мальчик мой, ты из какого гнезда вывалился? — Было видно, что парень едва сдерживает смех. — И где ты взял эту рубашку? Спер из Версаля?

Артевис покраснел.

— Это все Трóна с ее постановкой, — раздраженно повел он плечом. — Как увидела меня, так и заорала: «Вот ты-то мне и нужен!»

На лице у звездного парня проступило понимание.

— Не оставила меня в покое, пока я не согласился, — Артевис поправил крыло.

— Да, это она может, — согласился звездный парень, с таким отстраненным выражением, с каким вспоминают пережитый некогда кошмар.

— А Я ТАКОЙ ВЕСЕЛЕНЬКИЙ, ТАНЦУЮ И ПОЮ. И У ВСЕХ ВОПРОСИКИ, ЧЕГО ТАКОЙ ВЕСЕЛЕНЬКИЙ. А Я В УС НЕ ДУЮ́. КОЛЕСИКИ, КОЛЕСИКИ... — пропел один из его друзей нетрезвым голосом, головой качая в такт, а пальцами разглаживая складки на оригами из розового картона.

Артевис вздернул бровь. Затем обратился к звездному парню:

— Кстати. Ан-дои Рóман просил передать, что если еще хоть раз притащишь что-нибудь «веселенькое» в Семейный дом, он тебе кое-что отвинтит и кое-куда запихает.

— Кому? Мне?! — чрезвычайно оскорбился звездный парень, прижимая к груди руки. — Да чтоб я, и...

— У тебя косяк между диванных подушек завалился, — перебил его Артевис.

— О-ой, — протянул парень, с таким видом, словно ему и слышать об этом было смешно. Сдул каштановую прядь со лба. — Да там все растительное. Аля натурэль, понимаешь? Почти заварка! — и он криво, но весьма блистательно улыбнулся. Последовал взрыв хохота.

— Да, очень интересно, — равнодушно отозвался Артевис. — Своим чертикам на потолке будешь рассказывать.

Звездный парень демонстративно фыркнул. Но Артевис уже наткнулся взглядом на близнецов и перестал обращать на него внимание.

— Получается, ты будешь играть? — спросил Деминик. Честно говоря, на актера Артевис нисколько не походил.

— Не-ет. Нет, — замотал головой Артевис.— Ни в коем случае. Я буду... Знаете... — Он сложил брови домиком и защелкал пальцами. — Живой декорацией. Наверное так.

— А как называется постановка? — спросила Деминика.

— «Крéпа на чертах ирóстии», — высокопарно объявил Артевис, на секунду закатывая глаза. — Трона отрыла где-то погрызенный мышами сценарий и две недели переписывала, вносила правки. Потом, то что получилось, предложила поставить на празднике. И ей дали добро.

— Интересный будет спектакль? — спросила Деминика.

Артевис задергал крыло, притягивая поближе перьевой подол, в тщетной попытке спасти его от снующих мимо многочисленных подошв, улыбнулся уголком губ:

— Я не читал, — признался он. — Но сто процентов какая-нибудь тоска. В такой рубашке на большее рассчитывать не приходится.

На Грандиозном Столе имелись все возможные традиционные лакомства.

Вазочки, полные орехов в меду, сушеных яблочных долек, виноградных капель и пропитанных звуками шоколадных бочонков.

Манник из пéртипитéльской моркови. (Эти корнеплоды не слишком отличаются от обычных, но размером с мизинец и пахнут корицей).

Хрустальные лодочки с крахóтой — бесцветным тянучим желе. Подносы, заставленные шишками из песочного теста. Чипсы из бычьего сердца со сливовым соусом.

Золотой леф, переливающийся в графинах. Густой, сладкий и слегка терпкий напиток, внешне точь-в-точь как расплавленное золото, — любимейший у даридминов. Его изготовляют из шляпок грибов под забавным названием иé. И пьют круглый год, теплым — зимой, чтобы согреться, и холодным — летом, чтоб остудиться. «Крепу на чертах иростии», (сценаристка: Трона Алетéа) показали в самом начале.

Сцена стояла на площади, но смотреть было легко с любого места. На нее был наложен интересный эффект: как далеко не отходи, видно и слышно не хуже, чем на расстоянии в несколько шагов.

Друзья усадились где-то (как они могли судить) по середине Грандиозного стола. И все равно с легкостью видели и декорации, и актеров, и четко слышали все реплики. На самом деле это ломало мозги. «Крепа» была драмой о предательстве. По сюжету, предательница была так хороша во всем, что никто и не думал ее заподозрить. И чем дольше окружающие оставались слепы, тем катастрофичнее становились последствия ее предательства.

Артевис со своими большими серыми крыльями появился под самый конец. Делать ему не нужно было ничего, кроме как на протяжении всей сцены сидеть на фоне с трагически поникшим видом.

Еще через сцену свершилась кульминация. Все кончилось плохо. (Не только для предательницы.) Занавес опустился. Зрители оглушили друг друга аплодисментами. И сосредоточились на еде.

Тогда же выяснилось, что Марс ни разу в жизни не пробовал золотой леф. Как случалось со всеми, первый глоток его в восторг не привел. Но поддавшись на уговоры близнецов, сделал еще один, потом еще, и постепенно привыкнув ко вкусу, заметил, что это очень, между прочим, даже неплохо. Отыгравший свою «роль» Артевис сел рядом с Джефи, завернулся в крылья, как сыч и налил себе тоже. Одно крыло уже начало рассыпаться.

Вот так и сидели, пили-жевали. Улавливали бессмысленные обрывки чужих разговоров.

— Да-да, пришлось хорошенько постараться и создать систему слежения по всей Ратвении...

— Заказал сапоги из мамонтовой кожи с зельзуóсскими пряжками. А мне прислали с черными! Какой бездарь занимается поставками? Черные то стоят почти в два раза дешевле чем было заплочено!..

— В такие неспокойные времена, за молодежью глаз да глаз нужен. А то, не ровен час, вернутся эти объединения...

Какой-то династëр бегал вокруг с ручной видеокамерой и снимал все, что влезало в кадр. В какой-то момент камера замаячила прямо перед лицами близнецов.

— ТаинРабалеты! — весело объявил оператор. — Светятся! Сияют, как солнца. — И добавил таким тоном, будто только что совершил открытие: — Солнечные близнецы!

У Марса, который это услышал, загорелись глаза:

— Это теперь будет их прозвищем? — спросил он.

Лицо оператора расплылось в самодовольной улыбке:

— Будет, — сказал он. — Я это устрою.

И поскакал со своей камерой дальше.

Прозвище для даридмина — особая метка. Как-нибудь выделился — получай кличку. И закрепляется оно при чем совершенно официально. На одном уровне с именем, возрастом и местом проживания.

Прозвища, к слову, в Джурналиде получали не одни люди, но и некоторые места, вещи и даже события. А зачастую они полностью вытесняли настоящие названия. Так, например, особняк Солéмбти все знали как Дымный дом, а Эвдемтайскую площадь, что переводилось как «центр света», просто как Дворцовую.

После оператора поблизости возник еще один незнакомец. Мальчик, возможно на год их старше. С выражением величайшей скуки на лице он бросил Артевису:

— Слушай, я понимаю, ты уже расположился, но тебе придется куда-нибудь пересесть.

Артевис обернулся и медленно смерил мальчишку взглядом, с макушки до пят и обратно, ясно показывая, насколько сомневается в его адекватности.

— Что значит — придется? — поинтересовался он, выгнув бровь.

— Это значит, что я собирался сюда сесть, — ответил мальчишка. — Так что пересаживайся давай.

Деминика с Демиником тоже приподняли брови под впечатлением от такой поразительной наглости.

— Отвали, никуда я отсюда не уйду, — отрезал Артевис.

— Почему это? — угрожающе спросил мальчишка. Похоже, он начинал злиться.

— Считай, что приклеился, — издевательски проговорил Артевис. И вид у него был такой, словно сейчас вот, из чистого принципа, он и вправду возьмет и приклеится. Да так, что не оторвешь.

— Ну чего ты прицепился к этому месту?! — с вклинился в разговор Рамзес, которому уже порядком надоела вся эта свара под боком. — Не нашел себе ни одного другого за столом длиной в полтора километра?

— Вот именно, — сказала Деминика. — Почему тебе так важно сесть именно тут?

По-видимому, Артевису пришла какая-то мысль по этому поводу. Так как он, пристально глядя на мальчишку, вдруг подозрительно прищурился. По щекам Артевиса потекли серые эфемерные слезы. Он был ТаинЛорсидином.

— Хей! — только и успел воскликнуть мальчишка, но было уже поздно.

Артевис отвернулся. Джефи проследили за его взглядом.

На противоположной стороне стола, чуть поодаль от Аликриссы, сидела девочка с большими голубыми глазами, в розовом берете, из-под которого волнами спускались белокурые волосы.

А вот причина собственной персоной.

Место Артевиса было очень удобной позицией. Не слишком близко и не слишком далеко от объекта симпатии, и обзор хороший.

Мальчишка, казалось, вот-вот прожжет гневным взглядом в Артевисе дыру. Раскрывать свои чувства явно не входило в его планы. А по лицу Артевиса легко было догадаться, как скоро о них узнают белокурая девочка и все кругом, если мальчишка не соизволит сейчас же убраться.

Обстановка накалилась. Близнецы на всякий случай приготовились разнимать драку. Однако в этот момент пришло время открыток.

Возле каждого человека появилось и зависло в воздухе треугольное облачко. Нужно было подставить под него руки, и тогда из облачка выпадала сложенная пополам треугольная песамостока.

СЛЕДИ ЗА КУЧКУДУКАМИ попалось Деминике.

БЕЖАТЬ НЕЛЬЗЯ, ЕСЛИ МОЖНО НЕ БЕЖАТЬ попалось Деминику.

Мальчишка тем временем вернул себе прежнее, скучающе-надменное выражение. Чего нельзя было сказать об Артевисе. Он остался напряженным, как готовящаяся к прыжку кобра.

— И долго ты еще будешь здесь стоять? — обратился к мальчишке Деминик. Его присутствие знатно действовало на нервы.

Мальчишка в ответ презрительно фыркнул, однако таки удалился. Демонстративно неспешно.

— Это Зéлус, — угрюмо сообщил Артевис, стряхивая остатки крыльев со спины. — Тот еще говнюк.

— Да, мы заметили, — отозвалась Деминика.

Рамзесу в открытке выпала довольно прозаическая надпись БУДЬ ПРОЩЕ.

— Вау, а они точно случайные? — спросил Марс.

Что вызвало приступ смеха у близнецов и Аликриссы.

— О, можно подумать я прямо настолько невыносим, — закатил глаза Рамзес, только вот тон его звучал скорее расстроенно, чем раздраженно.

Джефи посчитали, что лучше будет его успокоить.

— Нет, — твердо произнесла Деминика. — Ты просто иногда таким бываешь.

— Но ничего страшного, — заверил его Деминик. — Мы все равно хотим с тобой дружить.

Аликрисса, вопреки своему обыкновению, ничего не возразила. Она раскусила шоколадный бочонок и из его пустого нутра вырвался звук шаманского бубна.

До того, как пришло время салютов близнецы отыскали тетю Неприсну и пересказали ей свои впечатления о в первом в их жизни СармиДармиТролле. А заодно выяснили содержимое ее открытки. ОНА РЯДОМ — гласила надпись.

— Кто? — не понял Деминик.

— Кто знает, — пожала плечами тетя Неприсна. — Может, смерть моя.

Конечно, это была шутка. Но в контексте ее прошлого прозвучала она скорее устрашающе. Тетя Неприсна и сама это поняла, и сменила тему. Она подсунула Джефи какие-то зеленые конфеты. До того кислые, что у близнецов отнялись языки, а мысли о всяких ужасах испарились напрочь.

С наступлением темноты небеса засияли и окрасились. Горожане общими усилиями запускали фейерверки. Друзья увидели наконец рисунки Арии.

На одном замшелый скелет в наушниках стоял посреди лесной чащи за диджейским пультом. Картина так и называлась: «Лесной диджей».

На другом «Мухомор-проклинатель» распространял чудовищные миазмы, поражая ничего не подозревающих грибников. В итоге бедняги сами превращались в мухоморы и продолжали дело своего предшественника. «Королева-лисица» из одноименной сказки, на рисунке Арии не покидала с позором престол, устроив беспредел в королевстве, а напротив, героически возглавляла войско, идущее на соседний лес.

На четвертой картине под названием «Крылатые пыльники», тучкообразные существа были награждены крыльями бабочек и парили над Колокольной башней в диковинном танце.

Пятый рисунок близнецы случайно проглядели. Но вдоволь насмотрелись на художества других, которых было немерено. Не успевали потухнуть одни салюты, как зажигались десяток новых.

Когда последняя улитка взвилась к небу, сноп искр образовал еще одну необычную картину. На которой изображалось существо, незнакомое и необычное, некий гибрид кота и дракона, чем-то отдаленно напоминающей Кипариса.

Название понизу рисунка гласило: «Фитцекурида-невидимка». А еще чуть ниже вилась подпись: «Сказочница».

На несколько долгих мгновений город, как в воду ухнувший, погрузился в тишину. Жители всматривались в картину и перечитывали написанное под ней: не верили своим глазам. Рисунок потух. Среди празднующих поднялся ажиотаж.

— Ух ты! Это правда Сказочница нарисовала? — стали раздаваться вокруг изумленные возгласы.

— Может кто-то пошутил?

— Подпись вроде похожа.

— Ее могли подделать.

— Такой красивый рисунок! Интересно, он что-то значит?

— Но раньше она только послания оставляла...

Никто никогда не видел фитцекуриду из Мира воспоминаний. Оттого она и звалась невидимкой. То, что это существо из себя представляет, осталось загадкой даже после случая с Аистом. Но, вот, Сказочница — еще более таинственное и необъяснимое явление, чем обитатель Мира воспоминаний — предоставила людям возможность лицезреть доселе невиданное. Если, конечно, это не было шуткой то ли самой Сказочницы, то ли того, кто ею притворился.

На такой вот поразительной ноте завершился СармиДармиТролль. И, в скором времени, по вине близнецов Джефи Ннэт, город ожидало новое, хоть и более долгожданное потрясение. Деминик с Деминикой не забыли о Хранилище Джурналида. И все еще намеревались его открыть.

Примета, согласно которой нужно касаться воды, когда говоришь или думаешь о чем-то плохом, у даридминов приметой вовсе не является. Сдарировать немного воды и окунуть в нее кончики пальцев во время разговора так же естественно, как кивнуть или пожать плечами. Вода для этого подходит самая обыкновенная. Но некоторые любят заморочиться.

Не так давно Джефи наблюдали, как один династëр собирал дождевую воду, чтобы окрасить ее вытяжкой из зеленого ки лáна, залить в баночку из ореховой скорлупы и носить с собой. Водица у него, правда, не удалась, и на следующий день стала разить едким запахом.

В эту секунду близнецы лицезрели запихивание той самой баночки на задворки одного из шкафчиков Дымного дома. Это, кстати, тоже была нормальная практика.

Имели династëры такую привычку — складывать в Дымном доме все: нужное и ненужное, целое и сломанное, свое и чужое. Поэтому найти в многочисленных полках и закутках здания можно было что угодно.

Джефи обсуждали до утра и твердо решили не откладывать больше ни на день. Чтобы разобраться с делом о джурналидовских замках у них было все: инструкции, помощники в лице друзей и свободное время.

За стеной кто-то во весь голос выводил куплет популярной песни:

«Твой серый, серый, серый

Серый дом,

Вышиваю струнами

Под его окном...»

Близнецы поведали о своем намерении Марсу, Рамзесу и Аликриссе.

— Вы думали над этим всю ночь? — изумился Марс. Он тренировался в сотворении гранитных лент, но те рассыпались от любого прикосновения.

— По-моему, вы просто помешались, — констатировал Рамзес.

— Кто бы говорил, — саркастически ухмыльнулась Аликрисса.

Что есть, то есть. Рамзес днями и ночами грезил калферическими формулами. Близнецы с их Хранилищем и рядом не стояли.

— Ну неужели вам самим не интересно? — воскликнула Деминика. — Не хочется попробовать?

— Нет, — хихикая помотала головой Аликрисса.

Близнецы не обратили на нее внимания. На самом деле, и об этом мало кто догадывался, Аликрисса была той еще любительницей находить приключения не на одно, а на все подряд места. Так что первая последует за близнецами, даже на соседнюю планету.

— Вообще-то, хочется, — признался Рамзес, задумчиво рассматривая свой ноготь.

— И мне, наверное... — сказал Марс. — Если родители не будут ругаться.

А ругались те часто. Родителей Марса не устраивало, сколько времени он проводит в Джурналиде. Они никак не могли смириться с Системой Даконария; с тем, что образование даридмина во многом зависит опыта, который нигде, кроме как в столице мира дарения не наберешь. Более того, иногда казалось, что мать с отцом в принципе не могут принять, что Марс — одаренный. Но при нем самом близнецы предположение не озвучивали. Чтобы не расстраивался.

— Ты не делаешь ничего плохого, чтобы они ругались, — успокоила его Деминика.

За стеной загромыхала новая песня. Наверняка, Бес со своей портативной колонкой. Один за другим врубает на всю громкость последние музыкальные хиты.

— Значит, вы придумали, что делать с жердем-самоедом? — спросил Рамзес. Его инспекторский тык низверг в небытие четырнадцатую по счету ленту Марса. — Смысл гранитных лент в том, что их трудно разбить, — корил он. — А у тебя что?

— Не знаю я. — Марс с обреченным видом уронил подбородок на ладони.

— У нас есть одна идея, — произнесла Деминика.

Ну как идея. Скорее, надежда. Но нужно ведь им хоть с чего-то начать.

— Мы спросим у Кипариса, — сказал Деминик.

— У кота? — недоверчиво переспросил Рамзес.

— Ну смотри, — Деминика подалась вперед. — Кипарис знал Великого Джурналида. И он же показал, как достать инструкции к замкам. Так что, возможно, он и с этим сможет помочь.

— Хорошая идея, — одобрила Аликрисса, разваливаясь поперек дивана, ногами на ноги Рамзеса.

Рамзес совершил над собой героическое усилие и не стал возмущаться.

— Ой! — вздрогнул Марс, когда неизвестно откуда ему на колени спрыгнул Кипарис.

Аликрисса махом вернулась в вертикальное положение и наклонила лицо к коту:

— Ты подслушивал? — полюбопытствовала она, ласково почесывая коту переносицу.

Кипарис утвердительно мяукнул.

— И ты объяснишь нам, как открыть второй замок? — спросила у него Деминика.

Рамзес фыркнул. В его понимании, видно, кот мало что мог «объяснить».

Кипарис снова ответил согласием. Близнецы обрадовано улыбнулись.

— Ну вот видишь! — повернулся Деминик к Рамзесу.

— Да как вы его понимаете? — спросил он раздосадованно.

— По интонациям, — произнесла Аликрисса таким тоном, каким объясняют очевидные вещи.

Но она не издевалась. Судя по всему, Аликриссу правда удивляло, что Рамзесу это не ясно.

— Думаю, тебе мешает твой скептицизм, — поделился мнением Деминик.

— Кипарис — разумный кот, — сказала Деминика, пытаясь втолковать Рамзесу. — Он умеет общаться.

Рамзес призадумался.

Кипарис явился за близнецами среди ночи. Ни Рамзеса, ни Аликриссы, ни Марса уже не было в городе. Да и во всем Семейном доме близнецы были одни.

В половине первого, когда они уже собрались ко сну и поднимались на второй этаж, во входную дверь заскреблись. Звук в пустом темном доме показался зловещим, как ветром сдув сон, и близнецы замерли на последних ступенях, притаив дыхание. Однако звонкое, просительное «мяу», последовавшее за скрежетом, мигом развеяло страх, и подтолкнуло поспешить распахнуть перед поздним гостем дверь, которую Кипарис, как на редкость воспитанный кот, предпочел открытой настежь форточке.

Бурый кот, — хвост трубой, — потерся об их ноги и взглядом разноцветных глаз дал понять, чтобы Джефи следовали за ним.

Суетясь и неуклюже цепляясь друг за друга, Деминик с Деминикой запихали ноги в ботинки, натянули куртки и вывалились на улицу.

С полуночи до рассвета в городе длился комендантский час. Для несовершеннолетних. Правило это довольно зыбкое, и любой династëр по желанию мог запросто его нарушить. Никто за ухо не схватит и под крышу не потащит. Разве что какой бдящий по ночам сердобольный житель наругает.

Аллея чихающих камней изначально аллеей не была. Однако жители высадили по обе стороны улицы столько деревьев, что на улицу это похоже быть перестало. Чихающие камни же затесались среди дорожных плиток. От которых их отличало отсутствие символов и звук, похожий на приглушенный чих, если на один из таких камней наступить.

Близнецы старались чихающие камни обходить, чтобы звуки не привлекли лишнего внимания. Было темно и пустынно. Беспорядочно растущие кроны заглатывали свет огненных статуй. Впереди, мягко перебирая лапами, шел Кипарис.

Под самый конец аллея завернула вправо. В тупиковое местечко, образующееся из глухой стены дома и каменного забора. К забору примыкала высокая, покрытая редкой травой насыпь.

Кипарис остановился и, присев напротив нее, уставился на один особенно большой земляной холм. Джефи поравнялись с котом и тоже стали ждать.

Долгие пять минут было ничего не происходило. Из-за забора доносились песни сверчков. Близнецы бок о бок вдыхали и выдыхали холодный воздух.

И вот, в один момент поверхность травянистого холма пришла в движение: привыкшими к темноте глазами близнецы разглядели копошение под землей. Почва растрескалась и начала осыпаться под внутренним натиском. Деминик с Деминикой инстинктивно попятились. Они были уверены, что оттуда вот-вот кто-нибудь выскочит. Покатый склон вздулся и земля, не выдержав напряжения, фонтаном разлетелась в стороны. Близнецы пригнулись, закрывая лица руками. Кипарис заслонился своими крыльями.

Когда никто к ним не вылез и не набросился, близнецы распрямились. Вытащили из волос комья грязи. Кипарис встряхнулся, с его шерсти в воздух поднялось облачко пыли.

На месте взрыва в холмике образовалась темная нора. Джефи приблизились и подсветили. Гигантская глыба янтаря заиграла золотыми бликами на сырых стенках. Внутри камня, как не менее гигантское насекомое, темнел силуэт. Свернувшееся в позе эмбриона существо было намертво замуровано в каменной смоле и не подавало признаков жизни. Толком разглядеть не удавалось, но это нечто отдаленно напоминало человека. В свете карманных факелов блеснул металл. Длинная серебряная игла торчала из бока камня. Очень вызывающе торчала.

— Что будет, если мы ее выдернем? — вслух спросил Деминик.

— Что-нибудь точно будет, — высказала очевидное Деминика.

— Если она сдерживает то, что сидит внутри... — начал Деминик.

— Нам и вправду нужно будет ее выдернуть, — заключила Деминика.

Конечно, логичнее было как раз ничего не трогать и никого не тревожить. Но не в их случае. Вряд ли у Джефи выйдет открыть второй замок, если они будут стоять и бездействовать.

Поэтому Деминик обхватил иглу пальцами и с силой дернул на себя. Игла выскользнула из камня, и в ту же секунду глыба янтаря обрушилась на землю сотней осколков, будто игла была единственным крепежом, соединяющим их вместе.

То, что было внутри с глухим шлепком упало на землю и... Зашевелилось. Деминик с Деминикой поспешно отступили назад, совсем не горя желанием встретиться с неизвестным созданием лицом к лицу.

Существо тем временем медленно, со склизким суставчатым треском стало разгибаться, приподнялось и, наконец, полезло из норы. Близнецы едва сдержали вскрик. Существо из янтаря точно было не тем, с кем хотелось бы встретиться в глухом тупике посреди ночи. Да при свете дня тоже.

Оно напоминало человека, —примерно так, как акула напоминает дельфина, — только если взять его и хорошенько вытянуть, чтобы сам он стал в три раза выше, а его тело, голова и конечности стали при этом неестественно узкими и длинными, то получилось бы примерно то, что вылезло из норы. Нечто жуткое и неправильное под названием жердь-самоед.

К радости Джефи, жердь не обратил на них никакого внимания. С минуту он постоял, склоня безволосую, синевато-белую голову на бок, а после неспешно, покачиваясь на ногах-тростиночках, побрел в сторону улицы.

— Куда он? — вполголоса воскликнула Деминика.

— И где Кипарис? — спросил Деминик, лихорадочно оглядываясь кругом

Крылатый кот исчез. Он выполнил свою работу. Остальное оставалось за близнецами. Жердь-самоед вышел на аллею. Деминика с Демиником бросились следом. Страшно сутулясь, самоед плелся вперед и наступал вровень на каждый чихающий камень. Но в ответ на прикосновения была тишина. Камни будто заглохли.

— Самоеды питаются звуками, — вспомнил Деминик.

Жердь поднес свою левую руку к лицу, и следом послышался отвратительный хруст. Когда он снова опустил ее, Джефи заметили, что на руке не хватает нескольких пальцев. Деминика затошнило, у Деминики по позвоночнику пробежал липкий холодок.

— И собой, — с нескрываемым отвращением проговорила она.

Перекусив, самоед принялся заглядывать в окна. Такое описывалось во всех историях с его участием. Жердь-самоед поглощает окружающие шумы. И больше всего на свете любит истошные крики ужаса. Оттого и имеет привычку бродить по ночам, пугая до полусмерти обитателей домов всплывающей по ту сторону стекла вытянутой физиономией.

К счастью сейчас жители за черными квадратами окон не подавали признаков бодрствования, и некому было заметить жердя. Только в одном доме на втором этаже горел свет. И самоед не преминул туда заглянуть. Ничего. Кто бы там не находился внутри, он очевидно был занят, и не замечал чудовища, маячащего за окном... Подумали было Джефи, когда раздался душераздирающий вопль, и тут же оборвался, как если бы на лицо кричащего набросили звуконепроницаемую подушку. Самоед просто проглотил его.

Джефи затаили дыхание. Больше всего они боялись, что сейчас одна за другой зажгутся огни в соседних домах, люди повыбегают на улицу, поднимется паника и вся их затея сорвется...

Но царящую в аллее зловещую тишь да гладь ничто больше не нарушило. Отсмаковав долгожданный деликатес, жердь-самоед побрел дальше. Близнецам не осталось ничего, кроме как снова, давясь омерзением, последовать за ним.

Слава богу, цепочка чихающих камней подходила к концу. Не успели Джефи обрадоваться этой мысли, как их накрыло новой волной беспокойства. Что будет делать самоед, когда завершит свою миссию?

Одна надежда была на то, что он добровольно вернется в свое логово. Но янтарный кокон был разбит, а маскировочная земля разворочена. В случае, если жердь не способен восстановить все самостоятельно, это придется делать Джефи. А они понятия не имели, каким образом.

И что, если жердь не захочет возвращаться? Тогда Джефи полностью потеряют контроль над ситуацией и им придется отвечать за то, что в одиночку, никого не предупредив, они выпустили в город такого монстра.

На последнем камне жердь остановился. Переступил с ноги на ногу, будто колеблясь. И вдруг просто исчез. Взял и испарился. Без следа. Потрясенные близнецы остались посреди улицы одни, хлопать глазами.

— Я не знала, что жерди так умеют, — проговорила Деминика.

— Наверно, лучше будет узнать, куда он подевался, — сказал Деминик. — Потому что если он не просто растворился в воздухе, а куда-нибудь переместился... Если он все еще в Джурналиде...

— У нас будут проблемы, — согласилась Деминика. — Но только если все узнают, что это мы виноваты, — быстро добавила она. — Но мы, — Деминика назидательно подняла вверх указательный палец. — Мы расскажем обо всем после того, как закончим с Хранилищем.

— Точно — согласился Деминик. — Думаю, это будет достаточно честно.

Так близнецы себя успокоили. «Гибче нужно быть, гибче» — советовала им всегда тетя Неприсна. Явно не имея ввиду что-то подобное. Но на сонные головы вопросы морального толка близнецам не очень давались.

— Осталось решить, что делать со всем этим, — сказала Деминика, когда близнецы вернулись в тупик и оказались перед норой, полной янтарных осколков. — Прямо пещера сокровищ.

— Закопать обратно, — предложил Деминик. — Вряд ли кто-то заметит.

Взяв по кусочку янтаря на память, близнецы переворотили всю насыпь, заполнили нору землей и тщательно утрамбовали. Кипарис наблюдал за ними с гребня стены.

На следующий день близнецы проснулись далеко после полудня. Дисциплинированная тетя Неприсна пришла с этого в ужас. Бабушка Балия принесла в Семейный дом двенадцать ящиков никогда не портящихся яблок и списала это на растущий организм.

Из их разговора за завтраком, Джефи выяснили, что появление самоеда не осталось незамеченным.

— Говорит, не решилась выйти наружу до самого утра. Боялась, он там поджидает.

— А она уверена, что ей это не приснилось? — спросила тетя Неприсна. — И была ли она в трезвом состоянии?

Бабушку Балию это развеселило.

— Пьяная галлюцинация? — уточнила она. — Я то думала, чтобы наблюдать такие видения нужно кое-что похлеще алкоголя.

Тетя Неприсна сморщила нос и фыркнула. Но затем вздохнула устало:

— Только паразитов нам в городе не хватало. У нас же очень мало дел. Так мало, что скоро все передохнем от скуки. В первую очередь я.

— Паразитов? — переспросила Деминика, не донеся чашку до рта.

— Да. Именно так. Дети придумывают о жердях страшилки. — Тетя Неприсна пошевелила пальцами; таким жестом обычно наводят жути. — Но на самом деле, это просто вредные паразиты. Трудновыводимые.

— Полтора века, как вытравили последнего самоеда, — сказала бабушка Балия, поверазуменцией счищая кожуру сразу с пятнадцати яблок. — И снова здорово, опять полезли.

— Но по-настоящему самоед никому не может навредить, так? — уточнил Деминик, стараясь звучать всего лишь заинтересованно.

— Только напугать до полусмерти, — пожала плечами тетя Неприсна и распахнула кухонное окно, через которое с улицы занесло пару желтых листьев. — Больше ничего. — Она поймала листья на лету, сдарировала крохотную стеклянную вазу, вложила в нее листья и водрузила подоконник.

У близнецов немного с души отлегло. Если жердь-самоед — это всего-навсего что-то вроде бегающего по кухне таракана, то ничего страшного в том, что они не стали разыскивать его прошедшей ночью.

— Почему вы не подождали нас? — спросил Рамзес. На нем, как по закону, была свеже-отутюженная, лаково-блестящая пуговицами рубашка.

Сразу после завтрака Джефи звякнуди друзьям, что открыли второй замок. Те побросали дела и рванули в Джурналид. Марс с Аликриссой, как любые нормальные люди, которых нежданно негаданно дернули с места, выглядели помято и лохмато.

— Мы не могли, — сказал Деминик. — За нами пришел Кипарис. Но поверьте, от компании мы бы не отказались.

— Из-за жердя-самоеда? — спросил Марс. — Вы его видели? Он сильно страшный?

— Страшный, мерзкий, жуткий... — стала перечислять Деминика. — И все в этом роде. Аликриссе бы понравилось, — добавила она.

Аликрисса показала ей язык.

— А с тобой что, Марс? — спросил Деминик, когда они с Деминикой поведали все детали своего ночного приключения.

Марс поправил пластырь на носу.

— Я подрался.

— С кем?

— Из-за чего?

— С одноклассником. Он пошутил над моими ушами, — поделился Марс. — Поэтому я дубаснул его по его уху. А потом по другому. Теперь они в два раза больше, чем мои. И все красные.

— «Не махай кулаками по поводу и без» — говорила моя бабушка, — прошествовал мимо Алоис.

— И правильно говорила, — сказал Рамзес.

— Ничего не правильно, — нахмурился Марс. — Я что, по твоему, должен был позволить ему издеваться? Задавакам сразу нужно мозги вправлять.

— Применять насилие хуже, чем оскорблять словами, — парировал Рамзес.

Алоис хохотнул.

— Я набью эти слова на своем бицепсе, на одном. А на втором, — он постучал пальцем по правому плечу, — слова бабушки. Или нет. Лучше прямо на кулаках. Чтоб это было последнее, что человек увидит, прежде чем я впечатаю ему их в рожу.

— С татуировками на руках ты будешь выглядеть, как бандит, — заметила Аликрисса.

— Я не бандит! — заявил Алоис. — Я — байкер!

— Тебе всего пятнадцать, — сказал Рамзес. — Ты не можешь водить мотоцикл.

— Но я вожу, — самодовольно ухмыльнулся Алоис и, подмигнув на прощание, исчез за дверью.

— Мир не придерживается твоих правил, Рамзес, — тоном столетнего мудреца прокряхтела Аликрисса.

— Они не мои, — отчеканил Рамзес. — Это правила дорожного движения. И законы страны.

Деминик пожал плечами:

— Их тоже не все соблюдают.

— Знаете, я только что вспомнил, — потер подбородок Марс. — Вот эта крылатая змея, которая напала на Джефи, это ведь тот самый...

— Гифгитовый серпокрыл, — подсказала Деминика.

— Вот-вот. Это тот самый, из третьего замка?

— Насколько мы знаем, да, — ответил Рамзес.

— А вы успели посмотреть, — обратился Марс к близнецам, — у него на хвосте было кольцо?

К своему удивлению, Джефи вспомнили, что умудрились обратить на это внимание, прежде чем змеиные челюсти клацнули у самых их ушей.

— Было, — сказал Деминик. — Большое золотое кольцо на кончике хвоста.

— Ага, значит нам нужно его снять, — сказал Марс.

— Легко сказать, — вздохнула Деминика. — Там вот такущее жало.

— Кольцо кольцом, а где «ладонь стены»? — спросила Аликрисса.

— Продолжим обыскивать городскую стену, — сказал Деминик. — Если, конечно, Кипарис снова нам все не покажет.

— А мы будем искать внутри или снаружи стены? — спросил Марс.

— Везде, — выдохнула Деминика.

— И на это уйдет очень много времени, — обреченно протянул Рамзес.

— Займемся этим сейчас? — предложил Марс.

Стена казалась бесконечной. И с чего бы? Город, который она опоясывала, то был не большой. Но друзьям приходилось петлять между зданиями, лепящимися зачастую к ней совсем впритык, продираться сквозь бурьян и колючие заросли, попеременно взбираться на деревья и перелезать крыши, чтобы смочь охватить взглядом всю высоту стены.

В безгратации они себе отказали. С нею их поиски стали бы приметнее. А после нападения серпокрыла и обвинений Агастрофы осторожность была в приоритете.

— А ведь в инструкции могло говориться и не о городской стене, — распустил пессимистичные миазмы Рамзес.

Но прежде, чем его успели закидать камнями, Аликрисса воскликнула:

— Я нашла! Нашла эту руку.

Затем последовали длительные объяснения, тыканья пальцами и споры, потому что никто больше ничего разглядеть не мог. С великим трудом близнецы таки различили силуэт большой ладони, — всего на тон темнее остальной стены, — повернутой пальцами вниз.

— Ура, — с чувством произнесли близнецы.

— И у нас еще есть время перелезть на ту сторону и отобрать у змеи кольцо, — воодушевленно сказал Марс.

— Сунуться к стае серпокрылов без подготовки? — ужаснулся Рамзес.

— Подготовки? — переспросил Деминик. — Какой именно? В доспехи, что-ли, будем наряжаться?

— Не нужно доспехов, я уже все придумал!

— Что — придумал? — Рамзес недоверчиво покосился на Марса.

— Я отвлеку змею на себя, — сказал Марс. — Буду приманкой. Чтобы вы смогли стащить кольцо.

Аликрисса внимательно всмотрелась в лицо Марса, щурясь через очки:

— Ты чокнулся, да?

Судя по лицу, Рамзес был того же мнения.

— Он не чокнутый, он — ТаинСмихаил! — осенило Деминику.

— Именно! — поддержал Деминик. — Серпокрыл ничего не сможет ему сделать.

— А это мысль, — словно удивляясь, что говорит такое, заметил Рамзес.

— Лестницы? — удивилась Аликрисса.

Друзья поднялись на вершину городской стены. И оказались на высоте пятнадцати метров над землей. И с обратной стороны стены, с равными промежутками друг между другом, спускались с нее веревочные лестницы.

— Зачем они, — продолжала недоумевать Аликрисса, — если можно просто слететь вниз.

— Может, можно, а может и нет, — пробормотал Рамзес, дергая за веревки, соединяющие перекладины. — Мы ведь не знаем. Вдруг где-то на полпути безгратация перестанет работать и мы шлепнемся на землю? Думаю, логичнее всего было бы спуститься именно по лестницам. Подстраховаться никогда не будет лишним.

— Почему это безгратация должна перестать работать? — нахмурился Марс.

— Не имею понятия, — развел руками Рамзес. — Но лестницы то здесь для чего-то повесили.

— Думаю, Рамзес прав, — сказал Деминик.

Аликрисса безразлично пожала плечами.

— А почему там внизу ночь? — спросил Марс, имея ввиду территорию у подножия стены. Где по земле стелилась такая густая тень, словно в этом кусочке стемнело раньше, чем во всем остальном мире. Джефи подняли глаза к небу. Солнце надежно пряталось за свинцовыми тучами. Было слишком пасмурно, чтобы тени вообще имели место быть. И уж тем более такие насыщенные, как эта.

— Я вижу серпокрыла, — сообщила Аликрисса.

С самого выхода из дома она использовала свой светильандем, и с легкостью обнаружила и ладонь на стене, и гигантскую змею, которая лежала, свернувшись в клубок, почти за пределами видимости друзей.

Спускаться по веревочным лестницам с такой верхотуры оказалось сложнее, чем близнецы предполагали. И теория Рамзеса о нерабочей безгратации делу не помогала. Все-таки, слезая по пятнадцатиметровой отвесной стене, неплохо быть уверенным, что не разможжишь в случае чего черепушку о землю.

В тени под стеной было даже темнее, чем глухой ночью в густом лесу и видно не больше, чем с закрытыми веками. Поэтому ребята вышли за ее пределы. Во все стороны простиралась покидающая летнюю пору равнина.

— Похоже, она спит, — сказал Деминик, когда змей даже головы не приподнял при их приближении.

— Или подохла, — без особой надежды произнес Рамзес. — Это было бы просто замечательно.

— Наверно, вам лучше будет обойти ее с другой стороны, — подумав, сказал Марс. Сдарировал что-то вроде увесистого камня, которым, очевидно, собирался запустить в змею.

— Нет-нет-нет, — поспешил остановить его Рамзес. — К серпокрылу нельзя применять дарение. Совсем взбесится. Возьми обыкновенный.

Марс последовал совету. Джефи, Рамзес и Аликрисса по кругу обошли серпокрыла. Марс прицелился и с силой запустил камень ему в голову. Змей отреагировал так мгновенно, вскинувшись и расправив чешуйчатые крылья, что все невольно отпрянули. Марс, однако, быстро пришел в себя, поднял с земли следующий булыжник и попал в раскинутое крыло. Никто и моргнуть не успел, серпокрыл метнулся вперед. Марс успел выставить перед собой согнутую в локте руку, и гигантские челюсти сомкнулись на его предплечье. Марс восстановил равновесие, серпокрыл замер.

Близнецы не стали терять времени. Занятый тем, что пытался вонзить зубы вонзить зубы в непробиваемую плоть, серпокрыл не замечал больше ничего кругом.

Одним быстрым движением Деминик ухватил хвост у самого основания жала. Под чешуей ощущались каменные мышцы и немалая мощь. Вздумай серпокрыл хвостом дернуть, Деминик отлетит на несколько метров.

Деминика, напротив, не торопилась. То, что змей не обратил внимание на захват хвоста, еще не значило, что он спокойно отнесется к краже громоздкого золотого кольца. А познакомиться с длинющим ядовитым жалом не хотелось совсем.

— Все, — объявила Деминика, демонстрируя кольцо, которое весило, наверно, целый килограмм. — Можем возвращаться.

— Хорошо. А эту теперь как отдирать? — Аликрисса кивнула на змею, все еще вгрызающуюся в руку Марса.

Но отдирать никого не пришлось. Ощутив потерю чего-то важного, змея разжала челюсти и выпустила Марса. Для пробы ударила пару раз хвостом о землю, сложила крылья и в мгновение ока уползла с глаз долой.

— По крайней мере, одной проблемой меньше, — сказал Рамзес.

— Смотря для кого, — не согласился Деминик. — Она без этого кольца куда угодно может улететь.

Рамзес отмахнулся. Не любящий змей, он имел одну заботу — держаться с ними на как можно большом расстоянии.

— Надеюсь, исчезновение одного из серпокрылов быстро заметят, — сказала Деминика. — И отловят, пока он ничего не натворил.

Уже вечерело, когда они перебрались обратно на территорию города. А ладонь на стене, вопреки, теперь виднелась только четче. Да, все-таки, прожив двенадцать лет в обычном мире, требовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что в Джурналиде все устроено чутка по другому. Хотя, некоторые вещи даже для проживших жизнь даридминов могли быть странными.

— И чего, будем долбить отверстие? — спросила Аликрисса, отстукивая носком кеды незамысловатую мелодию. — Или там есть потайное?

Рамзес отстучал стену на предмет пустот. Проверил всю «ладонь» сверху до низу.

— Полых мест нет, — был его вердикт.

Близнецы сидели на зеленом валуне, облюбованном муравьями, и ворочали мозгами. Марс стоял рядом и вертел кольцо в руках. «Ладонь» была монолитной, без единой трещинки, а фраза «вложить кольцо» вроде как подразумевала помещение кольца внутрь. Куда-то...

— Домой пора, — тоскливо протянул Марс, взглянул на часы.

Деминика посмотрела на кольцо, которое он бездумно взвешивал в руке, пока печатал сообщение для родителей. Покусала губу.

— У меня есть идея, — произнесла она. — Но я не уверена.

— Все ваши идеи обычно срабатывают, — отозвалась Аликрисса. — Так что валяй.

Деминика встала, забрала кольцо у Марса и сделала самое простое, что можно было сделать в этой ситуации. Поднялась повыше и приложила кольцо к стене ровно по центру ладони. Вернулась. Кольцо осталось. Повисло, как примагниченное.

— Элементарно, — проговорил Деминик, вставая, — как и с двумя прошлыми замками.

— Потому что замки — это не головоломки, — развила мысль Деминика. — И над ними не нужно думать.

— А просто брать и делать, — закончил Деминик.

Придя к такому заключению Джефи наполнились еще большим, чем прежде энтузиазмом в отношении всей этой затеи с Хранилищем. Теперь инструкции не пугали их до такой степени. Ну, если не считать встреч с разного рода монстрами, коих в дальнейшем, вроде, не предусматривалось.

— Три из пяти! — обрадовался Марс.

— Это уже больше половины, — сказал Рамзес. — Надо же. У нас и правда получается.

— Да. Крутые мы,— кивнула Аликрисса. И откинулась на Деминику, обмякая в ее объятия. Сладко зевнула. — Только спать хочется.

— Спать? — переспросил Рамзес. — Только солнце зашло.

— Переутомление? — предположил Деминик. — Наверное, нельзя использовать дарение столько часов подряд.

— Можно, — выдавила сквозь новый зевок Аликрисса. — Я уточняла. —Деминика перехватила ее покрепче за талию. — Просто у меня аллергия на работу.

Рамзес фыркнул. Марс улыбнулся:

— А давай ты взлетишь, мы привяжем к тебе нитку и дотянем до дома.

Аликрисса в знак согласия вскинула большой палец вверх. Рамзес закатил глаза в том же направлении. Золотое кольцо слилось цветом со стеной.

Чтобы открыть следующий замок, требовалось вырвать «сердечную жилу дороги». Джефи понятия не имели, что это такое и где искать. Что слегка поумерило их пыл. Но сдаваться близнецы уже не собирались.

День был самый что ни на есть октябрьский: золотисто-красный, сыровато-прохладный, с небом, отражающимся в лужах. Пахло осенью. Близнецы бесцельно прогуливались, шурша опавшими листьями. И думали.

Кипарис помог им с двумя первыми замками. Но сейчас нигде поблизости его не наблюдалось. Поэтому, как бы Джефи не хотелось скрыть свою деятельность, им оставалось только расспросить о «жиле» кого-нибудь, кто знал город лучше них.

— А так хочется самим во всем разобраться, — проговорил Деминик, удрученно вздыхая.

И чихнул. А следом Деминика.

— Ну вот, заболеть еще не хватало. Надо будет зайти к бабушке Балии.

С наступлением холодов весь Джурналид только и делал, что бегал в «домик на дереве» за ее чудесными отварами.

От безрадостных мыслей Джефи отвлек шум.

— Карский ты выродок! — разносился по улице чей-то гневный голос. — Да я тебе твой язык поганый на нос накручу, а уши скормлю собакам! Слышишь, ты, клáдень недоделанный?!

Близнецы и не заметили как добрались до Церсéмпи-фис — улицы, ведущей к Игровой площади. По обеим сторонам дороги толпились династëры. А по ее центру, на приличном друг от друга расстоянии стояли двое.

Вблизи Джефи распознали, кому принадлежит голос. Оказалось, их старшей душевной сестре Гиане Корсар. Объектом ее гнева был парень с торчащими во все стороны рыжевато-песочными волосами. Своей уничижительной тирадой Гиана не давала ему и слова вставить, так что вихрастому оставалось лишь корчить злобную мину, сжав кулаки и сверкая в ее сторону глазами. Ругательства же, тем временем льющиеся на его голову, что ни слово — становились все цветитистее.

Джефи, однако, заинтересовал не столько источник столь богатого словарного запаса, сколько причина злости Гианы. Поэтому Деминика поинтересовалась у ближестоящего династëра:

— А что происходит? Что он ей сделал?

— Не ей, — откликнулся парень. — Насколько я понял, он ее подругу до слез довел.

Тогда же близнецы заметили чуть поодаль от Гианы девочку, приземистую, с пухлыми румяными щечками и покрасневшими от слез глазами.

Вихрастый парень и сам был красным, как раз под цвет странной рубиновой нити, втиснутой в дорожные плитки прямо между спорщиками.

В конце концов вихрастый не выдержал.

— Ну все! Все! Я извиняюсь! Слышишь? — выплюнул он.

Гиана на мгновение застыла с открытым ртом. Затем ее бровь медленно, изогнувшись в скептической, надменной дуге, приподнялась.

— Еще чего, — отрезала Гиана стальным тоном. Развернулась и презрительно бросила через плечо, — И Нинес не простит.

Конфликт был исчерпан, что Джефи поняли не сразу, так как пожирали глазами рубиновую нить и не смели поверить собственной догадке.

— Извини, — обратился Деминик к тому же династëру, что и раньше, и указал на нить. — А что это такое?

Парень прищурился, разглядывая.

— А, это. Сердечная жила. Так ее называют, — ответил он. — Но я не в курсе зачем она и какую функцию выполняет. Знаю только, что это из-за нее улица так называется.

Толпа понемногу рассосалась. А близнецы как приклеились.

— Церсемпи-фис, — медленно проговорила Деминика. — Сердечная улица.

Джефи так усердно ломали головы над «сердечной жилой», что ноги сами, почти бессознательно, привели их на место с похожим названием. Ну не чудо ли?

Выдвигаться за «жилой» решили ночью.

Кругом не было ни души. Никто не шел на Игровую площадь или с нее в такой час.

Друзья сгрудились над рубиновой нитью. Ни один ее конец не выглядывал, и достать нить, не расколов окружающие плитки, казалось невозможным. Но этот вариант им ни коем случае не подходил. Не портить же дорогу, в самом деле. Да и шуму будет.

Аликрисса присела на корточки и поскребла «жилу» ногтями.

— А поверазуменцией нельзя?

— Можно, — сразу же согласился Деминик.

По щекам Аликриссы побежали эфемерные слезы; «жила», довольно легко поддавшись, потянулась вверх. В дороге осталась узкая канавка.

— Интересно, для чего она? — спросил Рамзес, сматывая нить.

— Надо будет завести коробку для сувениров, — сказала Аликрисса. — Положим туда эту штуку, янтарь... Интересно, а кольцо со стены можно забрать?

— Лучше не надо, — покачала головой Деминика. — Вдруг замок закроется.

— Ну, что, идем домой? — сказал Марс, потирая ладони. — Холодно.

— Интересно, — раздалось вдруг со стороны, — что будет, если кто-нибудь узнает, что ваша компания по ночам промышляет вандализмом? — Голос доносился из темного проулка между домами, и владельца его было не разглядеть.

Ребята настороженно замерли. На свет вышел парень лет четырнадцати, с непослушными каштановыми волосами и худой до болезненности, казалось, тронь — сломается. Под глазами пролегали круги, такие темные, что походили скорее на густую черную подводку, чем на синяки, отчего создавалось впечатление, будто парень не спал с самого рождения. Круги подчеркивали неприятный, ртутно-серый перелив глаз.

Близнецам был знаком этот парень. Орéст Агони́т, один из восьми даридминов, учащихся в их школе.

— Ты что, следил за нами? — недружелюбно сощурилась Деминика.

— Допустим, — ответил Агонит.

И голос, и взгляд были холодными и равнодушными. Безжизненными.

— «Допустим», — передразнил Деминик. — А ты нас что, отлавливать нанялся? — язвительно поинтересовался он.

— Может тебе еще сачок подарить? — подключилась Деминика. — Чтоб охотиться было сподручнее.

Близнецы не могли сказать почему, но Агонит вызывал у них сильную, просто острейшую неприязнь. За все годы учебы они ни разу не пересеклись, ни словом не обмолвились, но уверенность в том, что Агонит — личность далеко не симпатичная, а встреча с ним не сулит ничего хорошего, была абсолютной, как вера в то, что земля — под ногами, а небо — над головой.

— Правилами не запрещено выслеживать хулиганов, — парировал Агонит. — В отличии от того, чем занимаетесь вы. Дороги Джурналида представляют большую архитектурную и историческую ценность. И растаскивать ее на «сувениры» запрещено строжайше.

— В правилах говорится о плитках, помеченных символами, — скрестил руки на груди Рамзес. — А о «сердечной жиле дороги» нет ни слова.

Агонит провел языком по кромке верхнего ряда зубов.

— Значит, — произнес он, — вам нечего бояться, если я на вас донесу, верно?

— Ты чего, нарываешься что-ли? — грозно спросил Марс, выступая вперед.

— А тебе никто не поверит, — неожиданно заявила Аликрисса. Сняв очки, она поправила челку, закинула несколько длинных прядей волос за спину, вернула очки на место, и продолжила: — Рожа у тебя слишком мерзкая. И ведешь себя, как мудак. А таким никто не доверяет, можешь поверить. — Аликрисса очень похоже скопировала безразличную манеру Агонита говорить. От этого ее слова как будто прозвучали вдвое хуже.

Агонит с шумом втянул носом воздух. Стиснул челюсти, да так, что выделились желваки. Чуть ли не первое проявление эмоций с его стороны. Выпад Аликриссы его взбесил.

— К тому же нас больше, — пошла на пролом Деминика. Это был единственный способ избавиться от Агонита: запугать. — Пятеро против одного, и все мы можем сказать, что это ты вырвал жилу.

— Да, — сказал Деминик, — и это мы тебя застукали.

— А еще у меня и у Джефи грозные — Главы Дворца, — совсем с козырей пошел Рамзес.

Агонит молчал. Джефи с друзьями тоже.

— Я слышал, — сказал наконец Агонит, — что солнечные близнецы, — (это был первый раз, когда кто-то назвал Джефи их прозвищем), — тихие и скромные детки.

Деминик с Деминикой округлили глаза. Это что, такая неудачная попытка реабилитироваться? Неудачная, потому что то, что брякнул Агонит, звучало максимально по-идиотски. Или он нарочно так издевается? Чтобы еще сильнее вывести Джефи из себя?

— Но я вижу, что вы очень много себе позволяете, — продолжал Агонит. — Мнимые ангелочки, которым палец в рот не клади. — Он хмыкнул. — Я расскажу, что вы из себя представляете.

— Кому? — сменила его подозрительным взглядом Деминика.

— Тому, кому полезно будет это знать, — сказал Агонит, разворачиваясь. — Это и все остальное о вас.

— Полезно знать? — недоуменно повторил Рамзес, когда Агонит скрылся из виду. — Что это было вообще?

— Вы с этим ненормальным враги? — спросила у Джефи Аликрисса.

Деминик покачал головой.

— Может, рассказать о нем кому-нибудь? — спросил Марс.

— Тогда придется соврать об обстоятельствах, при которых все случилось, — сказал Рамзес.

— Да ну его, — отмахнулась Деминика. — Как будто у нас без всяких недоумков дел недостаточно.

А дела были, безусловно. Последний замок ждал и не мог дождаться, когда его откроют. Или это близнецы не могли, потому что расправившись с ним, можно было наконец попасть в Хранилище. С недавних пор Джефи хотелось этого больше всего на свете.

— Я слышал только о колодце Исти́с, — сказал Рамзес. — Из него берут воду для калфессий.

Они сидели в «Фальшивом палаче». За круглым дощатым столом, под свисающим с потолка чучелом орла. В клюве орел сжимал кончик веревки, к которой был подвязян колокольчик, в то время как второй такой же находился у человека за стойкой.

Столиков в заведении была тьма-тьмущая. Как и посетителей. Однако тишина стояла, как в храме, почти блаженствующая. Может, дело было в маленьких оконцах под самым потолком, пропускающих недостаточно солнца, чтобы растормошить ранних гостей. Или, может, гостям, которых с минуты на минуту ожидало начало рабочего дня, было просто-напросто не до веселья и шуму.

Когда колокольчик, вторя своему собрату, зазвенел над их головой, Рамзес с Деминикой встали забрать заказ.

— Может, воспользуемся лозой? — предложила Аликрисса, когда они вернулись и выложили на стол подносы с клюквенными пирожками, жареной картошкой, мармеладными кубиками и пятью большими кружками чая.

— С ее помощью ведь воду ищут? — припомнил Деминик. — Но колодец то высохший.

— Поиск воды при помощи лозы — это миф, — сказал Рамзес.

— Ты уверен? — спросил Деминик.

— А если это сдарированная лоза, в которую вложили свойство указывать на воду? — спросила Деминика, прежде чем отправить в рот мармеладку, откусить кусок от пирожка и запить все это глотком горячего чая.

Рамзес слегка подвис, обдумывая.

— Нам нужна карта, — сказал Деминик, принюхиваясь к пирожку, от которого исходил просто божественный аромат. — Очень и очень подробная карта Джурналида. — Он откусил от пирожка. — На которой будут даже самые мелочи. По типу старого заброшенного колодца.

— О нет, — протянула Аликрисса, с досадой запрокидывая голову. — Надоели эти карты. Почему во всех городах, кроме Джурналида, без них как-то обходятся?

— Что значит обходятся? Каждый второй пользуется навигатором. — Рамзес помешал сахар в чае, в котором сахара было больше, чем чая, в пропорции два к одному. А в довесок бросил туда еще и кубик мармелада, вообще непонятно зачем.

— Я вспомнил! — воскликнул вдруг Марс, взмахивая жареной картофелиной. — В подвале Семейного дома есть карта. О-о-очень подробная.

— В подвале? — переспросил Деминик.

— Да, — кивнул Марс. — Там весь пол — это карта. Ан-дои Мирта сказала, что так в каждом Семейном доме.

— Ничего себе, — оценила Деминика.

— То есть там под домом не только погреб есть? — спросила Аликрисса.

Марс покачал головой.

— Отлично, — сказал Деминик. — Покажешь нам как туда попасть.

Подвал был круглый — примерно шесть метров в диаметре, — и пустой. Вход в него прятался за кухонной дверью, всегда открытой настежь и подпираемой речным камнем.

Картой заделался мраморный пол подвала. На нем была вырисована и обозначена каждая мельчайшая деталь, все, что имелось в Джурналиде, как по заказу.

— Боюсь, мы здесь до вечера, — сказал Рамзес, оценив масштаб работы.

Чтобы прошерстить карту, не упустив ни единой точки, ушло три часа ползания на карачках, усталых вздохов и обреченных стонов. В итоге итогов, они нашли двенадцать колодцев, из которых жители до сих пор брали воду, и два засыпанных. Все эти подробности на карте были отмечены.

И только когда коленные чашечки стали съезжать к концам, а взгляд замылился, Деминика наткнулась таки на значок колодца, нарисованный не серым, как остальные, а черным цветом. Радости не было предела. Тщательно запомнив его месторасположение, друзья выдохнули с облегчением и без сил привалились к стене подвала.

— Мне кажется, или это было сложнее, чем отобрать кольцо у ядовитой пятиметровой змеюки? — вслух сказала Аликрисса. — В жизни так не уставала. И, по-моему, чуть не ослепла.

Едва выглядывающий над землей колодец из чёрного камня был окружен частоколом и рвом с песком. Ребята их перемахнули и, хрустя гравием, приблизились к колодцу.

— Паутина на месте, — оповестила Аликрисса, склоняясь на над его темным зевом.

Близнецы тоже заглянули. Вглубь тоннеля спускались переплетения паутины, толщиной где-то с большой палец.

— Поджигаем? — спросил Марс и чиркнул спичкой.

— Ага.

Марс поднес огонек к серебристой нити. Джефи с Аликриссой предусмотрительно отклонились назад. Ничего однако не произошло; спичка потухла.

— Надо же, не горит, — озадаченно нахмурилась Деминика.

Марс поддел паутину пальцем. Та завибрировала с гулким звуком.

— Прочная, — отметил Марс. — И на паутину совсем не похожа.

Дарический огонь ситуацию не поменял.

— Что будем делать? — спросил Рамзес.

— Давайте осмотрим его, — предложил Деминик. Больше ничего в голову не приходило.

Рамзесу, только присевшему на край колодца, пришлось встать. Впятером они осмотрели и прощупали каждый сантиметр замшелой каменной кладки. Опять поиски... На этот раз бесплодные.

— Это тупик, — произнесла Деминика и сама плюхнулась на место Рамзеса. «Гениальных в своей простоте» идей у Джефи не возникало. Как быть с колодцем — непонятно. Потерпеть неудачу на предпоследнем замке — обидно просто до невозможности.

— Не понимаю, — проговорил Рамзес. — Ясно же сказано: «Сжечь паутину в высохшем черном колодце». Сжечь. Возможно, тут дело в способе. Ведь это можно сделать не только огнем, а... Солнечным светом, например. Поджечь нужно паутину. Ее мы прекрасно видим. Других вариантов тут точно нет. В высохшем... — Тут Рамзес неожиданно прервался и застыл с открытым ртом.

— В чем дело? — забеспокоилмя Деминик.

— На карте не было обозначено, что он пересохший, — с расстановкой произнес Рамзес.

До Джефи дошло не сразу.

— Погоди-ка, — Деминика поднялась. — То есть, ты имеешь ввиду, что...

— Одну секунду, — отмерев, Рамзес встал на колодцем и, сдарировав веревку, сбросил ее конец вниз.

Веревка удлинялась по мере того, как Рамзес, стараясь не задавать паутину, спускал ее все ниже и ниже.

— Достаточно, я полагаю.

Когда конец веревки снова показался на поверхности, все увидели, что он потемнел. В колодце была вода!

— Вот так новость, — хмыкнул Марс, лохматя затылок.

— И как это понимать? — недоуменно спросил Деминик. — Нам, получается, нужно самим его осушить?

В этот момент, кажется, все подумали об одном и том же. Оглянулись на песчаный ров. Как же хорошо, что в Джурналиде веками ничего не меняется. Как однажды песок сюда засыпали, так он за девятьсот с лишним лет с места и не сдвинулся.

И как здорово, что существует такая вещь как поверазуменция. Освобождает от необходимости носится с ведрами туда сюда. Когда ров опустел, паутину снова подожгли. Колодец тут же объяло пламя, стремительно ее пожирая.

— Это был последний, — с некоторой торжественностью в голосе произнесла Деминика, пока они наблюдали за пляшущими языкам пламени.

— Значит, Хранилище Джурналида теперь открыто? — спросил Марс, когда огонь потух.

— Будем надеяться, — сказал Деминик.

— Согласно общеизвестному мнению, — начал Рамзес; точь-в-точь читающий лекцию профессор, — Хранилище Джурналида находится в Йóссенской долине.

— Ага, — кивнула Аликрисса, да так, что ее очки чуть не слетели с носа.

Рамзес продолжал:

— Но следует помнить, что Хранилище никто никогда не видел.

— Ага. — Аликрисса снова кивнула и очки таки свалились. Близнецы с Марсом прыснули. Рамзес подавил смешок и тут же попытался вернуть себе серьезное выражение.

— Ладно, на чем я остановился?

— Рамзес, — сказала Деминика, — Ты произнес всего два предложения.

Снова смех. Даже Рамзес не выдержал. С тех пор, как с замками было покончено, друзьями владело прекрасное настроение.

— Так вот. Хранилище никто не видел, но в Йоссенской долине точно есть Беличий угадагóр.

— И говорят, что Хранилище под ним, — закончил за Рамзеса Деминик.

— Да, в каком-нибудь подземелье. И если я верно понял, мы открыли туда вход.

— Ну и чего тогда сидим? — спросила Аликрисса, потягиваясь, будто готовясь вот-вот сойти с места. — Кого ждем?

— Предлагаешь посетить долину сегодня же? — Рамзес приподнял бровь.

— У тебя есть дела поинтереснее? — спросил Деминик.

Джефи не терпелось взглянуть на Хранилище. Они были не в силах отложить это даже на одну неделю.

В будке лифта Рамзес выбил пять коробок с двойной порцией белоснежных яблок и медовой калфессии, которые бы перенесли их к Беличьему угадагору и обратно.

Вне себя от волнения, Джефи прикрыли глаза, ожидая пока растворится во рту медовый привкус. Перед внутренним взором пронеслись города, прорезанные автомагистралью невозделанные поля, и окруженный лесом заброшенный комплекс средневековых построек. Под конец мелькнула крохотная долина. Зигзагообразная ложбина, пролегающая меж желтеющих холмов.

Близнецы распахнули глаза. Вдохнули острый от прохладной свежести воздух.

— А как же подземелья? — спросил Марс, недоуменно озираясь. — Почему мы сразу оказались здесь?

— Подземелья ведут только к Джурналиду, — ответил Деминик.

— И из него, — добавил Рамзес. — Назад в обычные города.

— Тебя как принцессу в башне растили? — поинтересовалась Аликрисса. — Ты так мало всего знаешь.

— Я единственный даридмин в своей школе, — признался Марс, сопя носом. — И вообще...

— Хотя я сама об этом не знала, — прибавила Аликрисса, как бы между прочим и как будто уже ни к кому не обращаясь.

— Я не удивлен, — сказал Рамзес, поправляя шарф, концы которого вдруг вздернулись вверх и плотно облепили ему лицо.

— Рот свой, пожалуйста, сделай вот так, — Аликрисса, у которой по щекам бежали эфемерные слезы, показала, как схлопывает ладони.

Рамзес отплевался от шерсти и в совершенно не типичной для себя манере показал ей язык. Близнецы наблюдали за всем с постными минами.

— ХРА-НИ-ЛИ-ЩЕ, — напомнили они громко, сигнальными жестами размахивая руками.

В самом сердце Йоссенской долины встречались пять дорог. Четыре из них спускались с холмов, пятая проходила через всю ложбину. В воздухе над местом их пересечения, висела каменная платформа в виде кленового листа. Беличий Угадагор.

— Кто-нибудь скажет мне, зачем нужна эта странная штука? — спросила Аликрисса.

— Это памятник, — ответил Рамзес.

— Памятник чему?

— Неизвестно.

Аликрисса одарила Рамзеса таким взглядом, что он вздохнул и попробовал объяснять:

— Его установили тут во времена Великого Джурналида. Его создательница рассказала о своей задумке только двум из тогдашних Глав. Они одобрили ее проект, но о предназначении Беличьего угадагора так никто никогда и не узнал.

— Что за мода была раньше — все скрывать? — буркнула Аликрисса. — Платили им что-ли за это?

— А причем здесь белки, тоже никто не знает? — спросил Марс.

— Белка — это прозвище создательницы, — сказал Рамзес.

— А «угадагор»... — вопросительно произнес Деминик.

Вместо ответа, Рамзес пожал плечами.

Близнецы уже встречали слова, которые на колдаберисе ничего не значили. Может, в те годы душевный язык отличался от нынешнего? Или это, все же, какой-то другой?

— Под землей, говорите? — сказал Марс, встав под платформу и притопнув ногой по пыльной земле.

— Должен быть, — ответил Рамзес.

— Значит, будем копать? — спросил Деминик.

— Копать? — Рамзес посмотрел на него недоуменно. — Зачем?

— Ну, нам ведь нужно туда как-то попасть.

— Хм, — Рамзес сдвинул брови. — Мне казалось, тут должно было появиться что-то вроде входа. Иначе, зачем мы возились со всеми этими замками?

— Нам тоже так казалось, — сказала Деминика, по кругу обходя угадагор.

Но вдруг не все замки открылись? Вдруг они в чем-то ошиблись? А что, если Хранилище вообще не здесь? Этих «а вдруг» и «а что, если» могло быть сколько угодно, а солнце тем временем уже клонилось к закату.

— Тут воздух мерцает, — произнесла тут Аликрисса.

— Мерцает?! — вскинулся Рамзес. — Где?

— Вот тут. Под угадагором.

Рамзес шагнул в тень от платформы и стал со всей внимательностью вглядываться в окружавший его воздух.

— «Главным признаком применения к пространству мени́ческих инструментов, в случае, если остальные не очевидны, является некоторое сияние частиц воздуха вокруг места или объекта, подвергнутого серьезному изменению» — процитировал он. — Подвергмéника — это искусство манипуляции пространством. Очень сложная наука.

— И какому изменению подвергнуто это место? — поинтересовалась Аликрисса.

— Тому же, что и Джурналид. И Йоссенская долина. И другие подобные территории. Они одновременно и есть на земле, и их нету. Изнутри они имеют размер, а снаружи — не имеют. Вообще. Это называется тéтъисом.

— И Хранилище Джурналида не под землей, — поняла Деминика. — Оно между ней и угадагором.

— Но как мы все-таки в него залезем? — спросил Марс.

— Обычно даридмины перемещаются при помощи яблок и калфессии, — раздумывая, произнес Деминик.

Аликрисса закрутилась вокруг своей оси так, что взметнулись кончики волос:

— И где мы достанем яблоки, которые вырастили в Хранилище?

— Давайте залезем на угадагор, — предложила Деминика. — Мы можем что-то упускать.

Сверху платформа ничем не отличалась от вида снизу. Тот же кленовый лист из бурого камня, прошитый реалистичными прожилками. Да, ничем, кроме глубокой ниши в самом ее центре. Битком набитой белыми яблоками и медовой калфессией.

Рамзес опустился на корточки подле нее. Провел пальцами по острому краю. На кончиках осталась сверкающая звездная пыль.

— Так мы открыли не вход. Мы открыли тайник.

— Не могу поверить, что кто-то мог так заморочиться со всем этим, — сказал Деминик.

— Главное, чтобы не вышло, что мы зря все это разморочивали, — сказала Аликрисса.

Деминика достала одно белоснежное яблоко и повертела в руке.

— Вот сейчас мы это и узнаем.

Их перенесло во тьму. Глухую и кромешную. Свет карманных факелов, которые друзья поспешили зажечь, не мог с нею справиться. Они сменили огонь на белый, более мощный. Не помогло. Трудно было увидеть даже собственные руки.

Сделав шаг в сторону, Марс на что-то налетел. Близнецам удалось распознать в этом мраморную кадку с деревом.

— Белые листья? — неуверенно спросил Рамзес.

— Спорим, на таких белоснежные яблоки растут? — сказала Аликрисса.

— На листьях? — не понял Марс.

В его голосе сквозила легкая нервозность. Темноты, боится, что-ли?

— Нет. — Судя по звуку, Аликрисса постучала себе (или Марсу) по голове. — Это яблоня. На ней растут яблоки. А на листьях ничего не растет. Ну, может быть, тля только. И ее муравьи едят. Или не едят. Но что-то в этом духе.

— При чем здесь муравьи?

— Не знаю. — Аликрисса развела руками. Вернее, близнецы подумали, что она это сделала. В темноте то не разглядишь. — Чего меня спрашиваешь? Ты же начал этот разговор.

— Я?! — Джефи представили, как у Марса расширяются глаза.

Деминик нашарил вслепую и пнул Аликриссин кед. Получил в ответ порцию злобного хихиканья.

— Ну что? Идем вперед, назад, вправо или влево? — спросила Деминика.

— Смотря, где тут что, — хмыкнул Рамзес. — Вопрос направления, здесь, полагаю, решается точкой зрения. Твоей, моей...

Деминик закатил глаза, что, Рамзесу, конечно, было неведомо, а потому он продолжал:

— Можем взять за точку отсчета... или точку опоры... или... как бы это сказать правильнее. Изначальной точкой, короче, яблоню.

— Это он издевается над нами, да? — вполголоса произнес Марс, которому нелегко было зачастую определить, кто шутит, а кто говорит всерьез.

Рамзес в юмор не мог, поэтому...

— Нет, — вздохнул Деминик.

— В противоположную сторону от дерева! — звучно объявила Деминика, тоном, не терпящим никаких возражений (и переопределений направлений тоже).

— Да! — столь же громко согласилась Аликрисса. Возможно, вскинув вверх кулак.

— Пусто. Все еще пусто... — отрапортовывал Марс каждые десять-пятнадцать шагов.

Ни стен, ничего; долгий путь в нескончаемом, ни теплом, ни холодном, чернильно-черном небытие, отрезанном от нормального мира: звуков, света и времени (не факт, циферблатов то не различить), и всех прочих замечательных вещей, за счет которых чувствуешь себя живым. Потому что здесь, в этом непонятно где, идея, что они безвременно окочурились и ныне странствуют по загробному царству, казалась совсем не безумной.

И эти жуткие мыслишки сбивали дыхание и леденили ладони, как в подтверждение теории, (холодные конечности могут ведь быть признаком трупного обморожения?), давая лишний повод для паники.

Путь, однако, компания продолжала со всей целеустремленностью. А что им оставалось? И внезапно преодолела невидимую границу, за которой факелы вспыхнули со всей подобающей им силой, чуть не ослепив к концам.

Близнецы заморгали. Глаза привыкли к свету. Рты раскрылись от изумления.

Дракон.

Размеры каменной фигуры наводили ужас. Один лишь клык в распахнутой пасти был величиной с человеческую голову. Установили бы этого драконца в полный рост, возвысился бы он и над Колокольной башней, и над Дворцом дарения.

Рамзес присвистнул:

— Удивительно. Точь-в-точь настоящий.

Сострить бы сейчас на тему того, где он успел повидать настоящих драконов, но в горле что-то застряло.

Они подошли вплотную. За клыками начиналась заменявшая дракону язык лестница. Огнем ящер не дышал, но жар из пасти шел, как от раскаленной печки. Пламя факелов расплылось и задрожало. Лица покрылись испариной.

— Эй, ты куда? — окликнула Аликрисса Марса, который переступил через шеренгу зубов и встал на первую ступень. По щекам его бежали красные ручейки.

К счастью, пасть над ним не схлопнулась. Марс поднялся еще на несколько ступеней. С каждой новой жар ощутимо отступал. Джефи поспешили за Марсом, Рамзес и Аликрисса — сразу следом.

Лестница вела в глотку — округлый коридор. Здесь было уже едва тепло.

— Нам сто процентов надо лезть сюда? — уточнила Аликрисса. — Выглядит сомнительно, знаете ли. На ловушку похоже.

— Похоже, — нехотя согласился Деминик и оглянулся на Деминику.

Она поморщилась:

— Что если мы вернемся и позовем кого-нибудь с собой? На всякий случай, — предложила она, как от сердца оторвала. И совсем уж безнадежно: — Или хотя бы предупредим.

Рамзес оправил рубашку, покачался на носках, сложил руки на груди. Аликрисса поиграла бровями, надула щеки, выпустила воздух. Марс почесал в затылке. Энтузиазмом и не пахло. Отдавать пальму первенства в освоении Хранилища никому не хотелось.

— А áнто, — махнул рукой Деминик. —Зачем тут ловушки, если подумать логически. Замков что-ли было мало, — не понятно кого убеждая, заключил он.

Лица других выражали согласие. Они ступили в коридор.

Адски громкий, гулкий, вибрирующий, усиливающийся с каждым шагом звук обрушился на них, нещадно давя на уши и расплющивая мозг. Первым же порывом было броситься вон. Чтобы ему не поддаться, друзья ускорились, но сделалось только хуже. Звуковая волна еще большей мощности накрыла их, едва не разорвав барабанные перепонки.

К концу коридор заметно расширился и плавно перешел в драконьи в плечи, если их можно так называть. Шум прекратился.

— Ох. — Глаза у Марса были круглыми, как две монеты. Он похлопал себя по уху, как вылезший из воды купальщик. — Показалось, что я вот-вот оглохну.

— Если это была и ловушка, то крайне странная. — сказал Рамзес. — Для слуха может и вредно, но пройти ее было легко. Относительно. Не считаете?

Близнецы молчали: их мутило.

— Считаю, что это было издевательством, — пробубнила Аликрисса, которая стояла, заткнув уши. (И как-то расслышала Рамзеса) — Дерьмово, считаю, тут все устроено. Чуть не поджарили. Чуть не оглушили. Дальше что? Шкуру живьем сдерут? — делилась она впечатлениями, и не думая жаловаться. Кажется, ее вообще все устраивало.

Шею от туловища отделял занавешенный проход.

— Нормальные человеческие двери, я вижу, у нас не любят, — скривил губы Рамзес. — Надеюсь, внутри и вправду Хранилище, — выразил он общую мысль.

Марс, давно взявший на себя роль первопроходца, отодвинул желтый занавес и скользнул внутрь.

Снаружи брюхо дракона было размером с немаленький особняк. Но помещение, в которое друзья вошли, было вполовину меньше.

Голые каменные стены и гладкий, блестящий, как зеркало пол; все это покрывал иней. И в центре стоял... Что ж... Этот некто всем был похож на леиритамми. Кроме гораздо более внушительного роста — два метра с половиной, не меньше. И количества глаз.

Великан обратил на незваных гостей свой взор, — глаза его задвигались одновременно, как отражения одного глаза в восьми зеркальных осколках, — но с места не сдвинулся.

Пять пар глаз уставились на необычного обитателя Хранилища в ответ. Но, очевидно, только близнецы не были ему удивлены. С чего бы. Он должен здесь быть. Всегда был и будет. Вне всяких сомнений... А то, что близнецы решительно в этом уверены... Ну да, странно. Но очень правильно. Воспоминания, что вычленяются ими из предметов, тоже складываются в их головушках как свои собственные. Даже не примеряются. Раз и сели. Как влитые. А знания эти, из тех же областей берутся, вроде бы, и также на места приходятся свои, или чужие, сложно сказать. Но из всех подобных осколков, оттуда, отсюда, складывается, тихонько, тихонько, наверное мозаика; собирается новый пласт мира. Или не новый, другой просто, такой глубокий, красочный, малопонятный... Долго, жаль, складывается. Они не скоро такими темпами до истины доберутся. Из укромных уголков выскребать терпения никакого не хватит. И на пол пути не остановишься: толку мало, если и вовсе нет. Побыстрее бы как-то, дотянуться...

— Ты кто? — выдернул Марс Джефи из потока мыслей.

— Летописец, — глубоким, почти утробным и шуршащим, как сминаемая бумага голосом отвечал великан, сдвинув взгляд, который до того, то есть, пока близнецов уносило в воронку им одним понятного бреда, был сосредоточен на них, на Марса.

Он не поинтересовался у ребят, что они тут делают.

Так что Марс спросил у него.

— Веду учет всего, что происходит в мире дарения, — отозвался Летописец. — Тогда и сейчас.

— Ты не похож на обычного, премудрого леиритамми, — заметил Рамзес, косясь на него недоверчиво и с опаской.

— Потому что я сильнее, — сказал Летописец. — И выше по положению.

— А почему ты в Хранилище Джурналида? — спросила Аликрисса.— Ты его что, сторожишь?

— Раньше это не было Хранилищем. Лишь точкой, откуда я наблюдаю. Но я позволил Великому Джурналиду спрятать здесь то, что ему нужно.

— Значит, вы нас не пропустите? — произнес Марс раздосадовано.

— Напротив, — сказал Летописец. — Только вас я и пропущу. Великий Джурналид завещал свое Хранилище следующему после него ТаинРабалету. В вашем случае — двум. Придет время, и вы должны будете предъявить на него права.

— Предъявить права на Хранилище? — переспросила Деминика, будто не расслышала.

— Верно, — подтвердил Летописец.

— Погодите, — Деминик изо всех сил пытался сообразить. — Это значит, что все его предметы дарения должны стать нашими?

Звучало невероятно. Особенно не верилось, чтобы кто-то позволил Джефи присвоить столько исторических ценностей.

— Согласно Кодексу, — произнес Летописец, — предметы дарения не подлежат наследованию. Если до своей смерти создатель не успел их продать или подарить, предметы переходят в собственность Дворца Дарения. Но эта система была придумана не так давно и самими людьми.

Существует же некий Закон о наследовании, который относится к древнейшим, глубинным законам дарения. Суть его в том, что если один даридмин, по собственному желанию завещает другому предмет дарения, через три месяца после смерти завещателя, назначенный наследник станет полноправным владельцем предмета, как если бы сам его создал. Но для того чтобы процедура передачи прошла полноценным образом, наследник, по истечении названного срока, обязан публично объявить о своем праве на владение предметом дарения, будь то в устной или письменной форме. В таком случае уже никто и ни при каком желании не сможет этот предмет дарения присвоить.

Ребятя завороженно слушали Летописца, не шевелясь и не перебивая.

— Содержимое этого Хранилища завещано представителям династии ТаинРабалет. То есть ныне живущим Деминике и Деминику Джефи Ннэт. Отсюда мой вам совет: не рассказывайте никому о том, что открыли Хранилище. Держите это в тайне не менее ста дней, а после объявите себя наследниками Джурналида. Это помешает ценностям попасть в плохие руки.

Эти слова привели Джефи в чувство. Они означали, что по возвращении в город близнецы не смогут объявить о завершении своей грандиозной миссии. Будут делать вид, что они не оправдали возложенных надежд. Но всего три месяца. И ради благой цели. Близнецы примерно представляли какими бывают эти «плохие руки», и готовы были бы ждать и дольше.

— Не расскажем, — поспешно заверили близнецы.

Летописец чуть, совсем едва склонил голову на бок:

— Вы похожи на него. На Великого Джурналида. — Он помолчал и добавил: — Схожи по духу.

Близнецы снова потеряли дар речи. Похожи на Великого Джурналида!Да лучшего комплимента для даридмина не придумать. Не загордится бы после такого.

— А теперь приготовьтесь, — сказал Летописец.

— К чему? — насторожился Рамзес.

— К спуску, — коротко ответил Летописец.

На миг окружающий мир расплылся. То ли перед глазами, то ли на самом деле. В груди появилась легкость, внезапно сменившаяся тяжестью, и все опять прояснилось.

Первой мыслью было — сокровищница. Но вместо золота и драгоценных камней множество, неисчислимое, предметов дарения. В воздухе каменные полки, переполненные. Пол завален от стены до стены. Знакомые, обычные вещи и совсем уж непонятные, из разных материалов, и воздух над ними густой и трескучий. Друзья стояли на единственном голом пятачке пола. Летописец исчез.

— Теперь понятно, чего все так рвались в это Хранилище, — произнес Рамзес чуть охрипло. — Сотни предметов дарения... Это же... Уйдут годы, чтобы выяснить для чего нужен каждый.

— Какие годы? — перебила его Аликрисса. — Джефи — ТаинРабалеты. На раз-два все узнают.

— Но, наверное, не сейчас, после, когда станем владельцами, лучше, наверное... — пожевав губу, пробормотала Деминика, очень и очень покривив душой.

Ведь самым лучшим Джефи сейчас казалось именно засесть тут, надолго, и смотреть, смотреть воспоминания тысячелетней давности. Такие же, как то, со сражением Дениры и Великого Джурналида.

— Узнаем за это время побольше о сопатерике, — добавил Деминик, плохо слыша самого себя, пока обводил жадным взглядом окружающие сокровища.

— И об этом Законе наследования, — бездумно кивнула Деминика. Какие сотни? Тысячи предметов дарения. И все за авторством одного — одного! — даридмина. Это ведь сдохнуть на месте и не встать. Ныряй, гуляй по памяти, используй...

— Значит, возвращаемся в Джурналид, — сказал Марс.

Ага, это да, это было бы неплохо, не то, чувствовали Джефи, их вскоре совсем понесет... Пора выбираться, пока воображение еще можно унять.

— И обо всем молчим, — напомнил Рамзес. — Пока.

Все опять расплылось, миновали странные ощущения, ребята вернулись к Летописцу. За то время, что они были внизу, полудух не сменил положения.

— Можете возвращаться в Хранилище все вместе, — сообщил он им. — А может и любой из вас, по отдельности. Но никто больше. На это ставлю вам запрет.

— Спасибо, мы поняли, — откликнулась Аликрисса, вскидывая руку в успокаивающем жесте. — Не очень и хотелось кого-то еще сюда тащить.

— Напоследок скажу вам одну вещь и буду настаивать на ее исполнении, — сказал Летописец. — Сейчас во Дворце Дарения решается один вопрос. Узнайте какой.

— Узнать? Зачем?

— Он что, как-то нас касается? — забеспокоился Деминик.

— Нет.

— Тогда для чего?

— Вы поможете его решить.

— Мы?!

— Каким образом?!

— С помощью одного из предметов дарения. Когда вы все выясните и вернетесь сюда, я укажу на нужный.

— Мы не проникнем во Дворец, — покачал головой Рамзес. — Это абсолютно невозможно. Каждому известно.

— Я научу вас как, — сказал Летописец.

Близнецы навострили уши.

— В Джурналиде есть две конюшни. На Княжеской улице и на И́ви лут. На Княжеской, помимо обычных лошадей, есть те, которых зовут марсианскими конями. Вы доберетесь верхом на них.

— Верхом на лошадях? — поразился Деминик. — Во Дворец дарения?

— Да мы и приблизиться к нему не сможем, — воскликнула Деминика. —Нас сразу остановят.

— Никто не сможет вас остановить, — возразил Летописец. — Марсианские кони проведут вас по Соседней дороге, на любую территорию, не являющуюся частной собственностью, такую, как Дворец.

— Соседняя дорога, — повторил Деминик чуть с сомнением, опять нащупав что-то знакомое.

— Она как-то связана с... с Миром воспоминаний? — неуверенно спросила Деминика. Почему-то им так казалось.

— Отдаленно, — сказал Летописец. — Мир воспоминаний ниже, между ним и реальным миром Лестница. Соседнюю дорогу ничто не отделяет, она идет параллельно. Там только видимое, ничего материального. На вашем пути не останется препятствий.

— Почему лошади повезут нас на любую, кроме частной? — спросила Аликрисса.

— Им не позволяют высокие моральные принципы.

— М, лошадям? — уточнил Рамзес.

— Да.

— А разве династëрам можно лезть в дела Дворца? — спросил Марс.

На платформу их перенес Летописец. Точно так же, как до этого спустил в Хранилище. Ни о каких подобных способностях леиритамми Джефи раньше не слышали. Очевидно, они были доступны только Летописцу, который, по его словам, был «сильнее и выше по положению».

— Не припомню правила, где это было бы запрещено, — сказал Деминик, прекрасно понимая, что уж такое правило наверняка имеется.

Солнце уже всходило над горизонтом. Друзья спустились на землю и подобрали коробки с яблоками. Вернувшись в город, завалились в «Фальшивый палач», чтобы передохнуть и переварить впечатления, ну и что-нибудь съестное заодно. Например, золотой гриб и целое блюдо шоколадных колечек.

— А по-моему, это очевидно, — вернулся Рамзес к начатому разговору. — Что бы там не обсуждали Главы Дворца — это не наше дело. С какого перепугу мы должны решать их проблемы?

— Потому что Летописец сказал, что мы можем помочь, — пожала плечами Деминика.

— Мало ли, что он сказал, — отмахнулся Рамзес. — Мы не обязаны слушаться какого-то там леиритамми.

— Не будь таким высокомерным, Рамзес, — укорил его Деминик. — Леиритамми такие же разумные существа, как и мы. И даже поумнее. Им тысячи лет, у них хранятся все знания. А Летописец еще и в курсе всего, что происходит в мире. Нет ничего такого в том, чтобы его послушать.

На это аргументов у Рамзеса не нашлось, он тихо фыркнул и уткнулся в стакан, поэтому Джефи перешли к примерному плану действий.

— Для начала нужно выгадать точное время, когда в Зале заседаний совета никого не будет, — сказала Деминика, для убедительности вскидывая вверх указательный палец, на который Аликрисса мигом накинула ей шоколадное кольцо, затем еще несколько, нарочно выбирая размерами от большего к меньшему, строя пирамидку.

— Ну уж ночью то они точно не станут свои собрания проводить, — предположила она.

— Станут, в том-то и дело, — вздохнул Деминик. — «Если решат, что это необходимо», — процитировал он. — Тетя Неприсна говорила, что такое уже бывало.

Аликрисса скривилась:

— Идиотизм какой-то.

Деминика сгрызла верхнее колечко пирамиды и попробовала вспомнить все, что они знали о собраниях Глав Дворца.

— Совет никогда не собирают, не созвав всех девятерых, — сказала она наконец.

— Да, но какая для нас в этом польза, — поспешил обратить внимание Деминик, — если их могут созвать в абсолютно любой момент.

— Но если кого-то из Глав не будет в городе, у него уйдет время, чтобы сюда добраться. А это даст немного времени нам.

— Совсем немного, — Деминик показал крохотное расстояние между большим и указательным пальцем.

— А по-другому никак, — развела руками Деминика.

— А вы не подумали о том, как вообще выясните то, зачем туда собираетесь? — вмешался Рамзес, который до сего момента демонстративно молчал. — Потому что вряд ли протоколы заседаний хранят там же, где их проводят.

— Протоколы заседаний, — сдвинула брови в задумчивости Деминика. — Не помню, чтобы во время собрания кто-нибудь что-нибудь записывал.

— Ну так придумаем что-нибудь на месте, — сказала Аликрисса беззаботно, утеряв чересчур размокшую половинку колечка в недрах своего стакана.

— Да чего тут думать? — сказал Марс. — Вы — ТаинРабалеты, — высказал он очевидное, ткнув пальцем в близнецов. — Нам всего-то нужно пробраться в зал, взять какую-нибудь вещицу и быстренько свалить. Потом вы посмотрите по ней воспоминания — и готово, нам все известно.

— Надо же, как вы оба горите энтузиазмом, — едко отметил Рамзес.

— Не притворяйся, что сам не горишь, — парировала Аликрисса, отвлекаясь от грустных вздохов по утопленному пирожному. — Но считаешь, что это круто, вести себя как ворчливый девяностолетний дед.

Рамзес поджал губы и отвернулся, нахохлившись, как мокрый петух.

— Почему мы никогда не можем ничего решить, не ссорясь? — Марс выглядел расстроенным.

— Мы не ссоримся, мы спорим, — поправил его Деминик.

— А надо не спорить, а идти баиньки, — проницательно заметила Аликрисса и сладко зевнула. — Не то Рамзес нас всех сожрет.

— Я от ан-дои Натрона, — сообщил Рамзес. — Он только что покинул Джурналид.

Двенадцать часов сна и еще столько же примерно — общения с учебниками, и к Рамзесу вернулось расположение духа.

Рядом с освещенной лунным светом конюшней не было ни души.

— Дворец начинает работу с рассветом, — поделилась Деминика.

— С рассветом? — ужаснулась Аликрисса. — Бедные сотрудники.

Пол конюшни устилало сено и сухоцветы. Запах стоял терпкий, но не противный. В загонах спали лошади. Но то были самые простые, — пегие, гнедые... — стойла же нужных были в конце, у самой стены.

Всего три, угольно-черных, с кроваво-красными копытами и того же цвета гривами, лошади. Разбудили ли они чутких созданий своим приходом, или те не спали вовсе, но кони вглядывались в ночных посетителей с большим любопытством и бодро перебирали ногами и фыркали носами, еще до того, как люди успели приблизиться к ним.

Джефи с Марсом отперли тяжелые засовы, без труда вывели лошадей наружу. Марсианки прислушивались к малейшим касаниям, словно предугадывали намерения.

До восхода оставалось много времени. Если они отправятся сейчас, то запросто успеют туда и обратно. Нужно лишь сказать марсианкам место назначения — Зал заседаний совета во Дворце дарения, — как им объяснил Летописец.

Не успел Деминик открыть рот, как лошадь склонила к нему голову и приблизила ухо, готовая слушать. Деминик даже часто заморгал от неожиданности.

— План здарóвасей ве Кáсмос дáрени, — произнес он.

Лошадь посмотрела на него в упор ярко-голубым глазом и моргнула. Похоже, все поняла.

Аликрисса осторожно погладила одну марсианку по голове:

— Красивая. Но все равно чуть-чуть страшно.

Лошадь зафырчала и легонько боднула ее в плечо. Аликрисса взвизгнула и залилась смехом. Рамзес вообще не решался приблизиться.

— Поторопимся, — призвала Деминика, вытирая ладони о свитер, собираясь с духом окинула взглядом лошадиную спину.

Они расселись. Деминика с Демиником на одной, Марс с Аликриссой на второй лошади. Рамзес восседал в одиночку на третьей вместе со свисающими с ее боков мешками с овсом. Короткая лошадиная шерсть была мягкой на ощупь и ухоженной, а грива, огнем горевшая на ее фоне, — гладкой и сияющей, точно шелк.

Убедившись, что седоки устроились, марсианские кони, без всяких команд, устремились вперед размеренным шагом. И в то же мгновенье на мир обрушился ливень: завеса мерцающих и переливающихся капель. Они хлестали по коже, не причиняя ни боли, напоминая скорее струи теплового воздуха, нежели воду. Закрылся обзор на все, кроме марсианских коней, чьи гривы колыхались, как на сильном ветру, а копыта исходили рубиновыми всполохами.

Три вдоха и выдоха близнецы успели сделать, прежде чем дождь прекратился, столь же внезапно, как и возник, и их снова окутала тихая ночь. Внешне кругом ничего не переменилось. Но ощущалось теперь по иному. Нет, липкий ноябрьских холод никуда не исчез. Так и запах сырой мостовой и треск пламени внутри огненных статуй продолжал как обычно доноситтся до носа и ушей. Но в голове все эти вещи отошли на второй план, а вот зрение обострилось как никогда. Считай, вся деятельность организма направилась на одно только то, чтобы видеть.

И в первую очередь видели Джефи каменную перегородку, отделявшую хозяйственный участок улицы от жилого, и на которую прямо сейчас надвигались марсианские кони. Не сменяя темпа и явно не намереваясь обогнуть ее или перепрыгнуть.

Уже перед самой перегородкой близнецы вспомнили слова Летописца: «...только видимое и ничего материального». В ту же секунду, — джефи задержали дыхание, — марсианки прошли стенку насквозь. Когда это случилось, перегородка не стала прозрачной и не расплылась. Потому что она не была иллюзией. Она более чем существовала в реальном мире, но была лишь зримостью для марсианских коней и их всадников.

Лошади шествовали, с легкостью проходя насквозь здания, деревья и людей. Но жилые дома марсианки огибали, из этических соображений не вторгаясь в чужую личную жизнь. Горожане ничего не замечали. До них не доносилось цоканье копыт, присутствия лошадей или их наездников они не ощущали.

Вот так, по прямой, кони дошли до Эвдемтайской площади. На фоне черного беззвездного неба, очертания Дворца приобрели еще более грозный и таинственный вид. Не мешкаясь, марсианки просочились через его неприступные стены.

Лошади безошибочно выбрали лестницу, ведущую к Залу заседаний. Выстроившись в цепочку одна за другой, они взошли на призрачные ступени. Весьма необыкновенным было подниматься верхом на лошадях по лестнице, петляющей где-то между небом и землей.

В Зале было светло, хоть ящерицы и сияли тусклее привычного. Изображенный на полу водоворот казался поразительно настоящим в приглушенном свете. Его центр затягивал в мнимую глубину.

Лошади встали у дверей. Наездники спешились под новым потоком мерцающих капель. Рамзес с Аликриссой стянули мешки с лошадиной спины и отвернули его края. Марсианки склонили головы и принялись степенно поедать овес. Дрожа от волнения, ребята разошлись по Залу, собираясь внимательно осмотреть каждый его закуток.

Нигде пока близнецы не встречали столько посланий Сказочницы, собранных в одном месте, как на столе, за которым решают вопросы Главы Дворца. «Я людям не вру. Никогда-никогда.

Даже если вручите мне хризантемы

На рыбьих скелетах вместо стеблей,

И спросите: Нравится? Я скажу: Да.» «Встретились как-то два ангела смерти за бутылкой фазаньего ликера». «Что за козел использует зонтик в снег?» «За ампутированным эго обращайтесь к В. Ламбрехт». «Опусти крышку сундука, Зезолла,

И хруснут позвонки.

Сними и туфельку швырни, Зезолла,

И полетят мозги». «1973 — дата смерти или все кольца, что имелись, в обратном порядке?» «Детство оборвалось на девочке, сорвавшейся с каната. Голубые края канули. В миг, под землю, под воду... Обойдемся без обмана. Ведь солнце светит». «В тени скалы следует искать, а не в самой скале». «День и ночь рождены для добра

Дети времени — брат и сестра...»

Джефи читали бы и читали, плавая в недознанных смыслах, если бы не Рамзес:

— Бесполезно, — заключил он, разогнувшись и уперев руки в бока. — Здесь пусто. Совершенно. Даже мусора нет.

— И чего делать будем? — спросила Аликрисса, не отрываясь от лицезрения потолка, или, вернее, темени, в которой он терялся, и попытки с помощью своего светильандема что-то там разглядеть.

— Ты ведь говорила «на месте придумаем», — ехидно заметил Рамзес. — Так что же теперь?

— Говорила, но не о себе ведь, — отмахнулась от него Аликрисса. — «Придумывать» — это у нас к Джефи.

— К нам? — удивленно вскинулся Деминик.

— Конечно, — с важной невозмутимостью кивнула Аликрисса. — Вы как один человек с двумя мозгами. А это в два раза больше серого вещества.

Рамзес закатил глаза:

— Думать не думаешь, зато разговаривать ты мастак, Аликрисса. Это твой главный талант. Была бы еще от него польза.

— Давайте просто отломаем кусок от стола, — предложил Марс, обрывая их обмен любезностями.

Близнецы отметили, что Марс стал все чаще проявлять инициативу в последнее время. Правильно все-таки говорят, что нет для даридмина лучшего места, чем Джурналид. В Марсе благотворные изменения проступили раньше, чем юношеские прыщи.

— Хорошая идея, — одобрил Деминик. — Только они наверняка это заметят.

— Значит, потом приделаем на место, — сказала Деминика. — Для этого должен быть клеящий эркарий. Кто-нибудь умеет его отсекать?

— В теории, — отозвался Рамзес.

— Кто бы сомневался, — кивнула Деминика.

— Значит, ломаем? — уточнил Марс, не услышал возражений и отколол поверазуменцией уголок мраморной скатерти. Размером где-то с кулак.

Первоначальный план претерпел изменения. Опасаясь, что им не удастся пробраться в Зал снова до следующего собрания, Джефи решили провернуть все тут и как можно скорее.

Они погрузились в воспоминания. Пропустили махом пустые дни. И нашли воспоминание примерно двухнедельной давности — собрание Глав.

— Хранитель династии — ее лицо, ее представитель, — говорила Хелодерма Змиаз, слепя отбликами осветительных ящериц со своих украшений. — А если таков хранитель ТаинЛорсидинов, то какая может быть у нас уверенность, что остальные члены от него отличаются?

— Госпожа Змиаз, я бы попросил, — настоятельно произнес Натрон, принадлежащий как раз к этой династии.

— В любом случае, — начала Салтамира Длëр, в попытке пресечь зарождающийся спор, — если мы не снимем Антиимпéра с этого поста, ТаинЛорсидины могут попасть в опалу остальных династий.

У Джефи корябнуло в сердце. Анитиимпер! Выходит, после всего, что совершил, он оставался Хранителем своей династии. Но это же ужасно!

— Не вижу смысла в этом собрании, — с заметным недовольством в голосе произнес Руен Фагор. — Любому из нас и без всяких обсуждений известно: мы бессильны.

— Заявление это слишком категоричное, — сказала Индженна План. — Ну можно разве так говорить до того, — а мы, к слову, еще и не пробовали даже, хотя давно, очень давно было пора, — до того, как отыщем выход?

— Полностью согласен, — сказал Айред Тотс, посылая Индженне уважительный кивок. — Говорить нам такое не то что нельзя, у нас просто нет на это права. Вот так вот. И насчет того, что мы непозволительно затянули решение проблемы — сущая правда. Я поднимал этот вопрос еще шесть лет назад. Как мы вообще могли его откладывать, если одни из тех, по ком удар приходится в первую очередь — это мы?

— Предложения? — спросил Субульд Парж.

— Очевидное, — вступила тетя Неприсна, — самое очевидное, — подчеркнула она, — это воссоздать сол-свержитель-кирá или сотворить другой предмет дарения по его подобию. Пора подтягивать сопатериков.

— Самое очевидное, но отнюдь не самое простое, — заметил Руен Фагор. Сведений о структуре свержителя меньше, чем ноль...

Предмет дарения, значит. Шестеренки в мозгах у Джефи закрутились-завертелись в стремительном темпе.

Сочтя, что узнали все необходимое, они вернулись в реальное время. Вместо Глав Дворца их окружали Марс, Рамзес и Аликрисса с одинаково нетерпеливыми выражениями на лицах.

— Так, давайте возвращать осколок на место и уходить отсюда, — сказала Деминика.

Рамзес взял на себя реставрацию. Близнецы тем временем пересказали воспоминание.

— Значит им срочно нужно снять кого-то... — начала Аликрисса.

— Антиимпера, — подсказал Деминик.

— Да, с места Хранителя Династии. Но не могут. А летописец знает как, — подытожила она.

— Кто такой Антиимпер? — спросил Марс. — Кто-нибудь знает?

— Слышал о революции шесть лет назад? — спросил его Деминик.

— Да.

— Тетя Неприсна говорила, что, скорее всего, это Антиимпер ее возглавлял. Был зачинщиком.

— Он — чудовище, — сказал Деминик. — Так тетя Неприсна его называет. А у нее уж точно есть причины.

— Ясно, почему его хотят сместить, — сказал Рамзес, отряхивая руки от несуществующей грязи.

Стол со стороны выглядел как новенький. Главное, чтоб никто не присматривался. Марсианки, смирно ожидавшие, пока наездники покончат со своим делом, повезли их обратно прежним маршрутом. На улице еще темнела ночь, луну на небе венцом окружали синие облака, а город накрывал густой, дотягивающийся до крыш туман.

Его белесые щупальца пробрались и в конюшню, окутав спящих в загонах лошадей. Здесь марсианки сошли с Соседней дороги. Ребята слезли, утонув в промозглом тумане по самые макушки. Пришлось разгонять, чтобы хотя бы увидеть засовы на дверцах стойл, в которые вернулись марсианки, и запереть их.

— Интересно, те, кто их содержит, пользуются Соседней дорогой или даже не знают, что они умеют по ней перемещаться? — задумчиво проговорил Рамзес.

Летописец стоял на прежнем месте.

— Мы узнали все, что нужно, — сообщила ему Деминика.

— Конечно, — без какого-либо определенного выражения произнес Летописец.

И, на этот раз не предупреждая, переправил всех вниз. И сам переместился вместе с ними.

— Имя Хранителя династии записывают на укоренителе верхов, — сказал Летописец. — Откуда его можно стереть только после смерти Хранителя или по его добровольному согласию.

— Очередной закон дарения? — деловито поинтересовался Рамзес.

Летописец кивнул.

— Из этого исходит нужда в предмете дарения, который наделен чрезвычайно сложным свойством вмешиваться в эти законы. Предметом, с помощью которого можно соприкоснуться с ними и изменить их. Среди созданных Великим Джурналидом такой есть.

— Который из них? — спросил Деминик, обводя взглядом содержимое Хранилища.

— Он лежит у ваших ног, — сказал Летописец.

Все дружно опустили глаза к полу. У правой ступни Деминики притулился предмет, похожий на сложенную из мозаики ромашку. Деминика подняла его. К круглой, как большая пуговица, хрустальной сердцевине крепились десять цветных ромбических лепестков, — один красный побольше, следом — красный поменьше; один желтый побольше, дальше — желтый поменьше; зеленый побольше, зеленый поменьше... и так далее цвета всех пяти династий, — в плоскостях которых, внутри, как в глубине, плыли, наперекор друг другу, оставляя за собой треугольные следы, везя каждая какой-то странный, мерцающий и подрагивающий груз, остроносые, крохотные, как муравьи, лодочки.

— Крупные лепестки обозначают действующих Хранителей среди династедов. Меньшие — среди династëров. Чтобы снять кого-то из них с поста, нужно вырвать лепесток, — объяснил Летописец.

Деминик удивленно моргнул, вскидывая на него голову:

— Так просто?

— Смысл предметов дарения в том, чтобы облегчать жизнь.

— Мы можем сделать это прямо здесь? Сейчас? — спросила Деминика, которой сол-свержитель-кира хладил ладонь, как тающая ледышка. — Сместить Антиимпера?

— Разумеется. Вы ведь за этим и пришли.

Деминика ухватилась двумя пальцами за большой темно-серый, как мокрая речная глина, лепесток и резким движением выдернула его из ряда.

На несколько растянувшихся мгновений всем, кроме, должно быть, Летописца, заложило уши от чудовищного скрежета; сердце бешено забилось в груди, а все тело прошибла дрожь, вызвав слезы на глазах.

Невозможно было представить, что способно издавать такой звук. Может быть, разве что гигантские, как Реливарéйские горы, жернова. Но это было нечто глубинное, фундаментальное, недоступное человеческому пониманию. Краем разума, правда, Джефи успели уловить образ неохватной белой сферы, которая раскрывалась слой за слоем, и между этими слоями появлялись и сменяли друг друга миллионы образов, сплетающихся из нитей. И в самом сердце сферы, в клубке из самый тонких линий, составляющих картины и символы в стократ сложнее предыдущих, в сердце, формой повторяющем саму сферу, и происходило то, что отдавалось здесь этим невообразимым грохотом.

Видение мелькнуло и исчезло, но этого хватило, чтобы было понять: имей Джефи возможность наблюдать его подольше, рассмотреть во всех мельчайших подробностях, то они бы, скорей всего, лишились рассудка. У них без того внутри все содрогнулось от осознания масштаба содеянного. А ведь они просто вырвали один лепесток...

Джурналид вовсю трубил о чуде. Неизвестная сила стерла имя преступника из укоренителя верхов! Династия ТаинЛорсидин могла поднять глаза от земли!

О своем подвиге друзья не распространялись. Иначе пришлось бы лгать о происхождении свержителя. Но независимо от того, знали об этом другие или нет, все цели были достигнуты, и Джефи, Марс, Рамзес и Аликрисса снова жили обычной жизнью.

Марса послали в лагерь с особой программой обучения и оздоровления. Все-таки, сколько бы Хранилищ Марс не открыл и сколько бы династий не спас от позора, родители возлагали на него свои собственные надежды. На то они и родители.

Рамзес предсказуемо отсыпался. Для него это занятие было важнее всего на свете, даже поглощения книг. Близнецы подозревали, что, при желании, Рамзес мог бы проспать несколько дней кряду.

Аликриссу Алоис взялся учить ездить на мопеде. Близнецам тоже предлагал. Но у Джефи давненько имелись планы на один магазин — «Áнгусские гущи» — где торговали продуктами, поставляемыми от других дарических народов Ратвении. Очень близнецам было любопытно, чем питаются гурмуры, котолы и все прочие сверъехстественные создания.

И именно там они встретили Аиста.

«Вечный династëр» стоял возле деревянного прилавка, тянущегося вдоль всей стены, и перебирал баночки с гурмурским медом.

Не отрываясь от своего занятия и даже не повернув к близнецам головы (за ТаинСердоликами такое вообще водится. Некоторые из них настолько привыкают к «полному обзору», что не замечают, если разговаривают с собеседником вперед спиной), Аист спросил:

— Ну, и как продвигаются ваши дела?

Голос у Аиста не был потусторонним, как у леиритамми. А вполне обычным, тихим и даже немного вкрадчивым. Может, дело было в том, что он транслировал слова через предмет дарения, но что бы Аист ни говорил, это всегда резонировало с чем-то в глубине души и оставляло там глубокие следы, как тяжелые ботинки на свежем снегу. И даже такой простой вопрос, представлялось, имел под собой значительную подоплеку.

Что ответить на него, кстати, близнецы не знали. С одной стороны, они скрывали от людей все, что связано с Хранилищем. Но Аист — это ведь другое дело, разве нет? Он производил впечатление человека, из которого клещами не вытянешь ни его тайн, ни, тем более, чужих. Что будет, если ему рассказать? Наверное, ничего...

— Ладно, — сказал Аист великодушно. — Можете не мучиться. Я и так обо всем знаю.

Близнецы вздрогнули и подавили желание переглянуться.

— А мы и не мучились, — сказал Деминик, впрочем, не особенно убедительно.

— Правда? А по моему, вы раздумывали над тем, насколько я заслуживаю доверия, и стоит мне что-либо рассказывать или нет.

— Ты что, мысли читаешь? — спросила Деминика, заранее зная, что не удивилась бы положительному ответу.

— Нет, — тем не менее ответил Аист и повернулся к Джефи всем корпусом. Все еще было удивительно подмечать, какая у него белая кожа, точно молоко или чистый лист бумаги; его светлая одежда и то была не такая; без любого изъяна, гладкая, как жемчуг, что странно для того, кто застрял в теле шестнадцатилетнего мальчика, обреченного, казалось бы, на вечно не сходящие угри, или вообще для человека. У Эвглены Скольфокс Аур, подруги тети Неприсны, еще одной довольно необычной личности, тоже была такая идеальная, но темная кожа, как отлитая из шоколада. Следствие чего это, интересно?

— Для того, чтобы читать людей, ни к чему лезть к ним в голову, — сказал Аист. — Это вовсе не обязательно. Мне понятно, что вы из себя представляете, исходя из этого я могу предугадать, о чем вы думаете.

— А откуда ты знаешь, что мы из себя представляем?

— Структуры человеческой души. Я в них разбираюсь. Делаю то же, что Проводники в шестом подземелье — считываю узоры, которые собираются из элементов внутреннего мира. — Аист легким движением начертал в воздухе. Рукав его сполз, обнажив худое запястье, на внутренней стороне которого, там, где проступают венки, было размашисто начертано золотыми буквами и до невероятного знакомым почерком слово... Да, именно оно там и было, его прозвище: Аист. — Интересный факт, к вашему сведению, там, на корке естества, не только изначальные данные. На душе все отпечатывается. Каждую миллисекунду, представляете? Что-нибудь да на нее накладывается. Такого не бывает, но если всегда стремится к лучшему, можно на выходе получить очень красивого самого себя.

Некоторое время Аист глядел задумчивым, но щекочуще-проницательным взглядом из-под почти невидимых, обгорелых ресниц. Затем его губы тронула улыбка.

— Хранилище Джурналида, Хранилище Джурналида... Это вам не абы что. Но то ли еще будет... — негромко проговорил он. — А пока... Посмотрим, что из всего этого получится.

— А из этого должно что-то получиться?

Аист кивнул:

— Каждое событие влечет за собой последствие. И чем больше событие, тем больше последствия.

Сказав это, Аист вернулся к меду, добавив к пирамиде, которая уже сложилась на краю прилавка, еще пару янтарных баночек.

Обыкновенная жизнь, без всяких необыкновенных приключений, длилась у Джефи не долго. История с клеветой Агастрофы получила неожиданное продолжение. Чему близнецы были не рады.

— «Твáнкисóль — добровольно-согласованный договор о соперничестве между двумя и более сторонами, каждую из которых может представлять один, два или более человек, и производимый на равных условиях, при соблюдении заранее обговоренных правил»

Предложение подписать Тванкисоль пришло с утра. Официально, в письменном виде. И поступило оно от Агастрофы Вамперфи́лии Змиаз.

Вот поэтому Рамзес сейчас и зачитывал объяснение в чем суть этого Тванкисоля состоит. По обыкновению Рамзеса, было оно сложным и мало кому понятным. Не отнимая у него возможность блеснуть познаниями, бабушка Балия затем объяснила проще:

— Как вам известно... Вы же помните правила, да? — хитро улыбнулась она, посылая им прокурорский прищур. — В Джурналиде строго-настрого запрещена вражда. Особливо, если дело доходит до постоянных стычек. Они совсем уж нарушают порядок и несут опасность. Но обойтись без конфликтов совсем люди не могут, из-за чего ввели договор о соперничестве. Тванкисоль. Способ оформить ваше противостояние официально. Считают, что тогда его легче будет контролировать. Противостояние вот это самое. Действенно это, не действенно, не скажешь, но что есть, то есть.

— Я-ясно, — протянула Деминика, хотя ясного в этой ситуации было мало.

— И что нам теперь с этим делать? — Деминик помахал в воздухе присланным Агастрофой листком.

— Согласиться? — предположила бабушка Балия. — Или отказаться. — Она развела ладонями. — Что хотите, мои золотые, вы может делать, что хотите.

— Да как согласиться? — воскликнула Деминика, звякая ложкой. — Нас ведь двое, а она одна. — С ложки слетела капля чая, упала на скатерть и испарилась.

— Так ведь нечестно, — сказал Деминик, хмурясь, отчего брови его почти встали домиком. — Соперничать двое против одного.

Бабушка Балия призадумалась. Взмахом вернула на место выбившееся облачко. Отхлебнула из чашки.

— Нет, вряд ли, — сказала она. — Вряд ли. Предложи, как ты сказал, соперничать двое на одного ей вы, это было бы неправильно. Вот это было бы несправедливо. Но раз юная дерри Змиаз сама этого захотела... Ежели она уверена, что справится никаких по этому поводу ограничений нет.

За три следующих дня близнецы не единожды норовили отказаться от предложения. Затея казалась глупой. Враждовать с кем бы то ни было, официально или нет, по собственной воле, без особой причины...

Агастрофа же явно так не думала. Очень уж неприязненные взгляды бросала она на Джефи, если им доводилось пересечься. И что из этого вытекало? Вероятно, что противостояния не избежать. Неплохо было бы прежде выяснить, в чем оно будет заключаться. Но условия Тванкисоля обговаривались на месте. Перед самым подписанием договора. И выдвигал их тот же, кто отправил предложение. То есть, Агастрофа. За близнецами оставалось только принять их или отвергнуть.

— Зачем? — спросила Аликрисса, когда Джефи объявили ей и Марсу, возвратившемуся с лагеря, что согласились заключить Тванкисоль. Они отправили Агастрофе подтверждение, и их вызвали филиал отдела оформления соглашений на Пиóнэ-фис через день.

— Просто так, — пожала плечами Деминика.

На деле, близнецов прельстила возможность утереть Агастрофе нос. В чем бы то ни было. Безусловно, их учили, что мстить — это плохо. Они и сами понимали, что так оно и есть. Но больно уж удобно все складывалось.

— Эта Агастрофа мне не нравится, — сказал Марс, качая головой с видом умудренного жизнью.

— Нам тоже, — с легкостью согласился Деминик. — Но бабушка Балия сказала, что договор можно расторгнуть в любой момент. Поэтому ничего страшного, если мы просто попробуем.

Контора по оформлению соглашений было царством канцелярии и местом просто донельзя унылым. Серые стены, бумаги и ящики. Не обо что споткнуться, не за что зацепиться. Порядок и ни капельки хаоса. Наверно, чтобы ничто не могло отвлечь от знакомства с условиями будущего договора.

Близнецов с Агастрофой поставили (не усадили) по разные стороны стола. Лист, лежащий по его центру, разделяла надвое тонюсенькая красная линия. Написанное на каждой половине в точности отзеркаливало друг друга. Под изложенными условиями виднелись поля для подписей. У близнецов было два.

Что об условиях. Подписавшись, близнецы давали добро на начало соревновательной деятельности. (Это понятно. Это логично.) Далее, что первая сторона, — то есть та, от которой поступило предложение, — определяла суть всех состязаний. (Значится, тон соревнованию будет задавать Агастрофа.) А состязаться им всем предстояло, ни много, ни мало, в чем угодно. От банальной сверки способностей, до бега на перегонки и жарки яичницы. (Во всем, то есть, что Агастрофе вложиться в голову провидением). Отказаться от состязания, любого, можно. Но это автоматическое поражение. Соревнование завершится, когда одна из сторон заимеет сто баллов. Тванкисоль, к слову, учитывал даже и все независимые достижения, те что фиксировались в «Многоколенной галерее». Каждая табличка — плюс балл. В случае ничьей, соревнующихся приговоривают к дополнительному состязанию. Не предвзятым (хотелось бы, очень хотелось бы, надеяться) судьей к ним приставили некоего Нóгота Дáфеми.

Тванкисоль Джефи подписали. Агастрофа подписалась сразу после них.

— Руки, руки, — суетливо затараторил сотрудник конторы, типичная конторская мышь, останавливая уходящих уже близнецов. — Вы должны пожать друг другу руки. Но скажите сначала: «Верю в свою победу, но уважаю своего противника», — сотрудник прокашлялся. — Тогда договор будет закреплен окончательно.

«Уважаю своего противника» прозвучало особенно не правдиво. Близнецы к Агастрофе не испытывали уважения ни на хлебную крошку, ни на кончике ложки. А Агастрофа к ним, видимо, и того меньше. Рукопожатия вышли нарочито быстрыми и неприветливыми. Агастрофа после и вовсе брезгливо вытерла руку об одежду. Близнецы в очередной раз понадеялись, что не зря согласились на эту авантюру.

— Госпожа Змиаз говорит, что Договор о соперничестве дает возможность совершенствоваться через борьбу, — вдруг выдала Агастрофа и, задрав нос, смерила близнецов уничижительным взглядом.

Джефи зеркально скривили рты и вскинули брови. Снова госпожа Змиаз?! Опять эта ненормальная?! Натравила на них Агастрофу во второй раз? Честное слово, такое усердное пыряние становится уже подозрительным. Надо бы при новой встрече вести себя осторожнее. Не то нашлет на них еще кого похуже своей миленькой падчерицы.

В Семейном доме близнецы нашли одного Марса. Он сидел в гостиной на диване и высверливал глазами точку в ковре. Красивом, между прочим, ковре. Короткошерстном, в ручную сотканном, с бегущим по краю орнаментом ислими.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Деминик, вкладывая между страниц снятой со стеллажа поэмы о «Принцессе бесправедной страны» вчетверо сложенную копию договора.

— Родители купили мне игровую приставку, — ответил Марс, не отрываясь от наблюдения своей точки.

— О, — только и смог сказать Деминик.

Похоже, в районе Марсовского дома случилось нечто из ряда вон выходящее. Падение метеорита. Нашествие мутировавших единорогов. Или еще что-то такое, из-за чего там все перевернулось с ног на голову. Родители, не признающие для сына ни никакого подходящего занятия, кроме учебы, вдруг дарят ему игровую приставку. Чудеса.

— Консультант по семейным... — Марс яростно поскреб переносицу, — взаимоотношениям, сказала им, что, чтобы добиться от него — то есть от меня — лучших результатов, то «следует наладить контакт через увлечения».

Марс вздохнул:

— Я никогда не играл в приставку и во все такое. И я... Я не думаю, что хочу.

Он умолк и сместил карающий ноготь на обивку дивана.

— Да уж, — сочувственно протянула Деминика.

Раз уж речь зашла об увлечениях, следовало подарить Марсу мяч. Футбольный, волейбольный... Без разницы. Или хоккейную клюшку. Ракетки для бадминтона, на худой конец, с набором разноцветных воланов. Что угодно такое. Ведь никакая дорогущая приставка не обрадовала бы его, как обычный спортивный инвентарь.

— Мы тоже никогда не играли, — сказал Деминик. И добавил, чтобы немного подбодрить: — Но многим нравится.

— Я играла, — сказала Аликрисса, сбрасывая мокрую куртку на подлокотник дивана. На улице моросил дождь.

Аликрисса села рядом с Марсом, сдарировала полотенце и стала промокать им свою длиннющую потрепанную косу.

— И в компьютерные игры тоже, — добавила она. — Я тебе говорю, это интересно.

Аликрисса запустила руку за ворот худи и вытащила на свет кулон на нитке.

— Смотрите, — сказала она. — У моей кошки выпал зуб. Я его смолой залила.

Близнецы наклонились поближе. Пришлось напрячься, чтобы разглядеть в прозрачной капле крохотный, молочно-белый клык.

Марса обновка Аликриссы тоже заинтересовала и он отвлекся от своих тягостных мыслей. Вдобавок в гостиную бочком протиснулся ан-дои Лавд с двумя большими клетками под мышками. В одной хрустел овощами черный кролик с белым ухом. Во второй — настороженно вертела головой небольшая пестрая птичка.

По лестнице в гостиную спустилась Арилла Януман. Заметила клетки и воскликнула шутливо-восторженным тоном:

— Лавд, мальчик мой, это что, твои новые друзья?

Лавд широко улыбнулся:

— В детстве, она говорила мне это каждый раз, когда я притаскивал какого-нибудь щенка, — поделился он с ребятами. — Или кота.

— Или жабу, — подхватила ан-дои Януман. — У Лавда отец строгий был, поэтому Лавд всех животинок сюда волок. И кто у нас на этот раз? Щегол?

— Угу. — Лавд взгромоздил клетки на стол. — И крольчиха. Мáнка.

— А щегла как зовут? — спросил Марс.

— Никак, — ответил Лавд. — Еще не придумал. Будут предложения — сообщите.

Лавд присмотрелся к блюду с засоленными óнонувóки, лежащим на столе возле клеток. Эти «гостинцы» притащили близнецы из «Ангусских гущ». Продавец отговаривал их приобретать блюда суванасской кухни, но любопытство победило. И они взяли эти странные... штуки, выглядящие как кусочки сыра, сначала расплавленные, а потом снова застывшие. Лавд выбрал одну, отправил в рот, разжевал. И едва сдержал порыв сплюнуть. Соли в этих ононувоки было больше, чем самих ононувоки.

— А он умеет петь? — поинтересовалась Деминика, просовывая палец между прутьев клетки. Щегол отскочил подальше.

— Да. Но только два раза в день. В час дня и семь вечера.

— Интересная система, интересная, — отметила ан-дои Януман и взяла в руки крольчиху. Манка прижала уши, но не брыкалась. — Кто ж его, беднягу, этому научил?

— Прежний хозяин, старикашка один. Чтобы принимать прописанное лекарство два раза в день, обучил птицу напоминать ему об этом.

Ан-дои Януман смешливо фыркнула:

— Так усложнять себе жизнь — это талант. Целую птицу выдрессировал, вместо того, чтобы завести себе будильник.

Мучительный четверг. Целых двенадцать уроков. То есть, почти по всем существующим предметам. Так закрепляются знания, полученные за прошедшую неделю. И мучительный четверг — это единственным день, который династеры обязаны посещать.

Если ты обычный ученик, в конце этой каторги можешь с чистой совестью ползти домой. Если даридмин то сперва надобно отметится у смотрителя школы.

По лестнице близнецы поднимались как не на своих ногах. И лишь на последних ступеньках дотумкали, что вместо них и вправду могли использовать поверазуменцию.

Аннозо Мантикор сидел не за учительским столом, а за последней партой у окна. Вокруг витали листки и некоторые канцелярские принадлежности. Смахнув несколько с поля зрения, Мантикор воззрился на вошедших. Близнецы поздоровались.

— Э... Да, — откликнулся Мантикор. Голос у него был слабый и бесцветный. С внешностью под стать — невзрачной и незапоминающейся.

— Мы отметиться, — оповестил его Деминик.

Мантикор рассеянно потер лоб. Взгляд у него был отсутствующий.

—Деминика и Деминик Ннэт, — отчеканила Деминика, подавив желание повысить голос.

Аннозо Мантикор не был слабослышащим. Он был просто... Никаким. Да, именно. Абсолютно «никаким» человеком.

Мантикор что-то невнятно пробормотал. Судя по всему, это означало, что информация принята. Потом Мантикор еще что-то сказал. Близнецы опять не расслышали. Может, это они глухие?

— Простите?

Для верности, близнецы подошли поближе.

— Вы пропустили прошлый четверг, — поизнес Мантикор, едва шевеля губами. — И позапозапрошлый. Весьма безответственно с вашей стороны.

— Мы ходили в другие дни недели, — оправдалась Деминика.

— Не во все, — добавил Деминик. — Но многие.

— Все равно плохо, обязанности надо выполнять, — сказал Мантикор. Он никак не мог оторваться от своих бумаг и говорил почти что себе под нос. — Вот и Идалóн такой же был. Безответственный. Исчезал постоянно, то он есть, то его нету, все равно что эти психически-травмированные. Не желает он, видите ли, ходить. В конце концов вообще перестал. А с меня потом спрашивают. А при чем здесь я, если у него наклонности такие, — монотонно бубнил Мантикор.

Крáя Идалона близнецы помнили. Он был даридмином и учился в этой школе несколько лет назад. Им тогда было по восемь, ему — около двенадцати. И после Кипарисова дня в школе он появляться практически перестал. И почему, Джефи тоже было вполне понятно. Идалона травили. Очень долго. До тех пор, пока он не исчез без вести.

Сравнивать Идалона с Джефи было глупо, но не спорить же из-за этого с Мантикором. Откладывать свои планы. А в планах у Джефи был в кинотеатр.

Они с Марсом, Рамзесом и Аликриссой чуть не съели друг друга, пока выбирали на какой фильм пойдут. Целый, буквально целый день ушел у них на споры. Каждый хотел доказать, что предложенный им фильм лучше остальных. Убедительности, в итоге, не хватило никому. Выбирали вслепую. Смешали в коробке листочки с названиями и вытянули «Свободу выбора».

В выборе кинотеатра зато все были единогласны. «Дуэбáрел» в МáссСвите. Очень популярный у даридминов.

— Вы чего здесь стоите? — Мантикор поднял глаза на близнецов. — Я вас давно отметил.

Джефи только рты раскрыли. А раньше нельзя было сказать? Они так-то мысли читать не умеют. И «предугадывать» их, как Аист, тоже. Или из потока этих бессмысленных жалоб, они чудом должны были вычленить факт о том, что свободны? Бесит.

— Мне не понравилось, — сказала Аликрисса. — Надо было на «Имбирный сироп вместо смерти» идти. Там хотя бы смысл есть.

— Откуда ты знаешь, что он там есть? — спросил Рамзес и смял бутылку из под газировки.

— Потому что я его смотрела.

— Зачем ты тогда его предлагала? — недоуменно спросил Деминик и вскинул голову, когда прямо над ним с треском перегорел уличный фонарь.

— Чтобы вы тоже его посмотрели.

— Ладно, — сказал Рамзес. — В следующий раз пойдем на «Имбирный сироп». — Бутылка с гулким звуком полетела в урну.

— А я хочу на вторую часть «Свободы выбора», — сказал Марс. — Узнать, что там будет.

— Они найдут последний топор и срубят лес, — сказала Деминика и перепрыгнула люк с надписью «Не наступать», приземлившись в лужу, скрытую листьями. — Там больше нечему случится.

Она поверазуменцией вытянула воду из ботинок. Рамзес, когда увидел это, повторил. Однако через миг в лужу угодил Деминик, и Рамзеса снова забрызгало.

— А если они выберут не тот лес? — возразил Марс.

— Ооо, тогда появится еще ОДИН целый вариант! — Аликрисса развела руки в стороны, как будто пыталась обхватить необъятное. — Их мир захватят.

Марс в ответ что-то пробурчал. Возразить тут было нечего.

Чем бы не занимались близнецы в последнее время, по настоящему их увлекал только поиск интересных воспоминаний. Они могли проводить за этим часы. Головы наполнялись воспоминаниями, как мешки камнями, но тяжесть это была приятная.

Даридмины, как правило, помешаны на всем, что связано с их династиями. Это заметно невооруженным глазом.

ТаинВикиторы «глотают» книги одну за другой, том за томом. Не люди, а ходячие справочники.

ТаинСмихаилы без всякой нужды, на чем ни попадя проверяют свою «обороноспособность». Ножи, вилки, иголки... Обо все это они тыкаются и колятся. Небось, ходить по битому стеклу и тлеющим углям в качестве развлечения тоже они придумали.

ТаинСердолики и вовсе любят использовать свой светильандем круглосуточно. Будто каждую секунду ожидают нападения со спины. Но сами ТаинСердолики говорят, что другие просто не понимают всего удобства, всех от этого преимуществ. Ибо полный контроль над видимостью — главный залог душевного спокойствия.

Похожим образом ведут себя и ТаинЛорсидины. Их покой держится на понимании того, что творится в чужой душе. ТаинЛорсидинам решительно необходимо знать обо всех, больших и малых, колебаниях чувств собеседника. Некоторые, правда, стараются, из вежливости, не «сканировать» тебя во время разговора, но ощущение, будто любая деталь, лишний вдох или неровная интонация, не остаются незамеченными и тщательно обрабатываются, никогда не исчезает.

Близнецы же, как ТаинРабалеты, завели себе привычку бросать взгляд на любой из предметов поблизости, скоренько проглядывать одно из воспоминаний и, как ни в чем не бывало, возвращаться в действительность.

Так, однажды, они заглянули в солонку на столе тети Неприсны и наткнулись на ее разговор Эвгленой Скольфокс Аур.

Внешность у дерри Эвглены была впечатляющей. В контраст с блестящей темной кожей две белоснежные косы. Толстые, линные, до самого пола. На руках, неизменно, тонкие кружевные перчатки. А лицо — как с картинки. Ни одной лишней черты. Воплощение слова «безупречность». С манерами под стать.

— Ты так думаешь? — говорила дерри Эвглена. — Но они же близнецы.

И в ответ на недоуменный взгляд тети Неприсны пояснила:

— Я имею ввиду, их ведь двое, а Великий Джурналид в свое время был единственным ТаинРабалетом. Но если их будет двое в одно время, разве это не нарушит естественный ход вещей?

— Откуда нам знать, каков их естественный ход, — пожала плечами тетя Неприсна. Она критически оглядела свои ногти, под которые набилась земля. Когда-то тетя Неприсна выращивала цветы. Букет черных георгинов сейчас стоял на столе. — К тому же я могу ошибаться, разве нет?

Ого. Вот это они хорошо попали. Очень интересный разговор. Очень важная тема.

— Если честно, я не думаю, что ты ошибаешься, — медленно проговорила дерри Эвглена. Удивление на ее лице сменилось глубокой задумчивостью. Она затушила сигарету о кофейную гущу на дне чашки и продолжила: — Глупо отрицать, что их первая история схожа с историей Великого Джурналида. Только ведь нет никаких научных доказательств, что первая история зависит от династии, или наоборот. Согласно статистике, они никак не связаны.

— Согласно статистике, ни одна другая династия не имеет таких перерывов между появлением ее представителей, — улыбнувшись, возразила тетя Неприсна. — Но не буду спорить. Ты, кажется, разбираешься в этом лучше меня.

Эвглена слегка растерялась:

— Да в чем я там разбираюсь, — пренебрежительно махнула она рукой. — Мне просто нужно избирательней относиться к выбору литературы. Читаю все подряд. Голову захламляю. Потом не могу вспомнить ничего по настоящему важного.

— Так вот о чем тетя Неприсна говорила, — произнесла Деминика, стоило им вынырнуть из воспоминания. — Первая история...

— Да, а мы забыли об этом. — Деминик прикусил губу. — Надо будет узнать подробности.

Следом за солонкой Джефи посягнули на кожаный кошелек. Очень дорогой, выполненный на заказ, с инициалами, вытисненными настоящим золотом, он хранился в верхнем ящике комода и был единственной личной вещью, принадлежавшей дяде Гофману, которую можно было найти в доме. Куда делись остальные, близнецы не спрашивали.

Подарок, считай, был предсмертным. Потому и воспоминаний в нем было мало.

Собеседники прятались от дождя под навесом. Судя по отдаленному звуку машин, дело было не Джурналиде. Дядя Гофман, такой же бледнокожий и темноволосый, как тетя Неприсна, с тонкими чертами лица и небольшой горбинкой на носу, разговаривал с высоким, крепко сбитым парнем со светлым ежиком волос и полускрытой за воротом татуировкой на шее. Насколько близнецы знали по фотографиям, то был приятель дяди Гофмана Барц Ремóра.

Дядя Гофман стоял, прислонившись спиной к колонне и вертел в руках кошелек. Он вытаскивал из него визитки и возвращал обратно, меняя их местами, как фокусник, тасующий карты.

— Кем он себя возомнил, интересно? — произнес он вполголоса.

— Глашатаем вселенской истины, — ответил Ремора с презрительной усмешкой.

Дядя Гофман кивнул:

— Считает, что он первый и единственной в своем роде, кто заявляет такое. «Новый мир не построить на древних устоях» — спародировал он кого-то. — Ему самому не смешно?

— Главное, что этой чуши верят другие, — заметил Ремора, проводя рукой по влажным волосам. Джемпер его тоже был насквозь мокрый и весь в ржавых пятнах.

— И не понимают, что этому психу чихать на высокие идеалы, — сказал дядя Гофман. — Что ничего, абсолютно, ему не нужно, кроме власти.

К проливному дождю прибавился ветер. Теперь это была почти буря. Но дядя Гофман продолжал так же тихо, даже не пытаясь ее перебить:

— И ведь не докажешь никому. — Он прокашлялся в кулак. — Как завидят это «чудо природы», так летят и плавятся. «Новый Великий», говорят, — добавил он с горечью.

— Но есть ведь такие, у которых иммунитет, — сказал Ремора. — К этому его... кхм... «великолепию». Тот же Аист, к примеру.

Дядя Гофман дернул головой, будто отмахиваясь.

— Аист, — повторил он. — А что Аист? Он живет отшельником. О нем только слухи ходят. Жителей, хотя бы раз его видевших меньше, чем котов бесхвостых. А лично кто его знает?

— Неприсна твоя и Аур, например, — значительно вздернул бровь Ремора. — Они с ним разговаривали даже, нет?

Дядя Гофман цыкнул:

— Когда это было? Лет десять назад. А с тех пор сколько всего случилось.

— Не знаю, не знаю. — Ремора потер шею, и особенно — татуировку. — Последнее время он так-то чаще вылазит. — И подумав, прибавил: — Делами он ворочает, я уверен, неизвестно какими, но ворочает. Репутация у него все-таки есть.

Близнецы осторожно убрали кошелек на место. С подозрением, что никогда больше к нему не притронутся. Ну что они, каменные что ли?

Воспоминание об Аисте, первое и пока последнее, попалось Джефи в нефритовом диске с изображением лунного зайца. Висел он на стене в Дымном доме, но происходило все скорее в чьем-то Семейном. Потому как в Дымном доме таких маленьких, а главное пустых комнат не бывает. Чтоб на всю площадь всего-то двустворчатое окно, прислоненный к его раме этот самый запыленный диск да большой цветочный горшок в углу у двери. Ну, еще и Аист.

Который сидел в центре комнаты, коленями на потертых половицах, обложившись бумагами и старыми тетрадями. Аист рылся в них, лихорадочно, шурша страницами, не пропуская ни единого захудалого листочка. Волосы лезли ему в лицо, подвернутые рукава рубашки сползали, он нервным движением вздергивал их обратно.

Дверь распахнулась. На пороге встал рослый парень, губы растянуты в зубастой улыбке, руки сложены на груди. Парень подпер плечом дверной косяк и спросил низким, подхриповатым басом:

— Ну как дела, братишка? Надеюсь, нормально? — Зубастый коротко хохотнул. — А то как ни подойдешь, все плохо да плохо. Прям не жизнь, а пороховая бочка на вертеле.

— Нормально? — вскинулся Аист. Откинул в сторону истерзанный блокнот. — Ну, если не считать, что на меня напало мифическое существо, я потерял голос, и десять человек уже успели спросить: «Разве у тебя были не серые глаза?», а я не помню, были или нет, потому что половина воспоминаний в моей голове искажено, а я это физически ощущаю, то да, все превосходно!

Эта едкая тирада разительно отличалась от его нынешней, степенной манеры речи. Да и сам, этот, шестнадцатилетний (а в этом воспоминании он, наверняка, не просто выглядел, а был этого возраста) Аист держался по-другому. Плечи напряжены, ссутулены, взгляд колючий, губы сжаты в ниточку.

Нет еще скорлупы, которую Аист за десятилетия вокруг себя нарастил. Той, из-под которой наружу с треском рвется что-то неведомое, чудовищное и необъятное, незримо искажающее рядом пространство и вызывающее у людей мурашки по коже, а кого-то и скребущий в горле смутный, нетающий страх.

Здесь все еще зарождается. Щерится оголенными проводками. Мечет искрами, почти как сами Аистовы нервы. Нервы дерганного, раздражительного мальчишки, который еще не успел выйти в рост, а на него уже обрушилось неподъемное невесть что. С чем никто не знает как быть. И даже спустя много лет не придумает. И с первых же секунд Аисту придется разбираться со всем самому.

Зубастый отодрался от косяка и, склонившись к Аисту, прищурился:

— А они не серые?

Аист закатил свои зеленые, зеленые, как дубовые листья, глаза и отвернулся. Бумаги снова затрепетали, заскользили по полу.

Зубастый распрямился, окинул его взглядом:

— Слышь, а ты чего это, без обуви?

— Не знаю, — ответил Аист, неопределенно поведя плечом. — Мешает. Не удобно стало в ней.

— Мм, понятно. А ты мыл ноги, — как бы между прочим спросил зубастый, — или с улицы прям так забежал?

— Прямо так, — сказал Аист, не поднимая от бумаг головы. — Я... Не подумал об этом.

— Ага, — кивнул зубастый. — То есть ты две недели ходил-бродил по городу босой. Так получается?

Аист промычал что-то утвердительное.

— Ну так какого черта тогда твои ноги чище сейчас, чем задница у младенца? М?

— Чего? — Аист поднял на зубастого непонимающий взгляд.

Перевел его на свои ноги. Моргнул. На подошвах узких, бледных стоп действительно не было грязи. Как и мозолей с царапинами. Ничего, что могло появиться от долгой ходьбы по улицам босиком. Аист нахмурился.

— Ну-ка, посмотрим, — произнес зубастый, зачерпнул горсть сухой земли из горшка и высыпал прямо на пол. Распределил ровным слоем и указал на нее Аисту.

— Давай, пройдись.

— Зачем?

— Ну давай, давай.

Аист поднялся и сделал по земле несколько шагов. Зубастый нагнулся, присматриваясь, хотя надобности в этом не было. Ни единая частица почвы не сдвинулась с места. Аист приподнял ногу — к ней также ничего не пристало.

Зубастый разогнулся. В глазах его плясали озорные огоньки, улыбка стала еще шире.

— Я тебя поздравляю, — произнес он. — Ты не оставляешь следов!

— Здорово, — уныло протянул Аист. — Мало мне было странностей.

— Может ты все-таки умер, а?

Зубастый приподнял руку Аиста, взвесил на своей.

— Хотя нет, вполне себе весомый. На призрака не похож.

Аист оправил рукав. Устало вздохнул. Послал зубастого куда подальше.

— Что это за орехи?

В Дымном доме было несколько кухонь. Их называли «перекусочными». Там никогда не готовили. Только хранили еду и считали общей независимо от того, кто ее принес.

На одной из таких «перекусочных», Джефи, Марс и Аликрисса обнаружили двух династëров, щелкающих орехи.

— Ты никогда их не пробовал? — удивленно спросил один из них.

Марс покачал головой.

— Это кéсклики, — сказал второй. — У них есть свойство — они всем нравятся. Всем без исключений.

Он отсыпал горсть орешков.

— На вот, погрызи.

Марс расколол скорлупу и критически оглядел продолговатое ядрышко.

— Я не люблю орехи, — сказал он.

— Я тоже. — Аликрисса хрустнула скорлупой. — Но это правда, они очень вкусные.

На зуб кесклик был как обычный орех, фундук или миндаль, а на вкус... Может быть, напоминающий грушу. Особенно потрясающую грушу. Вызывающую такое же наслаждение, как любимое лакомство.

Орехами сыт не будешь, поэтому Джефи двинулись на поиски чего-то повнушительней. Из нижнего шкафчика Деминик выудил мешок с маковыми рогаликами. Еще теплыми.

Перед тем, как уйти с кухни, ребята позаимствовали еще немного кескликов, чтобы сыграть в прогéтку.

Прогетка — это традиционная детская игра. На полу, в метре от стены, рисуются два или более кругов, в зависимости от количества игроков. Игроки — это «короли». Их цель собрать «армию». Для этого нужно бросать орехи в стену с таким расчетом, чтобы они, отскочив, попадали в круг. Победит тот, кто соберет «армию» больше.

По дороге они наткнулись на Тобио Кафку. Пригласили его поучаствовать. Для игры отлично подошла площадка под лестницей, ведущая на второй этаж в восточном крыле; одно из немногих не захламленных мест в Дымном доме.

Безоговорочным победителем стал Марс. Он разбил противников в девяти битвах из пятнадцати. К приходу Рамзеса, Тобио с ними уже попрощался. Сказал, что присоединился к ОВДУНу — образцовому волонтерскому движению у́ни нидéлеров. А у защитников природы дел невпроворот.

Оставшаяся компания выбрала для посиделки комнату-с-проигрывателем. Сюда чаще всего заваливались те, кому хотелось отдохнуть в спокойствии и уюте.

Диктор в проигрывателе, — эдаком деревянном барабане с четырнадцатью антеннами, — самозабвенно зачитывал трактат на тему: «Грязные помыслы и предосудительные приемы. Чем чреваты и как влияют на эркарий». Вторя ему, из второго отсека по комнате разливался шум бурлящей речушки. Темный тюль на окне рассеивал приглушенный свет. На круглом ковре, исполосованном лучами солнца, выползавшими из-под тюлевого подола, друзья и расселись.

Рамзес тренировался отсекать эркарий. Сопатерика — так называлось это дарическое искусство. И, в отличии от калферики, Рамзесу не очень давалось. Хотя, казалось бы, движение, похожее на беззвучный щелчок и все, эркарий больше не часть тебя. А сотворенный из него предмет — самостоятельная единица мироздания. Но, как он сам объяснял всем, кто спрашивал и не спрашивал: «Сложность процесса в том, что чем многоструктурнее сдарированный предмет, тем труднее его отсечь». То бишь, деревянный кубик отделить проще, чем механический будильник. И проделать такое может далеко не каждый даридмин. Большинство предпочитает даже не пытаться. Но Рамзес пробовал и созданный им кожаный ботинок попросту рассеивался, пока он с ним возился.

Близнецы вникали в «Учение Луноглазой Влесуоны о человеческом времени». С каждой страницей они чувствовали себя все тупее. Разве не должно быть наоборот?

«Время, которое уходит на три вдоха и выдоха — это и есть „настоящее”. Каждые три мгновения обрывок „настоящего” становится обрывком „прошлого”. Переходит в состояние неизменного. А „будущее”...» Слова понятные, но содержание расплывается и утекает сквозь пальцы, не находя, за что зацепиться. А ведь это упрощенный, переизложенный современным исследователем вариант. Будь это оригинал «Учения», Джефи, скорей всего, и браться бы за него не стали. Не даром же Луноглазая Влесуона носит статус умнейшего даридмина в истории, и, вдобавок, была грозной искусснейшего даридмина в истории — Великого Джурналида.

Сей факт, по правде, и стал причиной почему близнецы прибегли к этой книжке. Именно «Учение о человеческом времени» помогло в свое время Великому Джурналиду приблизиться к пониманию своей (а теперь и их) династии и устройства Мира воспоминаний.

Шаги же Джефи в этом направлении плодов пока не приносили.

Аликрисса собирала картину-мозаику: светловолосая девочка вместе с котом на фоне темного леса, полного таинственных фиолетовых теней. Одновременно с этим Аликрисса давала подсказки Марсу о том когда, чем и в кого стрелять в игре на приставке. Марс пыжился, сопел и вздыхал, теряя управление после очередного маневра, между делом замечая, что в живую все это проделать и то было б легче.

Из знакомых лиц в комнате имелся Бес Будмас. Он полулежал в ситцевом кресле, вытянув ноги и уложив руки на груди, и бездумно пырил в потолок. Даже «последователь хаоса», видимо, нуждался время от времени в отдыхе. Хотя толику безумия в мир он вносил даже в спокойном состоянии. Своим внешним видом. Бордовые ленты опоясывали ныне помимо шеи так же и руки, от плеч до запястий. Ядрено-зеленый «газон» на голове приобрел несколько цветных вкраплений. А ботинки обзавелись пятисантиметровыми ледяными иглами вместо шипов. Если вмажешь кому-нибудь в такой обуви с ноги, сумеешь не слабо его так продырявить. Должно быть поэтому никто не просил Беса убрать эти самые ноги с прохода.

Второе известное лицо появилось позднее. Бросив мельком взгляд на Джефи, Агастрофа гордо прошествовала к своей подружке, Чéрде Розали́, которую Джефи сперва и не заметили. Черда сидела на скамье в дальнем углу и поглаживала Кипариса. Блестящие черные волосы Черды были подстрижены под каре, а сама она была чрезвычайно миниатюрной и напоминала фарфоровую куклу. Только тяжелый, надменный взгляд, которым она вдавливала окружающих в землю, портил впечатление.

— Ой, фу! — брезгливо вскрикнула Агастрофа, когда усевшись рядом, заметила кота.

Черда отняла руки и приспустила колени. Кот спрыгнул, наградил Агастрофу укоризненным взглядом и, задрав хвост, удалился.

— И ни к чему так вопить, — произнесла Черда, ровным, однако, тоном, без малейшего упрека.

Присутствие Агастрофы подпортило настроение. Никаких подвижек в «противостоянии» не наблюдалось со времен подписания договора. Агастрофа вела себя тихо. Не бросала близнецам никаких вызовов. И это было подозрительно. Поди догадайся, зачем же тогда близнецов в это втянули. Тетя Неприсна посоветовала быть бдительными. С момента восстания все во внутренних делах Дворца было не ладно. Опоры покосились. Многие не заслуживали доверия. Хелодерма Змиаз — одна из первых.

Из-за этого Джефи и не торопились напоминать Агастрофе о договоре. Не хватало по собственному почину навлекать на себя неприятности. Тем более, они едва избежали проблем из-за другой, не менее неприятной личности — Агонита. Он таки распустил слух о том, что близнецы с компанией выдрали сердечную жилу дороги. Да, никому напрямую он не жаловался. Ребят к ответственности не привлекли. Но хорошего все равно немного. Им приходилось врать, опровергая слухи. Возмущаться напоказ, называя их сущей нелепицей.

Марс, к сожалению, совсем не умел притворяться. Каждый раз он краснел и терялся, в конце концов умолкая. А Рамзесу с Аликриссой очень скоро надоело, что их достают, и вместо ответа, они молча прожигали любопытных взглядом. Близнецы отдувались за всех. По этой причине Агониту лучше было не попадаться им на глаза. Лучше никогда, но в ближайшее время — особенно.

Третья персона нон грата — Лáрргоб Варáн — ввалилась в комнату вальяжной походкой.

— О, ошибка природы, —издевательски пропел он.

Относилось это завывание к Аликриссе. Ее повезло стать одной из жертв чувства юмора сиего чуда. Или, скорее, отсутствия такового. Смысл вот этой «гениальной» шутки Варана заключался в том факте, что Аликрисса, будучи ТаинСердоликом, чей светильандем завязан на зрении, носила очки.

Часто Аликрисса изображала, что Варана не существует. Но порой отвечала столь ядовито, что у любого на его месте давно бы уши расплавились.

Но Варану было все равно, что камню у дороги, и он не переставал глумиться. За что его извечно хотелось пнуть. Также привлекала идея поиздеваться над ним в ответ. Повод, при желании, легко было найти. Вон, хотя бы, эти его выдающиеся вперед резцы. Или привычка прятаться под капюшоном, чтобы наружу торчал один только нос, как клюв у дятла. Или идиотский гогот, которым он заливался каждый раз, отчебучив очередную «остроту».

Но, нет, опускаться до его примитивного уровня? Всем спасибо, обойдутся. Должен существовать другой способ вправить Варану мозги. Впрочем, о каких-таких мозгах в его случае может идти речь? В башке этого придурколоида и пары извилин то, наверняка, не наскребется.

Но не успел Варан никаким образом получить по ушам, как дверь в комнату-с-проигрывателем распахнулась, с грохотом (вот тебе и уют и спокойствие) влетев в стену. Девочка, от которой несчастной двери досталось, была не очень большого для своих лет роста, со вздернутым носиком и волосами цвета спелой вишни. Их кончики торчали во все стороны так, что напоминали елку.

Девочка воинственно оглядела комнату. После чего шагнула на ковер к ребятам.

— Баран среди вас есть? — прозвучало требовательно.

Все пятеро остолбенели. Девочка ожидала.

— Да нет, вроде... — осторожно произнес Деминик, косясь на друзей. Никаких баранов, как прочих животных среди них не было.

Девочка устало прикрыла глаза. Вздохнула так, что крылышки ноздрей затрепетали. Судя по недовольному лицу, разыскивала она этого «барана» уже давно.

— Извините, — пробормотала девочка, перешагивая ноги Марса, и взобралась на длинный стол у окна.

— Тут есть Баран? — громко, на всю комнату спросила она. — Его дир Вместолр ищет.

Тишина. И с пуфа поднялся свекольно-багровый Варан и гневно процедил:

— Я не Баран, а Варан.

По комнате пронеслись смешки. Девочка тряхнула своей прической-елочкой и сузила глаза:

— Это ты, что ли? — Она пренебрежительно хмыкнула. — А я тут бегаю из-за него, как окаянная. Ну да ладно, без разницы, — она вернулась на землю, обогнула ковер, велела Бесу «убрать с пути свои ходули», села у стены по турецки и принялась насаживать на шило какие-то коллекционные карточки.

Опасно вывернув шею, Марс следил за всеми ее передвижениями. Щеки его заливал подозрительный румянец. Прическа, видать, сильно понравилась.

Ругаясь себе под нос, Варан потопал вон. И, удивительное дело, пока он шел, на спине его, одна за другой, вырисовывались буквы. БАРАН теперь красовалось позади его черной футболки.

Джефи огляделись в поисках проказника. Обнаружили Аликриссу. Ничуть не скрывающую эфемерные слезы, бегущие по лицу. Выражение ее было безмятежным, за стеклами очков, однако, плясали огоньки. «Я знаю, что вы знаете, что это я, но мне плевать, потому что так ему и надо». Одним легким движением Аликрисса отсекла эркарий, которым выписывала буквы, и вернулась к своим делам. А Варану теперь явно грозило заполучить новое прозвище.

Комната-с-проигрывателем не была самой большой в Дымном доме. Но в эту погоду, когда ни солнце ни грело, ни воздух не морозил, а просто зябло и сырело нутро, люди стягивались и кучковались именно в таких, не терпящих тесноты уголках и сполна растворялись в чужом присутствии.

Также и Артевис Деморган'а просочился сюда с крытой корзинкой в руках. Завидел близнецов:

— Джефи! — Похоже, он им обрадовался.

— Артевис! — в тон ему отозвались близнецы.

Артевис мельком улыбнулся, водрузил корзинку на стол, а себя — на стул. Деминик с Деминикой пододвинули пару разномастных табуреток и пристроились рядом.

— Ну, как поживаешь? — чинно поинтересовалась Деминика.

— Неплохо, — ответил Артевис. — Наверное. А вы?

— И мы. А зачем тебе неспелая ежевика? — спросил Деминик.

— Это не ежевика, — качнул головой Артевис. — Это куманика-погребальница. К ее кустам приходят умирать авехвостые корони́ды. И ягода вытягивает из их тел чудодейственную кровь.

— И поэтому она красная. — Деминика сдавила одну ягоду между пальцев, из нее вытек липкий алый сок.

— Скорей всего, — сказал Артевис. —Если соком куманики-погребальницы в течении года смазывать кончики пальцев, это увеличит скорость высвобождения эркария в полтора раза.

— Такое возможно?

— Говорят, что да. Поэтому мне интересно попробовать.

Артевис убрал лезущую в глаз маслянисто-черную прядь, выложил несколько ягод. Встряхнул корзинку и, отобрав еще парочку, отправил к предыдущим. Деминик присмотрелся. Куманика на столе была местами покрыта темными пятнами. Именно такие Артевис отделял от обычных, красных.

— А с этими что не так? — Деминик кивнул на пятнистые ягоды.

— Ягоды с червоточинами это те, которые впитали болезни умирающих животных. Их нельзя использовать.

С пола за стол переместилась Аликрисса. И не одна.

— Это Паниóра Пунтéсс. Мы познакомились на СармиДармиТролле. Вот.

Аликрисса села, вывалив перед собой все свои творческие принадлежности. А Джефи с Артевисом во все глаза уставились на ее новую знакомую. Это была та самая светловолосая девочка, из-за которой мальчишка по имени Зелус едва не устроил драку на празднике. Паниора растерялась под их взглядами:

— Что? — спросила она, нервно заправив волосы за ухо.

— Ничего, — опомнились близнецы. — Просто... Э...

Артевис хмыкнул и вернулся к куманике. Близнецы притворились, будто никакого замешательства не было. Аликрисса сделала вид, что им поверила. Паниоре ничего не осталось, кроме как опуститься на свободное место с правого боку стола, и приступить к своим делам. Она рисовала в альбоме анатомически верное человеческое сердце. До жути реалистичное. С отрешенно-мечтательным выражением Паниора закрашивала обрывки артерий, добавляла объема лоснящемуся сердечному боку и растушевывала тени.

— Слушайте. Вы давно видели леиритамми?

Близнецы на секунду подвисли. На память сразу пришел Летописец. Но не может ведь Артевис спрашивать о нем?

— Что-то они не появляются в последнее время.

А, ну да, он о премудрых леиритамми. Конечно же. А что с ними не так, собственно? Не видно их. Если хорошенько подумать, то с самого СармиДармиТролля, с тех пор они их не встречали. Спустя пару дней после праздника один приходил к Рамзесу. Который, помнится, тогда еще чуть на пол не свалился от неожиданности. Вот и все. Странно.

— Вот и со мной так же, — поделился Артевис. В полумраке его глаза были похожи на две черные воронки. Очень темные. Как капли чернил в стакане молока. — И я еще некоторых поспрашивал: тоже самое.

Джефи порядком наскучил трактат, продолжавший изливаться из проигрывателя. Они добрались до тумбы, на котором котором проигрыватель стоял, и порылись в ящиках. Никто в комнате к звучащему не прислушивался. Они вполне могли заменить одну кассету (да, пластинкой этот стеклянный кирпич не назовешь) на другую. Среди научных лекций, сборников сказок и музыкальных альбомов, внимание Джефи привлекла «История жизни Великого Джурналида в сжатом пересказе», записанная в трех частях.

Согласно описанию, в первой части велось повествование о периоде от рождения Великого Джурналида до его Кипарисова дня.

— Да это же его первая история, — сказал Деминик, вынимая кассету из коробки.

Как раз то, что нужно Джефи; они прослушают ее и рыться в библиотеке не придется. Деминик вынул трактат о «Грязных помыслах» из отсека проигрывателя, над тем была надпись от Сказочницы: «В мире ничего не бывает просто так». Вставил историю Великого Джурналида.

Близнецы вернулись на свои места и присоединились к сортировке куманики. Никто так и не обратил внимание на смену фонового шума.

«Рождение Великого Джурналида, искусснейшего даридмина в истории, пришлось на эпоху Великого Раскола. В те годы, когда количество даридминов в Ратвении достигло предельных цифр, которых не достигало больше за всю историю мира дарения. Когда, на протяжении более чем тридцати лет от начала двенадцатого века, число дарического населения равнялось почти половине всего населения страны.

С учетом этого, Главы предприняли почти беспрецедентную по мнению многих попытку разделить даридминов и обычных людей. В итоге успешно проведенных военных действий, во владение даридминов перешла вся северная часть Ратвении. Так образовалась Правая сторона, ныне именующееся датством Дарбанд.

Известно, что оба родителя Великого Джурналида были даридминами, что на сегодняшний день является редкостью. Но в эпоху Великого Раскола было в порядке вещей. Таким образом, вся семья проживала на территории Правой стороны в небольшой деревне «Фáльси Форнéис».

С юных лет будущий Великий отличался сметливостью и многими талантами, и, что не менее важно, сверхъестественной красотой. Собирая все это, люди прочили мальчику большие свершения и выдающийся жизненный путь. В чем, конечно, не ошибались, хоть и путь этот был короток.

Но не одни только исключительные способности привели Великого Джурналида к тому, чего он достиг, но и тяжкие испытания, доставшиеся ему уже в раннем возрасте, впрочем, не сломившие, а закалившие его дух.

Великому Джурналиду не было и восьми, когда его родную деревню постигла катастрофа. Причиной ей стал спор между двумя даридминами, Ви́ркеном Вирекóстом и Астрагалом Таóном. Людьми влиятельными и высокопоставленными. Деревня «Фальси Форнеис» была выбрана случайным образом Астрагалом Таоном, в целях доказать своему оппоненту, что человеческие воля и память могут быть подчинены дарению.

Использовав собственноручно созданный предмет дарения, который Астрагал Таон называл убийцей заветного сознания, он выманил наружу всех старших жителей деревни. Те покинули свои дома, не сознавая, что делают, и собрались на центральной улице. На глазах у Вирекоста, Астрагал Таон стер всем память и внушил, что они находятся здесь ради уничтожения деревни. Больше ничего не зная о себе и искренне веря в правильность своего намерения, жители не оставили от собственных домов и камня на камне, круша и сжигая их до тла.

Ужаснувшись подобной жестокости, Виркен Вирекост потребовал прекратить все и как можно скорее восстановить людям память, волю и их жилища. На что Астрагал Таон отказался, сославшись на то, что обратить вспять действие убийцы невозможно. Значит жители никогда не вернутся в прежнее состояние. Но то всего лишь маленькая жертва во имя прогресса, ведь эксперимент прошел успешно.

Вирекост не пожелал оставить преступление безнаказанным и передал о нем сообщение Главам Правой стороны. Дело, однако, обстояло хуже, чем он мог предположить. Идея доказать действенность предмета дарения в отношении человеческих воли и памяти было одобрено самими Главами, причем довольно давно.

В итоге, воспользовавшись своими властью и положением, Главы обернули ситуацию против Виркена Вирекоста и сделали виновным его. Вирекосту публично вынесли приговор и казнили.

Великий Джурналид, один из немногих детей, спасшихся из уничтоженной деревни, был взят под временную опеку Глав. Его родители отныне были не в состоянии заботится о сыне...»

Да, теперь Джефи поняли. У их с Великим Джурналидом первых историй и вправду были схожие черты. Лишенные памяти родители, уничтоженная деревня, а значит вместе с ней и дом Джурналидов...

Но дерри Эвглена правильно ведь говорила, ни первая история даридмина, ни вторая, та что начинается после Кипарисова дня, не связаны с династией. Династия зависит от цвета души, и только. А все эти совпадения... Они должны быть случайностью. Но не отрицать же, что тетя Неприсна догадалась, что близнецы — ТаинРабалеты, именно благодаря им.

«В мире ничего не бывает просто так», сказала Сказочница. Самая загадочная сущность в городе. Неустанно подкармливающая жителей загадочными афоризмами. И не поймешь: то ли бессмысленными, то ли со смыслом столь глубоким, что люди просто-напросто боятся в него вникать.

Джефи верят, что все, что приходит от Сказочницы, имеет огромную важность. Не даром ведь каждое ее сочинение отпечатывается у них в мозгах, прочно, будто выводится на самой подкорке. А временами, бывает, читая еще первые слова ее посланий, они могут знать чем они кончатся. Это пугает, потому что пахнет сумасшествием. Но вызывает трепет. Такой же, как тот, что возникает в разговорах с Аистом.

Но близнецы никому об этом не рассказывают. Ни о том, ни о другом. Пусть не говорят им, что они все надумывают. Это неправда.

Осень близилась к концу. Ветер оборвал последние, ссохшиеся и поблекшие листья, и согнал тучи в плотный монолит. Под его покровом все, даже воздух, казалось унылым.

Чтобы не скукситься окончательно, Джефи с Марсом, Рамзесом и Аликриссой выбрались на прогулку в перелесок-у-стены. Единственный клочок земли, который осень не затронула. Он, как и прежде, остался зеленым и пышущим жизнью. Теплее в нем, правда, от этого не было, и получаса друзьям с головой хватило, чтобы продрогнуть и заторопиться обратно.

— Я бы сказал, что это выглядит немного притянутым за уши.

Джефи пожали плечами. Во время прогулки они поделились теорией о своей первой истории.

— Я просто имею ввиду, — поспешно добавил Рамзес, бросив на Джефи обеспокоенный взгляд, — чтобы вы не слишком надеялись, понимаете, что найдете в этом все ответы... То есть, что это объяснит все, что с вами произошло.

Рамзес очень старался звучать участливо. Но с трудом подбирал слова, которые бы не слишком жестко опустили близнецов с небес на землю. Но им это было и не нужно. По крайней мере, они себя в этом убедили.

— Это не важно, — как можно беззаботнее сказал Деминик.

— Правда? — удивленно спросил Марс.

— Это сложная и непонятная тема, — сказала Деминика, звуча бодро и незаинтресованно.

— И доказательств нет, — сказал Деминик. — Как и говорила тетя Неприсна.

— А если и найдутся, — продолжала Деминика, — то это ничего изменит. Не вернет ни дом, ни память родителям, ни дядю Гофмана, ни... — Голос пока сохранял твердость. — Ну, вообще ничего.

— И вообще, это все первая история, а она кончилась, — заключил Деминик непоколебимым тоном. — У нас уже началась вторая, и все теперь по другому.

К тому же, через четыре дня, в самый последний день осени, близнецы отмечали свое тринадцатилетие. Лучше было думать об этом. О том, как позвонят родители. Как на несколько минут они представят, что все в жизни нормально. Так, как и надо, как и должно быть. Раз в год дозволительно помечтать. Немного. В честь праздника.

— Понятно, понятно, — с какой-то непонятной интонацией проговорила Аликрисса, после чего едва на навернулась о корень странного дерева с серебристым стволом. Марс помог ей вернуть равновесие.

— «Мы — подменыши фей. Ведь они худы, бледны и странноглазы. Много едят, но не меняются, сторонятся людей и творят чудеса», — прочитала Аликрисса надпись, сползающую на корень со ствола. — У меня одной ее послания вызывают мурашки по коже?

На покрытом жухлой травой поле, они ускорились. Очень хотелось в тепло.

Марс напевал незамысловатую песенку:

— О, картошка и меласса...

Аликрисса бубнила. «Бутс, бутс, бутс, бутс...» Топая в такт.

Рамзес чихал. Близнецы раз за разом желали ему здоровья.

И вдруг все встали как вкопанные. В тихом, безлюдном поле на них обрушился оглушительный шум. Будто бы за их спинами в один миг образовался бушующий океан. Они обернулись. И вновь застыли. Теперь от ужаса.

Необъятная, высотою в три-четыре этажа волна надвигалась на них с бешеной скоростью. Яростный поток стремился к городу, угрожая смести все на своем пути. Ребят в том числе. Сбросив оцепенение, они бросились бежать. Безнадежная затея. Вода за секунды сократила расстояние, и вот-вот могла накрыть их с головой.

— Давайте наверх! — прокричал Деминик сквозь грохот воды.

Еще мгновение, и все пятеро очутились в воздухе, поднимаясь все выше и выше. Слишком медленно. Вода успела промочить им ноги, прежде чем пронеслась дальше. Ребята зависли в нескольких метрах над потоком, ожидая, пока волна разобьется о склон, ведущий к Джурналиду.

Однако, вопреки всем законам, вода поползла (хотя это чересчур медленное слово) по нему вверх.

— Ну и где колокол? — спросила Аликрисса, стирая брызги со стекол очков.

Близнецы прислушались. Но зачем? Если б колокол звенел, они бы услышали его даже здесь, и шум воды не стал бы помехой. Так что, игнорируя свою прямую обязанность — предупреждать об опасности горожан — он молчал. Невероятно. Дежурящий на Колокольней башне точно не мог не заметить надвигающийся поток воды, и все равно, почему-то, бездействовал.

— Это ведь плохо, да? — обеспокоенно спросил Марс. — Люди не успеют подготовиться. Но город ведь сейчас затопит!

Вода, ревя и беснуясь, взбиралась. Вдалеке замелькали человеческие фигуры. Нужно было что-то делать, и срочно.

— Нам нужен мост, — сказала Деминика. — Чтобы дойти до крыш. — Она ткнула в дома на самой вершине склона. Граница жилой территории города.

Рамзес кивнул. Он сомкнул большой и с безымянный пальцы, развел и пустил свой эркарий вниз, прямо в воду. С этого места начал расти каменный столб. Возвысившись над поверхностью, он выгнулся дугой и продолжил наращиваться по направлению к городу. Пока не достиг одного из домов и не уперся в основание его крыши.

Простейший мост, по которому можно беспрепятственно добраться до Джурналида. Сбросив безгратацию, друзья помчались по нему.

Вода в это время уже перехлестнула крайние дома и двигалась дальше. Где те даридмины, что стояли на улице? Хотелось надеяться, что заперлись в домах, предварительно укрепив их изнутри.

Добежав, близнецы рухнули на мокрые черепицы, едва не съехав по скату вниз. Из воздуха вокруг, казалось, выкачали весь кислород. Мост рассеялся, эркарий вернулся к Рамзесу.

— Да почему... — прохрипел Рамзес. — Почему колокол никак не звонит? Смотритель там что, помер?

А Джурналид накрывало водой. Мощнейший поток сносил и разрушал все, что встречал на дороге. Даже здания, чудилось, с трудом могут устоять перед его напором. Уж такое в Колокольней башне никак не могли пропустить. Если никто ничего не предпримет в ближайшие минуты...

Компания друзей была не единственной, кто забрался на крышу. То тут, то там на возвышениях виднелись даридмины.

— Что это, и́сссель мас'и́, такое? Откуда столько воды? — выкрикнул кто-то.

— Не знаю, — раздалось ему в ответ. — Но это точно эркарий.

Эркарий?! Так это сдарированная вода? С другой стороны, что же еще это может быть? Но кому понадобилось насылать потоп на Джурналид?

— По-моему, на Колокольней башне никого нет, — сказала Аликрисса, всматриваясь в даль; по щекам ее текли эфемерные слезы.

— Давайте побежим по крышам дальше, — предложил Марс. — Может, узнаем, что случилось.

— Совсем двинулся? — ужаснулся Рамзес. — Это опасно! Мы запросто свалимся и переломаем себе шеи. Да и у нас вообще не получится. Мы же не какие-нибудь паркурщики.

— При чем здесь это? — сказала Деминика. — С безгратацией нам будет легко перепрыгивать.

— И торопиться мы не будем, — предупредил его новые доводы Деминик. — Все равно волну мы уже не обгоним.

Было видно, что и Аликриссе эта идея гонки с препятствиями не нравится, но больше никто не спорил. Марс попробовал первым. Как и предполагала Деминика, с помощью безгратации он запросто перемахнул на крышу соседнего дома. А потом следующего, и следующего. И остановился, дожидаясь других. Близнецы не стали медлить.

Если бы не окружающая катастрофа, скакать вот так по крышам было бы даже весело, подумалось им. Малейшего толчка от торца крыши хватало, чтобы их перебрасывало вперед, как мяч над волейбольной сеткой. Очень скоро близнецы поравнялись с Марсом. С гораздо большей осторожностью Рамзес и Аликрисса двигались вслед за ними.

Джурналид охватывала паника. Но некоторые расторопные жители укрывали себя и часть улицы защитным куполом. Разбившись о него, вода взметалась фонтаном брызг.

В небе вспыхнул гигантский, шести-лепестковый красный цветок. Он заслонил собой все пространство над городом. Цвет его обагрил бурлящий поток и мокрые крыши, прежде чем исчезнуть и расцвести снова. И так раз за разом.

— Похоже, это сигнал, — сказал Рамзес. — Предупреждение об опасности.

Они продолжали свой путь к дворцовой площади, когда воздух прорезали крики, полные отвращения и ужаса. Вода оказалась не единственной напастью.

Птицы. Они камнями падали с неба. Их трупики усыпали крыши и уносились течением. Рамзес вздрогнул и чуть не оступился, когда один из них задела его по плечу.

Но и это было еще не все.

Черное, словно густая и вязкая тень, нечто окутывало Дворец дарения. Стремительно продвигаясь к вершине, до тех пор, пока не замуровало здание. Дворец — без дверей и окон — сплошной темный силуэт на фоне голубого неба.

С Джурналидом творилось что-то страшное.

Джефи совсем перестали понимать что бы то ни было в происходящем. Они, не осознавая, ускорились. Ну а водный поток, неожиданно, напротив, стал медленнее, его рев — тише.

Близнецы были в нескольких зданиях от площади, когда достигли переднего края волны. Тот уже не был столь угрожающе высоким как там, в поле. По всему выходило, что волна достигла своего предела. И теперь вряд ли дотянет даже до Дворца Дарения.

Вода остановилась. Как в миг замерзла, позволив ребятам обогнать ее.

Близнецы притормозили.

— Что это значит? — нахмурилась Деминика.

— Спустимся, — предложил Деминик.

Близнецы приготовились спрыгнуть вниз, на мощеную камнем дорогу.

— Погодите, — попытался остановить их Рамзес. — Это не самая хорошая идея.

Но Джефи спустились все равно. Медленно, не сводя взглядов с воды, готовые в любую секунду подняться в воздух, они сделали несколько шагов и встали посреди дороги. Позади была площадь. Заполнявшие ее даридмины переговаривались громко и взволнованно. Любопытство побуждало Джефи приблизиться. Но волна вдруг отмерла. Обретя прежнюю сокрушительную скорость, она хлынула в обратном направлении. Близнецы попятились.

Вода не просто отступала. Она возвращалась к тому, кто ее наслал. Вся эта чудовищная масса, накрывшая город, обращалась в дымку эркария и стягивалась в сжатый кулак даридмина, размеренно идущего по улице под аккомпанемент разражающегося эхом стука его собственных кованых каблуков.

Когда он остановился, ровно в том месте, где до этого прекратила движение вода, близнецов с ним разделяло не больше тридцати шагов.

Неизвестный даридмин... А это, по крайней мере, должен был быть даридмин. Иначе, как бы он использовал эркарий? И силуэт у него был вполне человеческий. Но в том то и заключалась проблема, что кроме внешних очертаний в незнакомце нельзя было различить ничего. Сигнальный цветок больше не заслонял небо, обитое густыми тучами. И в блеклом свете ноябрьского дня единственная живущая тень окутывала с ног до головы этого пришельца. Будто тот вышел на улицу из-под покрова темноты, но тень прицепилась к нему, облепив каждый сантиметр тела. И ни от одного движения тьма не сходила. Лишь изредка колебалась, являя свету то руку, то грудь, прикрытую странной костяной броней, то прядь блестящих каштановых волос. Но чаще всего — глаза. Сверкающие злобой и холодной ненавистью ртутно-серые глаза.

Люди, те, что были на площади, приблизились, те, что в домах, встали у окон.

Марс, Рамзес и Аликрисса были на той же крыше, где их оставили близнецы.

— Джефи! — выкрикнул Марс. И Рамзес. И Аликрисса.

Близнецы не успели откликнуться. Только краем глаза заметили, что друзья вознамерились спуститься к ним, как раз перед тем, как незнакомец сомкнул большой и указательный пальцы. И опомниться никто не успел, как весь отрезок улицы, где по одну сторону стоял он, а по другую — Джефи, перекрылся прозрачным барьером. Его стены, похожие на стеклянные, окружили их со всех сторон, поднимаясь все выше и выше, пока края не затерялись на фоне неба.

Все люди и все дома оказались за пределами барьера. Друзья продолжали окликать близнецов. В их голосах отчетливо слышался страх. Джефи и сами были испуганы. Потому что поняли, что очутились в западне. Лицом лицу с кем-то явно не дружелюбным и, возможно даже, опасным.

— Антиимпер! — послышалось из-за их спин.

Близнецы обернулись. В переднем ряду толпы, собравшейся на выходе из площади, стояла, нахмурившись, бабушка Балия. И обращалась она к этому неизвестному даридмину.

Вернее, теперь уже известному.

— Кто позволил тебе явиться в город? — спросила бабушка Балия с непривычной для Джефи суровостью. Окружающие ее облачка заколыхались. — Я искренне надеюсь, на то есть обоснованная причина. Иначе, это можно объяснить только одним: ты лишился последних остатков разума. Хотя безумие настигло тебя уже давно.

Тень, укрывавшая Антиимпера (Антиимпера! Чтоб его...) тоже трепетнулась. Звонкий стук: Антиимпер сделал шаг вперед. Застыл вновь, будто удержавшись.

Заговорил:

— Мне нанесли оскорбление, — произнес он. Тяжелым тоном, вбивая каждое слово в землю. — Меня, без моего ведома и против моей воли, сместили с поста Хранителя династии. И мне крайне, крайне любопытно, с чего вы взяли, что я безропотно это стерплю?!

Все молчали. Настороженно. Испуг растекался, лепился к барьеру, впитывался в щели между плитами.

— Я — лучший из ТаинЛорсидинов, — продолжал Антиимпер. И глаза его снова блеснули из-под темной завесы. — Я имею безусловное право на этот пост. И я мог бы столько дать своей династии, как и всему миру дарения, но вы раз за разом мешаете мне.

Злость сочилась из его слов, как яд из треснутой колбы. Джефи порадовались, что не видят его лица. Только бабушку Балию, казалось, речь Антиимпера ни капли не впечатлила.

— То есть, ты оскорбился нашим решением? — уточнила она, вздернув седую бровь, словно Антиимпер был перемазанным в шоколаде мальчишкой, упорно твердящим, что конфеты съел кто-то другой. — А тебе, вот ни разу, не приходило в голову, что после всего, что ты совершил, после всего, что случилось по твоей вине, у тебя нет на это ни малейшего права? Распинаться о задетой чести. О проявленной несправедливости...

— Я был безупречен в роли Хранителя, — прошипел Антиимпер, но его, должно быть, было слышно в каждом уголке Джурналида.

— О, да, ты превосходно исполнял свои обязанности, — с ледяным сарказмом проговорила Бабушка Балия. — Убивая и похищая людей.

По толпе прошлась волна ропота.

— И поэтому, — я напоминаю, — ты шесть лет уже как не имеешь здесь никаких прав. Ты был изгнан. Отсюда, из города. И носишь статус преступника, надлежа к немедленному заключению под стражу при любых обстоятельствах.

На пару секунд тень сошла с нижней части лица Антиимпера, оголив четко очерченную линию подбородка и тонкие губы правильной формы. Близнецы уловили в этих чертах нечто знакомое. Вернее, не в них самих, а в их нарочитой идеальности, какой у обычных людей не бывает.

Было видно, как глубоко Антиимпер вдыхает и как медленно выдыхает, как крепко стискивает челюсти. Близнецы почуяли: сейчас что-то произойдет. Антиимпер распрямил плечи и поднял подбородок, словно счел себя выше того, чтобы отвечать бабушке Балии. Взамен он переключился на Джефи.

Все дальнейшее разворачивалось слишком стремительно.

Близнецы вздрогнули, когда на их глаза легли невесомые серебристые сети. Безболезненно, но вызвав настоящие, горячие слезы. И Джефи ощутили, как сразу за этим с разумом начало происходить нечто непонятное, нечто совершенно неправильное.

Все внутри помутилось, смешалось, лишилось ясности. Сознание отключалось, как при обмороке, но близнецы никуда не падали, на самом деле не теряя сознания, и продолжая видеть все, что творится. Вот только мир вокруг посерел и потерял четкость, как черно-белый фильм на экране старого телевизора. Дыхание сбилось, шею и грудь сдавило тисками. Конечности онемели и почти отнялись. К щекам прилила кровь. Слух как будто обратился вовнутрь. Неизвестные звуки, из неизвестного источника вопринимались им: треск гигантского костра, неразборчивый шепот неведомого, сладкоголосого существа, бесконечную вибрацию струны, оглушающий свист ветра, ритмичный стук о дерево и яркий смех.

И за всем этим чувствовалось... Мерзкое, противоестественное... Нет, это было просто не описать словами. Что вообще можно сказать, что можно подумать, когда «нечто» вторгается тебе в душу!

Несмотря на сумятицу в головах, неожиданное открытие шокировало Джефи: они ощущали свои души!Сознание, подсознание, и что-то еще, более глубинное, то, чему нет названия. Все это было единым целым. Тем, в чем заключалась личность. Личность... Душа... Теперь было ясно, что это одно и то же.

«Что не плоть, то душа».

В голове, в груди, в кончиках пальцев, под веками, в крови. Во всех этих местах душа находилась, невидимая, неосязаемая, недоступная. Это было... Страшно.

И вредитель, пробравшийся внутрь, словно невидимая рука, длинная, холодная и когтистая, касался, прощупывал каждую фибру, заползал в самые сокровенные глубины, затрагивал, одну за другой, образующие нити, стремясь отыскать, вытащить на свет...

Джефи захлестнуло еще одно, неожиданное чувство. Жажда. Жгучая жажда. Отчаянное желание что-то заполучить. То, что они давно хотели, должны были...

Нет, не они. Это шло извне. Принадлежало кому-то другому. И мысли... Тоже не их.

«Светильандем! Лишь этот светильандем и все тайны дарения... Все... Лишь я буду знать, лишь я буду уметь... И заполучу... Все!»

Глупости. Им не нужен никакой светильандем, у них есть свой. Значит, это не их желание. Или все таки их? Ведь им нравится открывать тайны. Но что «все» им нужно получить? У них много чего есть. Зачем больше, зачем «все»? Звучит жадно, а они не хотят быть жадными. А чего они хотят? «Как же все путается...». «Как же трудно...». Невыносимо тяжко сохранять искру сознания, когда сама сущность теряется, утекает в воронку, возникшую после вторжения. Но как же иначе?

Теперь то, что они испытывали, напоминало продирание сквозь терновые заросли. Тяжело. Больно. Но необходимо. Вырвать из себя, из души, пакостного вторженца. И пускай это принесет ему страдание. Потому что, как он посмел... Тронуть... Как посмел зайти... Так далеко... Гнусный, омерзительный...

«Идлéни фардраф инéлди». Вот нужные слова. Слова Сказочницы. Стоило вынуть их из памяти, и повторяя раз за разом, заполнить ими все мысли, — «душа отражает мир», «идлени фардраф инелди»... — как весь кощунственный, разрушительный процесс, которому подверглось их человеческое нутро, пошел на убыль под натиском благостного звучания. Формула эта словесная была как армия. Несокрушимая, бесстрашная, как нечего делать сокрушавшая врага.

Мир начал обретать краски. Оркестр звуков, к которым был вывернут слух — стихать. Взгляд сфокусировался на человеке, укрытом тенью. Человек это заметил. Показались ртутно-серые глаза, и мелькнувшая в них, настоящая, совершенно им не подходящая, но самая натуральная паника. Давление усилилось. Поиск ускорился, но тщетно. Близнецы это понимали. Антиимпер злился, но это отнюдь не помогало ему исполнить намеренное. Найти то, чего у Джефи не было.

Деминик с Деминикой встали ногами на твердую почву. Фигурально или на самом, они бы не смогли сказать. Зато они с непередаваемым облегчением нашли, что опять способны шевелиться. И не преминули воспользоваться этой возможностью.

Однако они стояли так близко друг к другу, что при первом же движении соприкоснулись. Их тела прошибло сотней молний, в унисон им в мыслях разразился гром. Миг, другой, и гроза улеглась, а их души, светлые и прелестные, снова были свободны.

— Да что с вами такое?! — пророкотал Антиимпер, подавшись вперед, чуть ли не готовый броситься на близнецов.

Сейчас, когда у него не вышло сделать то, что ему так требовалось, тон Антиимпера стал таким угрожающим, что Джефи едва не задохнулись в хвате ледяного ужаса.

Пот стекал по их лбам и по спинам. Необходимо было что-то придумать. Избавиться от Антиимпера. Но близнецы были обессилены неимоверно. Даже дышали с трудом. И соображение работало медленно, как уползающий в нору побитый зверек.

Но никто не мог пробиться снаружи через барьер и прийти Джефи на помощь. Приходилось спасаться самим. Быстрее, пока Антиимпер медлил, размышляя.

Тут, на одной из крыш в отдалении, близнецы заметили Кипариса. Крылатый кот ходил из стороны в сторону, яростно виляя хвостом. Оба его разных глаза, устремленных на Джефи, горели нетерпеливым огнем. Кипарис точно чего-то ждал. От Джефи.

В мгновение ока перед их глазами пронесся образ взрывающейся от прикосновения кошачьей лапы горы. Нужен приказ. Но что будет, если близнецы его прокричат? Догадается ли Антиимпер, что они делают? Сумеет ли помешать? Или это просто выведет его из себя сильнее, чем прежде? Но услышит ли иначе приказ Кипарис?

Кот замер, собравшись, как сжатая пружина, и подметая хвостом черепицы. Ему будет достаточно уловить движения губ. Так решили близнецы. Или просто знали об этом.

Итак, они помнили, что нужно произнести. И прошептали на срывающемся выдохе:

— Смелтуфае дро-Кипарис.

Одним прыжком кот преодолел расстояние в полсотни метров, проскочил сквозь барьер, словно того и не было, и приземлился между Антиимпером и Джефи.

Близнецы были готовы. За мгновение до они оттолкнулись от земли и взмыли в воздух. Раздался грохот. Все вокруг заполнили дым и осколки. Взрывной волной близнецов отбросило к барьеру. Они с силой врезались в него. Десятки каменных осколков полетели следом, покрыв их ссадинами и синяками с ног до головы.

Ударом из близнецов едва не вышибло дух, но даже звон в ушах не помешал им расслышать долгожданный треск. Барьер рассыпался. Близнецы без сил осели на землю. Неизвестный эркарий, из которого барьер был сдарирован, стекался сквозь завесу каменной пыли в ту сторону, где находился его хозяин.

К сожалению, Антиимпер не пострадал. Он отреагировал столь же быстро, как и близнецы. На удивление ровно, будто все еще стоял на твердой поверхности, Антиимпер висел в десятке метров над землей. Тень, лежащая на нем, казалась гуще и темнее. В дороге между ним и Джефи зияла дыра. Кипариса по близости видно не было.

— Оборотная сторона объявляет войну, — громогласно объявил Антиимпер. Судя по голосу, он овладел собой, но на пол опускался. — Третьей стороне, никогда не прекращавшей существование. И Правой стороне, недавно возродившейся. Пусть так взойдет истина, — закончил Антиимпер.

— А твои амбиции растут с каждым годом. Меня это так утомляет, ты знаешь?

Между Деминикой и Демиником кто-то прошел. Аист. Он шагал медленно, словно размеряя босыми ступнями дорогу, и встал у самого края дыры. Искорки сбегали с его волос и одежды на землю и тухли. Голос у Аиста, надо сказать, и вправду звучал устало, а лицо не выражало ровным счетом ничего.

Антиимпер застыл.

— Амелит... — произнес он с лютой ненавистью, так что у Джефи все скрутило в груди. — Когда ты уже сдохнешь?! — порастеряв весь свой пафос, сплюнул Антиимпер.

— Не надо желать мне смерти, — посоветовал Аист чуть раздраженно. — По всем положениям справедливости, виновник — ты. Поэтому законом все проклятья определены тебе.

— А в этот раз? — с усмешкой вопросил Антиимпер. — Изменишь себе и нападешь первым? — Он вернулся на землю, и тоже приблизился к кратеру, ровно напротив Аиста. — Но как же твои принципы? Нет ведь ничего лучше позиции защищающегося? А? Если первый шаг сделает другой, это развяжет тебе руки. — Слова Антиимпера снова пропитывала кипящая злоба, нарастающая с каждой фразой. — И ни вины, ни ответственности. Не ты ведь начал. Ты лишь «защищался», — Антиимпер выдавил из себя презрительный смешок. — Хитро, но трусливо. Как раз в твоем духе.

Аист ничего на эти обвинения не ответил. Лишь покачал головой:

— Я сочту это нападением, — сказал он, махнув рукой в сторону силящихся подняться близнецов.

Антиимпер умолк. Открылся низ его лица, продемонстрировав ряд белоснежных зубов, обнаженных в зверином оскале, лебединая шея, поперек которой розовела кровоточащая рана, и правое плечо, обтянутое кожаным ремнем с надписью «Рси вотапéа». А когда тень вернулась на место, Антиимпер нервно шевельнул пальцами руки, как будто разминая, и, наконец, сомкнул их. А разведя, отправил эркарий под землю.

Доля секунды, и Аист исчез. После чего возник справа, в шаге от того места, где только что стоял, там, где, вырвавшись из-под плитки, сейчас роились сотни красных, остро ограненных осколков. И, судя по свисту, с которым они рассекали воздух, могли бы исполосовать Аиста вдоль и поперек, не успей тот вовремя отступить.

Вернулись осколки к Антиимперу почти мигом. Эффект, по-видимому, у этого оружия был кратким, рассчитанным застать противника врасплох.

Аист не преминул ответить. С десяток гранитных лент устремились к Антиимперу. Антиимпер приложил усилие и разбил две из них. После чего вернулся в воздух. Не просто поднявшись. А сделав это одним стремительным прыжком, как и в прошлый раз не меняя положения тела.

Антиимпер мастерски управлялся с безгратацией. Но гранитные ленты, рассыпавшись, собрались снова и, изменив траекторию, все равно настигли его. Ленты обвили Антиимпера. Запястья, щиколотки, пояс, шею... Антиимпер переборол их, в конце концов, надавив поверазуменцией; ленты лопнули с треском, как перетянутые струны. Но времени ушло многовато.

Аист был неподвижен, почти, он быстро перебирал пальцами, задействуя все подряд и выпуская разные формы эркария почти одновременно. Над головой Антиимпера образовалось кольцо. Как чересчур большой по размеру лиловый нимб. Кольцо прошлось, сверху донизу, вдоль тела Антиимпера, заключив его в столб ровного света.

Когда свет рассеялся, Антиимпер уже падал вниз. И только он столкнулся с землей, и вознамерился дать сдачи, как над ним распростерлась ветвь. Одинокая, раскидистая, очень похожая на настоящую. Под сенью которой Антиимпер не мог сделать ничего. В ход снова пошла поверазуменция. Ветка отогнулась под ее напором. Антиимпер освободился.

Но ему опять не дали даже отдышаться. На плечи Антиимпера сели две горгульи из черного с вкраплениями голубых капель металла и разинули пасти, из которых полились какие-то неясные, гудящие звуки. Антиимпер закрыл уши руками и согнулся пополам. С большим трудом он отодрал с себя горгулий и разбил о мостовую.

Следом по Антиимперу ударил ветер. Сумасшедшей силы и сразу со всех четырех сторон, не сшибая с ног, но сдавливая невидимыми тисками. Антиимпер заскреб горло и грудь; он задыхался. Но умереть от удушья ему было не суждено — ветер стих.

Аист больше ничего не насылал на своего противника. На протяжении всего сражения он сидел, свесив ноги в кратер. И сейчас терпеливо ждал, пока Антиимпер восстановит равновесие.

Тогда Аист достал из кармана кинжал. Не сотворил, а вытащил уже готовый. И сжав его за рукоятку, лезвием вниз, наискось, одним движением, резким и почти мимолетным, прорезал воздух перед собой. Антиимпер качнулся, но устоял. Аист замахнулся опять. Но так и остался с поднятой рукой, просто в качестве предупреждения. На улице стояла гробовая тишина. В воздухе плавал черный пепел. Но что же сгорело...

Кто-то подбежал к Джефи. Вцепился. Потянул за собой. Марс, Рамзес и Аликрисса. Близнецы не сопротивлялись. Но ушли не далеко, прежде Антиимпер заговорил снова, хрипло, но хорошо различимо:

— Оборотная сторона сделает мир таким, каким он должен быть. Я верну сословия и установлю единую власть, чтобы устранить раздрай в обществе. Суровый контроль будет над всеми знаниями. И ни единая их крупица больше не будет утеряна. И много сил будет пущено на возврат уже утраченных, чтобы забытые тайны дарения вновь служили на пользу людям. Границы, стертые за века, восстановятся. Устои, отброшенные во имя мнимого прогресса, вернутся. Как появятся и новые, не несущие в себе сомнений, так как все и вся найдет свое положенное место и лишит жизнь беспокойства. Порядок — залог великого будущего! И он будет достигнут, так или иначе.

— Ты пуст, — сказал Аист. — Вот твой приговор. Поэтому я казню тебя. — Он спрятал кинжал и поднялся на ноги. Через два года. До или после того, как ты победишь или проиграешь.

— Два года? — переспросил Антиимпер. — Как раз хватит, чтобы получить от солнечных близнецов все, что требуется. Тогда и посмотрим.

Заслышав, как он упомянул Джефи, друзья вцепились в них еще крепче и даже попытались спрятать за собой. Но в этот раз близнецы не поддались. Если Антиимпер им угрожает, нельзя это так оставлять. Плотно сжав губы, чтобы не выдать свой страх, Деминик с Деминикой сдарировали луки, натянули тетивы и прицелились в Антиимпера львиными стрелами. Кто-то охнул. Аист неспеша обернулся, но, ожидаемо, не изменился в лице. Будто не неопытные династëры целились сейчас в опаснейшего преступника современности.

Близнецы мешкались. Они сносно попадали в цель, но очень сомневались, что совладают со свойствами стрел и сумеют «поставить сознание на колени», как им и приписывалось.

— Вы можете стрелять, Джефи, — ободряюще произнес Аист. — Скудность чувств не оставит ему единого шанса сопротивляться. Антиимпер тот еще слабак.

«Как детская дразнилка» — подумали Джефи и отвели руки от луков на несколько сантиметров, как делал это Великий Джурналид в воспоминании.

— Жаль, об этом мало кто знает.

Джефи так и не спустили тетивы. Антиимпер сдарировал рядом с собой искрящееся облако, отвечающее его очертаниям, вошел в него и исчез. Просто-напросто сбежал. И забрал с собой эркарий, запечатывающий Дворец.

Оттуда запоздало высыпал отряд несметников.

Близнецы рассеяли свои луки. Чувствуя как дрожат руки. И обоняя прилетевший с ветром едва уловимый медовый запах. Аист побрел прочь от кратера, заодно сметая в него пыль и осколки.

Поравнявшись с Джефи, он улыбнулся.

— Похоже, вы напугали его, — сказал он. — Удивительно, правда? Но такими они и бывают — злодеи. Боятся даже собственной тени.

Аист весело хмыкнул и исчез. Непонятно как, непонятно куда. Но растворился, будто и не был здесь только что.

Возвращение в Джурналид беглого Антиимпера вызвало страшный ажиотаж. Годами представлялось невозможным, чтобы изгнанник проник в город. Жители ужасались и не могли поверить: неужели Антиимпер настолько могуч?

Битва между ним и Аистом обсуждалась живейшим образом. Те, кому не довелось увидеть своими глазами, потрошили свидетелей. А выудив все подробности, разбредались по Джурналиду, обсуждая и пересказывая, попутно добавляя к истории все больше захватывающих деталей. Аиста ныне обозначали, как искуснейшего даридмина современности. Хотя находились и те, кто считал, что он превосходит способностями Великого Джурналида.

Что об этом думал сам Аист, узнать было нельзя: он снова исчез из поля зрения.

На следующий день после нападения по всей Главной улице пустили дым. Зеленый и странно, остро пахнущий. Он повисел с минуту у самой земли, впитавшись затем в мостовую. Процедуру эту повторили три раза и уничтожили все, даже самые призрачные следы Антиимпера. Дыру в дороге тоже заделали. Сотворенные из эркария плитки ничем не отличались от старых, расположением символов в том числе.

Когда все слегка улеглось, пятеро друзей и их грозные собрались у бабушки Балии, — так как посчиталось необходимым влить в близнецов пару-другую литров успокаивающего отвара. Получилось что-то вроде семейного совета.

Убедившись, что психике и душевному равновесию подопечных ничего не угрожает, грозные принялись за расспросы.

Больше всего их, кто бы сомневался, интересовал промежуток времени между появлением барьера и взрывом. То, что происходило конкретно с Джефи. Как оказалось, действо то длилось минуты три. От силы. Близнецы старательно подбирали слова, чтобы описать состояние, в которое впали.

— Если я правильно сужу, Антиимпер пытался убить вашу волю, — произнес Фазервраг Фикрет, прервав тишину, наставшую после их сбивчивого и малость несвязного рассказа. Фикрет был непривычно серьезен.

Что-то липкое и холодное заполнило внутренности. Нет... Просто невозможно, чтобы это был.... Он.

— Так это был ритуал Мертвой воли?! — шокировано воскликнул Рамзес.

Джефи подурнело. Они прикрыли глаза, подышали. Даже тогда, лицом к лицу с Антиимпером, они не испытывали такого всепоглощающего, размалывающего в труху ужаса, как сейчас, когда осознали, на волосок от чего находились в тот момент.

— Вы шутите? — втянув голову в плечи и сильно-сильно хмурясь, спросила Аликрисса.

Близнецы искоса взглянули на тетю Неприсну. Тетя, в расшитом узорами черном плаще, сидела, скрестив лодыжки под стулом; кожа лица тусклая, как промокший бумажный лист, синеватые молнии вен вокруг глаз проступают, как нарисованные; в руке — изящно изогнутая деревянная трубка. Эта привычка — закуривать ее пару раз в день — появилась у тети Неприсны после плена у Оборотной стороны.

— А вот это чувство... — прочистив горло, начал Деминик.

— Как будто он что-то искал, — объяснила Деминика.

— Что это было?

— Он искал в вас чувство ненависти, — сказала тетя Неприсна, вытряхивая табак в блюдце.

— А если бы нашел? То что? — спросил Марс, понизив голос.

— Смог бы использовать ее как рычаг, — сказал Лавд, — и отключить у Джефи все, что делает их разумными существами. — Он протер большим и указательным пальцами глаза. Сдарировал миску с водой, и сполоснув пальцы в ней, подошел и выплеснул воду в окно. — Свободу действий и мысли, в первую очередь. И потом его мысли стали бы их мыслями, его стремления — их стремлениями, его желания — их желаниями. И так далее...

— Необратимый процесс, — вставил ан-дои Натрон.

— А можно, пожалуйста, без подробностей, — попросила Аликрисса, нервно ерзая.

— Но никакой ненависти Антиимпер так и не нашел, — сказала бабушка Балия. — Это примечательно.

— Послушайте, но почему Джефи? — спросил Рамзес, с возмущенным стуком ставя кружку на стол. — Разве не логичнее применить Мертвую волю к кому-нибудь из Глав? Так ему гораздо легче было бы захватить власть, нет разве? Зачем лезть к Джефи?

— Чтобы получить наш светильандем, — ответили близнецы, вспомнив обрывки Антиимперовских мыслей, влетевших к ним в головы во время ритуала.

— А камни с горы в ущелье все катятся. Скоро ни горы не останется, ни ущелья, — проговорила тетя Неприсна после тяжкого вздоха.

— Как и наших нервов, — угрюмо прибавил Натрон.

— А вы что, правда никого не ненавидите? — живо поинтересовалась у Джефи Мирта Фекил. — А как же Агастрофа Змиаз? Или Госпожа Змиаз. Или этот, болезный, как его... Агонит?

Близнецы удивились. Неужто все думали, что они ненавидят этих, кхм, скверных личностей? Джефи их презирали, это точно. Ну, при непосредственном контакте, как правило. В остальное время близнецам и вспоминать то о них было некогда. Хранилище Джурналида и все такое... Да и «враги», после неудачных попыток насолить, слегка поутихли. Оставалось надеяться, и себе нашли дела поинтереснее.

Вот Антиимпера Джефи могли возненавидеть вполне. Пока, правда, испытывали лишь гнев. Но сильный. Очень сильный. Как раздирающее в клочья города землетрясение. Надо бы успокоиться. Иначе так и с ума сойти легко.

— А в этом может крыться вся причина, — пробормотала тетя Неприсна, постукивая ногтями по стенке чашки.

— М? — повернулся к ней Лавд.

— Я насчет предположительной ненависти Джефи к Агониту, — сказала тетя Неприсна. — Вы говорите, что не знаете, почему он стал вас цеплять, верно? — спросила она племянников. — Вот это мне и не нравится. Плохое отношение без видимой причины, совершенно внезапное и необоснованное...

— Слишком пространно выражаешься, Неприсна, — ласково упрекнула бабушка Балия.

— Если счесть, что Антиимпер давно разрабатывал план по применению Мертвой воли, — взялась объяснять тетя Неприсна, — провести его вот так, с ходу, не вышло бы, я уверена, — ему бы требовалось, чтобы Джефи испытывали стойкое чувство ненависти хоть к кому-нибудь. То есть, имелась готовая почва для ритуала. А кого очень часто ненавидят дети? Других детей. С которыми они не ладят. Тех, кто их подставляет или высмеивает, тех, кто над ними издевается. И с точки зрения Антиимпера, самый легкий способ заставить Джефи, гарантированно, ненавидеть — это предоставить им такого неприятеля.

— Но с чего им должен быть Агонит? — спросила Мирта Фекил. — Хочешь сказать, Антиимпер его завербовал? Такого маленького? — Кажется, эта мысль ей страшно не нравилась.

— Ему это могло не понадобиться, — сказала тетя Неприсна. — Антиимпер — грозный Агонита. И кровное родство между ними тоже есть.

О, разумеется. Иного и быть не могло.

— У Антиимпера есть подопечный? — недоверчиво спросил Лавд, будучи явно не в восторге от такого поворота.

— А почему бы ему не быть, — дернула плечами тетя Неприсна. — Он такой же даридмин как и все. Ну, почти. Хáнку иф вéвис óнко рели́варей май, — совсем тихо прибавила она.

— Если ему просто нужны были Деминик с Деминикой, — заговорил Рамзес, — то к чему был весь этот спектакль? С потопом, птицами, болтовней...

— Одна из особенностей даридминовых войн, — сказал Фикрет. — Перед объявлением войны, зачинщик демонстрирует способности. Завлекает этим или запугивает. Ну а потом может уже и позицию обозначить. Про цели, взгляды рассказать. Да-а...

— Все это нужно, — сказал Натрон, — чтобы до начала войны люди смогли и успели определиться, на чьей они стороне.

— Выходит, Антиимпер возглавляет Оборотную сторону? — спросила Мирта Фекил. — Он возродил ее всего за шесть лет? Потому что попытка революции не под ее знаменами проходила. Вслух, по крайней мере, об этом точно никто не говорил.

Оборотная сторона, та, которую некогда возглавляла Денира, подопечная одного из тогдашних Глав, в последствии его предавшая.

— Ну хоть Правая сторона, я надеюсь, не объявилась? — поинтересовался Рамзес, пряча нервозность за раздраженным тоном.

— Объявилась, — неохотно признался Натрон. — Но о ней нам известно раз в десять меньше, чем о сторонниках Антиимпера. Они действуют скрытно. Откуда-нибудь из тени. Считай, почти не подают признаков жизни. — Натрон провел здоровой рукой по волосам. — Неизвестно даже, кто заправляет сейчас Правой стороной. Один это человек или девятеро.

— Или один, управляющий девятью, — разнесся по комнате шелестящий голос.

Единственный способ угадать, не есть ли где поблизости Аист, который всегда передвигается до пугающего бесшумно, как кот, — это учуять лесной запах. Любой другой человек мог бы изваляться в траве и часы отсидеть в обнимку с деревьями, и все равно не сумел бы притащить на себе этот аромат. Однако в доме бабушки Балии густо пахло душистыми чаями и травами. И Аист благополучно, никем не замеченный, влез на подоконник и сел, сложив ноги по-турецки и подперев лицо ладонью. Дубовая ветвь, заглядывающая в окно, обнимала его за плечи. Звездная черепашка со скважиной в панцире мерно покачивалась на шее. Золотая палочка с бирюзовым камнем на конце зажималась в правом уголке рта. Громоздкие браслеты исчезли с запястий. Зато ноги обулись в сандалии из чистого серебра, на вид — очень тяжелые. И как в таких, спрашивается, можно ходить? Не издавая, при этом, ни единого звука. Впрочем, если Аист не оставляет следов, может он вообще с землей не соприкасается, ни в обуви, ни без? Что, если он существует по кардинально иным законам мироздания? Возможно такое?

Хозяйка дома не выказала по поводу незваного гостя никакого недовольства. Напротив, отнеслась как к чему-то привычному и поднесла Аисту бочкообразную кружку чая. Близнецы видели такую впервые. Занятной показалась мысль, чтобы бабушка Балия держала ее специально для Аиста.

— Погодите, — сказал Марс, непонятливо морща нос. — Правая сторона, это же датство Дарбанд раньше так называлось? Я помню из истории.

— Не совсем, — отозвался Натрон. — Оно так называлось лишь только три десятилетия в двенадцатом веке. Когда страна разделилась на две половины, и в северной власть в свои руки взяли Девять Глав и сделали так, чтобы почти всю ее заселили даридмины. Их правление зиждилось на идее сословий. А это противоречило издревле принятым нормам. И даже законам дарения. По ним даридмины разделяются только на династии и по возрастному признаку — на старших и младших. В добавок Раскол затруднял людям общение с родными, обычными людьми. Тех, кто в большинстве были вынуждены жить на другой стороне. В народе начались волнения. Положение усугубила Денира, отколовшаяся от правящей верхушки. Она предала Правую сторону и собрала сторонников, самых жестоких и беспринципных людей, которых могла найти, чтобы захватить власть и установить свои порядки. Терпение даридминов подошло к концу, и под предводительством Великого Джурналида поднялось восстание, нацеленное на возвращение старых устоев. Так началась Война трех сторон. Правой называли Девятерых Глав, организовавших Раскол и тех, кто оставался верен их идеалам. Оборотной стороной ту, которой заправляла Денира. А те, что сражались бок о бок с Великим Джурналидом, предпочитали оставаться безымянными, чтобы не вставать в один ряд с двумя другими. В конце концов их окрестили по простому — Третьей стороной.

— И она победила, — заключил Марс.

— Так можно сказать, — осторожно согласился Натрон. — После наступления мира, к Третьей стороне перешли все бразды правления. Все, что сейчас нас окружает, построено на ее идеалах и убеждениях. Но окончательной победы так и не случилось.

— Почему это? — спросила Аликрисса.

— Главной целью было уничтожить Камень Правой стороны. Все в той войне вертелось вокруг него. Это был предмет дарения, созданный Главами, с помощью которого можно было в миг свести на нет все простое население Ратвении. Предоставить страну даридминам. Такими были планы Правосторонников. Оборотная сторона прилагала все усилия, чтобы завладеть Камнем. Великий Джурналид хотел его уничтожить. Но погиб раньше. И хотя война завершилась в пользу Третьей стороны, существование Камня создавало угрозу для ее продолжения все эти годы.

— И что теперь будет? — спросила Аликрисса, ни к кому собственно не обращаясь.

— Война трех сторон, — сказал Аист. — Которая будет настолько же похожа на прежнюю, насколько и отличатся от нее. Потому что черты истории всегда повторяются, и разнятся одновременно.

Он спустился с подоконника и отдал кружку бабушке Балии, (металлические сандалии безмолвствовали, ни стука, ни шороха).

— А что это было? — При этом вопросе в его выражении проскочило что-то ребяческое, а тон прозвучал не мудро и покровительственно, как обычно, а чуть робко и неуверенно.

— Хвойная вытяжка, немного календулы и дуэвароя многоязычника, — ответила бабушка Балия.

— Ах вот оно что. Что-то я все-же на вид их отличаю лучше, чем на вкус. Помню, у многоязычника на листьях больше прожилок, чем у лисьей грозы, а в холода он обрастает красным пушком.

— И в ее чашечках зимуют бабочки-громовержцы, — добавила бабушка Балия.

— Слушайте, а что это за тень у Антиимпера на морде, а? — спросила Мирта Фекил. — Насколько мне известно, ничего такого у него раньше не было.

— Ах, это... — улыбнулся Аист. — Это я его проклял. Чтоб он людям больше голову не морочил.

— Замечательная идея, — донельзя серьезно кивнула тетя Неприсна.

— Голову морочил? — переспросила Деминика. — Чем?

— Красотой, — ответил Аист, коротко пожав плечами. — Антиимпер наделен сверхъестественной красотой. Опасное качество, которое, по-хорошему, должно бы служить чему-то праведному. Великий Джурналид в свое время подал неплохой пример чему.

Великий Джурналид обладал сверхъестественной красотой... Он вел за собой людей. Антиимпер — тоже. Но не туда...

Приближение очередного праздника свело разговоры о произошедшем на нет. Ничего не должно было портить атмосферу. Хребет зимы отмечался первого декабря. И близнецы решили, что зачтут его за празднование своего дня рождения. Днем позже, днем раньше, разница не велика. Не касалось это лишь звонка от родителей. Как по расписанию, за час до полудня тридцатого ноября мама с папой поздравили близнецов. Не так тепло и любовно, как раньше, что встревожило бы Джефи, не будь они так космически счастливы.

Впервые в жизни, этот сокровенный момент разделил с ними кто-то, кроме тети Неприсны. Марс, Рамзес и Аликрисса. Хранившие участливое молчание, а после преподнесшие Джефи свой собственный подарок — длинную, как корабельный канат гирлянду мармелада. И открытку. С чокнутого вида зайцами в панамках на обложке.

А тетя Неприсна... Она сделала нечто, чего нельзя было ожидать, и, вообще, страшно, но было необходимо. Высказала предположение. О том, что с родителями Джефи, и, по совместительству, ее братом и невесткой случилось.

— Может быть такое, что не я одна подозревала о вашей принадлежности к династии ТаинРабалет. И ввиду вашей ценности, этот кто-то мог... Намеренно провести манипуляции с Миром воспоминаний. И, как бы сказать, подтолкнуть вас к более глубокому погружению. Детальному изучению. Помешательству. В поисках ответа на один вопрос, можно разгадать сотню других. Практично, удобно и полезно. Вероятнее всего, для Правой стороны. Оборотная действует по-другому, в этом вы сами убедились.

— А как же первая история?

— Ты ведь по ней угадала?

— И если потеря памяти — ее часть, то... Как они все про нас поняли до того, как это случилось?

— Не думаете же вы, что я знаю вообще все на этом свете? Я ведь даже не Сказочница. Если есть способ узнать династию заранее... Вдруг даже до рождения...

— Но его не существует...

— То, что говорят — не всегда то, что есть на самом деле. Верить общеизвестным фактам — глупая затея. А захотите их когда-нибудь опровергнуть, не увлекайтесь. Не кормите врагов.

Всего у даридминов четыре праздника. По одному на каждый сезон. На Хребет стол не накрывали. В мороз никакой подогрев не помог бы просидеть за ним до вечера.

К всеобщей радости за два дня до праздника высыпал полуметровый слой снега. И без того красивый город стал выглядеть просто сказочно. Все желающие прошлись по его улицам в специальных подошвах, оставив на снегу разноцветные следы. Близнецы с Аликриссой и Марсом тоже присоединились, вышагав кривоватые узоры и надпись «Да здравствует Фараон!». К вящему неудовольствию Рамзеса.

Средоточием Хребта зимы было Вечноледовое озеро. А главной частью — Ледовый театр. Артисты натягивали коньки и устраивали целые представления с захватывающим сюжетом использованием дарения и воздушными элементами.

В этом году на празднике выступали лучшие, по выбору «Народного спорттворческого коллектива», династëры из тридцать первой декабрьской семьи — Ринéльф Рук и Танони́ка Олóр.

Джефи несколько раз наблюдали за их репетициями, которые проходили там же, на Вечноледовом озере, под руководством их строгого тренера. И близнецы могли заверить, что Ринельф и Таноника были самым необыкновенным дуэтом, который только можно вообразить.

Таноника Олор походила на хрупкую ледяную статую: все, от кожи до длинных волос, как и брови с тонкими губами было белым и боялось солнечных лучей. Одни только радужки глаз двумя кварцами розовели под веерами белоснежных ресниц.

В то время как Ринельф Рук, ее старшая сестра и партнерша, была Танонике полной противоположностью. С черной, как уголь, самой темной из виденных Джефи, кожей, сияющей, как полированное дерево, и двухметровым ростом. Ноги у Ринельф были длинными и крепкими, как у скаковой лошади. И если Таноника выглядела легкой и воздушной, то Ринельф — величественной и могучей. И при таком контрасте они обе скользили по льду с одинаковыми мастерством и изяществом.

Празднование стартовало, когда бледный диск зимнего солнца отклонился от зенита. Жители стянулись к озеру. На его берегу установили трибуны. Те, кому скамьи не приглянулись, взобрались аж на городскую стену, а некоторые и на крыши ближайших домов. И кого сегодня волновало, что это запрещено? Но Джефи с друзьями судьбу испытывать не стали и чинно расселись на трибунах в третьем ряду.

Артистов пока не было. Только Фчис Фри́ссон на отдельной скамье у самой кромки льда. Он должен был сопровождать выступление Ринельф и Таноники игрой на векопокрове. Музыкальном инструменте, выглядящем как кольцо из темного дерева, размером с блюдце. Струны в нем натягивались не параллельно, а были наложены друг на друга в виде геометрических фигур.

Фриссон заиграл, и шум среди зрителей стих. Близнецы не смогли бы точно сказать, на что похож звук векопокрова. Наверно, что-то среднее между скрипкой и флейтой, но более громогласное. Поразительно было то, что распространял он вокруг еще и физически обволакивающий как туман запах. Хвои. Или чего-то очень похожего.

На лед въехала Ринельф Рук в роскошной атласной тунике и плаще, украшенном вязью из лунных камней. Она сходу взялась за дело. Воздвигла в центре озера высокую башню. Устрашающую и, без лишних слов, неприступную. Ринельф совершила несколько кругов по льду. И поднялась в воздух. Вокруг башни, по спирали, она взымала все выше и выше, оставляя коньками за собой золотистый след. Музыка стала торжественней. Ринельф восторгалась своим творением. Завершив подъем, она сотворила над вершиной башни огненное кольцо, чем-то похожее на корону. И затем ринулась вниз по своему золотому пути.

Но едва коснувшись коньками льда, покачнулась и упала, как подкошенная. Ринельф оперлась на дрожащие руки и подняла голову, наблюдая за появлением Таноники Олор в легкой железной броне. Таноника бросилась к башне. Голыми руками она вырвала один из камней в ее основании и с яростью бросила его на лед перед Ринельф.

Камень растворился в черной дымке и обратился в человеческий череп. Лицо Ринельф исказилось гримассой ужаса. Она вскочила. Таноника отшатнулась от нее и сдарировала длинный посох с огромным, сияющим, извивающимся острыми языками, камнем на конце. Оттолкнувшись от земли она, как до этого Ринельф, устремилась к вершине башни.

Ринельф вскинула руку в отчаянной попытке ее остановить. На лед со всех сторон выехали люди в плащах с капюшонами, под которыми нельзя было различить ни лиц, ни фигур. Они наблюдали за происходящим, обсуждали что-то друг с другом, нарочито ярко жестикулировали.

Таноника тем временем добралась до цели, занесла посох и с силой вонзила его в пик башенной крыши. Огненное кольцо исчезло, башня загрохотала, обрушиваясь, и в конце концов обратилась в пыль. Эту пыль тут же подхватил порыв ветра и, пронеся гигантскую темную массу над зрителями, унес за горизонт. Оставшись без опоры, посох полетел вниз и со звоном упал рядом с Ринельф.

Ринельф, не медля ни секунды, сдарировала черный шип и, замахнувшись, обрушила на камень, венчающий посох. Сверкнула ослепительная вспышка. Камень раскололся. Таноника, все еще парящая высоко в воздухе, конвульсивно вздрогнула и стала падать. Ринельф сделала рывок и подхватила на руки безвольное тело. Их окружили серый дым и синие всполохи. Озерная гладь потемнела. Векопокров выдал протяжные, зловещие ноты.

Безликая толпа пришла в движение. Со все нарастающей скоростью они закружили. Осадили Ринельф и лежащую у ее ног Танонику. Обвинительно указующие пальцы вылезли из под бесформенных плащей. На лице Ринельф возникло отчаянное, молящее выражение. Она прижала ладони к груди, вопрошая обвинителей. Один из них поднял с полу череп и затряс им перед лицом Ринельф. Ринельф замотала головой, отступая назад, подальше. Но деваться была некуда. Толпа с неумолимой яростью изголодавшихся волков захлестнула ее, не оставляя шанса спастись. Сверкнуло лезвие меча.

На несколько секунд толпу окутала тьма. А когда рассеялась, зрителям предстала следующая картина. Толпа разделилась на две половины. Одна часть безликих подняла над головой безжизненное тело Ринельф Рук и двинулась в сторону. А вторая тем временем помогла Танонике Олор подняться и торжественно вывела на середину озера, где прежде возвышалась башня Ринельф. Теперь там стоял трон с львиноголовыми подлокотниками, на который усадили Танонику. Сняв железные наплечники, она передала их одному из безликих, а взамен получила корону с обсидиановыми зубьями на белом платиновом ободе. Танонику короновали. Музыка смолкла. Артисты покинули сцену. Зрители оглушили друг друга аплодисментами.

— Это о свержении правителя, если кто не понял, — раздалось доверительно с высшего ряда.

Близнецы вывернулись и обнаружили Артевиса. Куртка на нем была целиком сшита из замшевых лоскутков, а нагрудный карман заколот, так что в него ничего нельзя было положить, большущей булавкой. Артевис то и дело поддевал ее ногтем и оттягивал. «Цонк, цонк...».

— Не поняли, — подтвердил Деминик.

— Не очень, — согласилась Деминика.

— Суть в том, — сказал Артевис, наклоняясь поближе, — что нельзя точно сказать, правда ли правительница построила империю «на костях» и ее справедливо свергли. Или ее оклеветали политические враги ради государственного переворота.

— Хм, — произнесла Деминика.

— А откуда ты это знаешь? — поинтересовался Деминик.

— Трона рассказала. Ее и над этим представлением пригласили поработать, — поделился Артевис, выразительно подняв брови.

Видно, свежи еще были воспоминании о спектакле на СармиДармиТролль и его в нем участии.

Трибуны убрали. Лед был свободен. Люди могли вдоволь покататься на коньках, прежде чем расходиться. Это тоже было неотъемлемой частью праздника.

Артевис распрощался с близнецами, потому что «коньки — это не его», и на уговоры не поддался. Зато всучил Джефи мини-сундучок с куколкой, похожей на бронзовый огрызок, внутри. Сказал, что это на день рождения, и что по весне из куколки вылупится бабочка-громовержец.

— Вы знаете, она крыльями высекает маленькие молнии, когда летает. — Артевис поправил куколку на ее гнездышке из ваты. — От них даже пламя можно разжечь.

В толщу льда запустили тысячи разноцветных огоньков. Вечноледовое озеро замерцало в сгущающихся сумерках, как далекая галактика в космической мгле.

Пока многие только завязывали на коньках шнурки, Бес Будмас уже вовсю катался. Разогнавшись, он подкатил на коленях к месту, где возились близнецы с друзьями и сидело на скамье несколько девочек постарше. Положив руку на сердце и вскинув к небу другую, Бес громко вопросил:

— Дамы! — он закашлялся, поперхнувшись воздухом. — Кто будет моей дамой сердца на этот вечер?

Ответить ему не успели. К Бесу сзади подкатил Фридери и, подхватив его под мышки, поволок, отъезжая спиной назад. Некоторое время Бес не сопротивлялся, но потом вырвался и взмыл в воздух. Фридери поднялся вслед за другом и между ними завязалась шуточная драка. Но тут, один за другим в них полетели снежки. Их обстреливала группа ребят, сгрудившихся на берегу озера. Бес и Фридери прекратили борьбу и, издав воинственный клич, влетели прямо в компанию стрелков, сбив нескольких в сугроб. Приключилась снежная битва.

— Здесь моя троюродная тетка, — неожиданно оповестила Аликрисса и съежилась, завесившись волосами.

— Где? — не понял Деминик.

— Вон там, — ткнула в толпу людей у озера Аликрисса и тут же спрятала руку.

Деминика вытянула шею:

— Не понимаю, где?

— Да вон же.

Но пресловутая тетка углядела их сама. Немалых габаритов дама с двумя, если не тремя подбородками, в лоснящейся норковой шубе, отделилась от человеческой массы и решительно направилась в их сторону. Аликрисса, кажется, прикидывала, есть ли у нее еще время смыться. В конце-концов поняла, что нет и напряженно застыла, натянув шейный платок до самого носа.

— Аликриссочка, милая! — пробасила троюродная тетка, опуская массивные руки Аликриссе на плечи.

— И ты здесь! Надо же, надо же какая радость! — восклицала она.

И, сияя улыбкой, стянула шарф с лица Аликриссы, чтобы всмотреться в него сквозь толстые стекла очков.

Близнецы, Марс и Рамзес предпочитали не шевелиться.

— Сколько лет, правда? — потрясала воздух тетка, не выпуская дорогую племянницу из любящей хватки. — Сколько лет не видела тебя. Выросла ты, ой, как выросла. И в отца не пошла. Молодец какая! А то ж как вспомню его, сразу думаю, как мамка твоя за него вышла. С самого детства был костлявым таким, кривоватым-угловатым, смотреть страшно. А ты — прям на мать похожа. Как бы не сглазить.

Аликрисса не реагировала. Лишь часто-часто моргала.

— И очки носишь. Ну, это ты, верно, в меня, — тетка поправила свои окуляры.

Глаза у Аликриссы расширились. Она уставилась на линзы, похожие на два стеклянных кирпичика, за которыми слезились от радости в многократ уменьшенные глаза их владелицы. От перспективы пойти зрением в тетку Аликриссе явно стало не по себе.

— Я ж слышала о тебе. Да кто ж не слышал. Ты ж у нас особенная. Все думала, когда свидимся. Я ж в Джурналиде не часто бываю.

Друзья заметили, как Аликрисса выдохнула с облегчением.

— Дела-дела. А дома у тебя как, хорошо все?

Аликрисса кивнула.

— Загляну как-нибудь к вам, обязательно загляну, — пригрозила тетка. — А сейчас пора мне, времени в обрез, совсем замоталась.

Она наконец отпустила плечи Аликриссы, но в тут же сжала ее в могучих объятьях.

— Увидимся, милая, увидимся, — сказала она и отправилась прочь, так и не заметив прочих «особенных», к величайшему их облегчению.

Аликрисса пальцами зачесала рыжую челку пониже, на глаза. Поправила шейный платок.

— У меня от нее землетрясение в голове, — поделилась она.

— Я слышал, что, согласно статистике, только у пяти процентов даридминов в стране есть кровный родственник даридмин, — сказал Рамзес.

— Да? У меня нет, — сказал Марс.

— У меня тоже. Только приемный брат, — удивил столь внезапным откровением Рамзес. Он пояснил в ответ на всеобщее недоуменное молчание: — Когда я был маленький, умер один близкий друг семьи, и у него остался сын. Ему тогда было шестнадцать, и чтобы до совершеннолетия его не отправили в приют, родители его усыновили. Но он с нами почти не жил. Просто продолжил учебу в другом городе. А сейчас он на острове Груз живет с племенем котолов.

— Ну, охренеть, — высказалась Аликрисса.

Близнецы были солидарны.

— Ну и чего ты копаешься?

Аликрисса уже давно колесила по льду. Чего нельзя было сказать о Рамзесе, никак не могущего решить, стоит ли ему вообще подниматься со скамьи. И о Марсе, который за пять минут поцеловался со льдом раз двадцать, не меньше, но умудрился не отъехать от берега и на несколько метров.

— Просто встань и начни перебирать ногами, — посоветовала Рамзесу Аликрисса. — Дальше все само покатится.

— Это не так работает, — буркнул Рамзес, затягивая шнурки так, что они затрещали, грозя вот-вот лопнуть.

— Нет, так и работает, — возразила Аликрисса. — Еще как.

— Хочешь сказать, — Рамзес поднял на нее недовольный взгляд, — ты, когда училась кататься, тоже с первого раза просто вот так взяла и поехала?

— А что? Как ходишь, так и ездишь. Что за проблемы?

— Да ну, — все не верил Рамзес. — Сначала нужно научиться держать равновесие, после правильно переставлять ноги. И только потом можно ехать. И то не слишком быстро.

Аликрисса вздохнула и плетьми свесила руки, всем видом демонстрируя вселенскую усталость.

— Ну скажите ему, — обратилась она к Джефи. — Так же бывает.

Близнецы неподалеку вырисовывали коньками на льду фонарики.

— Э...

Честно, они не очень то помнили, как учились кататься. С какого раза поехали и сколько раз падали. Но если у Аликриссы был талант от природы, то почему ей не могло даться все сразу? Так что да, так бывает. Джефи были в этом уверены. О чем и сообщили Рамзесу. Тот еще немного поворчал, но все же заполз на лед. Получалось у него даже хуже, чем у Марса, у которого имелась хоть какая-то целеустремленность, что ли.

А Рамзес, очевидно, сопротивлялся процессу всей душой и телом. Можно подумать, его вынуждали проходить тяжелое и неприятное испытание. Но не смотря ни на что, было весело. Именно то, что нужно, чтобы развеяться после пережитого.

Ближе к ночи, проводив друзей к будке лифта, Джефи, искатавшиеся до полного изнеможения, заковыляли домой. В какой-то момент они поняли, что им жизненно необходимо сократить путь. А то на сон грядущий чудилось, что Семейный дом удаляется по мере Джефи к нему приближения. И это весьма действовало на нервы.

Деминик вгляделся в темный переулок, мимо которого они проходили, тщась вспомнить, куда он ведет, а затем указал Деминике:

— Мы можем здесь срезать.

Только вот Джефи не стоило этого делать. Не ходите, дети, на ночь глядя по темным переулкам. Даже в чудесном городе Джурналиде.

Потому что близнецы и опомниться не успели, как перед ними, нежданно-негаданно, возник неясный человеческий силуэт с вытянутой перед собой рукой. Над ладонью его извивался клубком змей зеленоватый то ли газ, то ли жидкость. Уже через миг он выплеснулся Джефи в лицо, обдав горьким запахом, расцарапавшим ноздри и заморозившим легкие. Впервые в жизни близнецы потеряли сознание.

Очнулись они одновременно. По ощущениям — будто вынырнули из холодного киселя. Перед глазами искрило, словно мир обильно присыпали блестками. Пришлось хорошенько проморгаться, чтобы различить, что их окружает.

Стены, обитые светлым деревом. Белый лакированный пол с огромной надписью поперек «Не суди по юности». Два окна с задернутыми занавесками. Боком к стенке — две койки с тонкими матрасами; на них сами Деминик и Деминикой. У противоположной стены ширма, шаткий застекленный шкаф и фарфоровый умывальник. В четвертой стене дверь.

— Мы в больничном домике? — вслух предположила Деминика.

— Похоже на то.

Деминика осторожно поднялась с постели. В голове забился рой жуков, тело чуть повело в сторону. Отодвинув край ситцевой занавески, Деминика выглянула на улицу, освещенную заходящим солнцем. Напротив стоял «Мать Тсерó». Значит, это Си́угнас-фис. Место шествия сторонников Антиимпера в давнем восстании. И да, здесь располагается один из городских больничных домиков. А Джефи, соответственно, внутри него.

Приоткрылась дверь, и в нее просочились Рамзес с Аликриссой. Очень встревоженные. Джефи, надо полагать, своими бедствиями скоро всех доведут до кривых локтей.

Близнецов, как по протоколу, расспросили о самочувствии, затем — что произошло. Во время рассказа сочувственно кивали и встревоженно хмурились. Все как положено.

— Вас обнаружили почти сразу, — сказал Рамзес, кивая в сторону двери.

Там стояла, не заметно для Джефи вошедшая, Паниора Пунтесс. При виде которой близнецы потеряли дар речи. Красное платье, бальное, прямиком будто из девятнадцатого века, ей, конечно, очень шло, но смотрелось архистранно в аскетичной обстановке больницы. Принцесса, заплутавшая по дороге на бал. Но от того ли такая печальная?

— Тантеним, Паниора, — хором поздоровались близнецы.

— Ага, привет, — поспешно откликнулась та. — Хорошо, что вы очнулись. Знаете, я так за вас испугалась, когда вы вдруг сознание потеряли, ни с того, ни сего. Я рядом с тем переулком всегда в Семейный дом прохожу. Он у нас совсем близко. А там вы. Шли себе спокойно, а потом остановились и вдруг повалились, как подкошенные. Я чуть не закричала. — Она выразительно подняла брови.

Тут в палату влетел запыхавшийся Марс, чуть не врезался в Паниору и, пробормотав извинения, протиснулся к койкам.

— Ну что, живые? — спросил он.

Деминик кивнул и снова обратился к Паниоре.

— Значит, ты видела его? — спросил он.

— Кого — его? — не поняла Паниора.

— Того, кто на нас напал, — пояснила Деминика. — Мы его только мельком видели.

Паниора в растерянности приоткрыла рот. Их друзья тоже выглядели удивленными. Марс озадаченно поскреб ухо. Аликрисса склонила голову на бок и издала вопросительное «Ммм?».

— Кого — видели? — переспросил Рамзес, тоном психиатра, интересующегося у душевнобольного, находятся ли его галлюцинации сейчас с ними в одной комнате.

— В смысле? — Деминик сдвинул брови, чувствуя неладное.

— Кроме вас я там никого не видела, — заявила Паниора, порывисто вздохнув.

Близнецы опять вылупились на нее. Как не было? Если Паниора их в том переулке заметила, значит и нападавшего должна была. Он ведь стоял к ним почти вплотную.

— Никого не видела, — повторила Паниора, для убедительности мотнув головой.

Близнецы в конец перестали что-либо понимать. Паниора точно не врала. Но в чем тогда дело? Даже если тот тип не был настоящим, — а Джефи были уверены в обратном, — иллюзии не могут показываться одним, но быть при этом скрытыми для других.

Что же выходит? Шизофрения? Ну да, ну да, одна общая болезнь на двоих, обусловленная схожестью генетического материала... Одно видение на двоих... Так, стоп, а почему же они в этом случае грохнулись в обморок? Значит, едкая зеленая субстанция, как минимум, была.

— Вы не могли никого видеть, — уверенно сказал Рамзес. — Потому что это был амули́ри.

Деминика с Демиником переглянулись.

Амулири... Нет-нет, это просто не мог быть амулири.

— Ну ладно, допустим... — со всем спокойствием произнес Деминик.

— Но кто-то в том переулке все-таки был? — спросила Деминика.

— Конечно был, — ответил Рамзес. — Иначе кто бы вам подсунул яд тонколитки.

— Что подсунул?

— Яд тонколитки — один из способов на время запечатать дарение. Очень вредный способ. — В палату вошла медработница, в персикового цвета, свободной и длинной как мантия, униформе.

— На время, это насколько? — настороженно поинтересовался Деминик.

— Года на два-три, — ответила медработница.

У Джефи уже не было сил шокироваться. Но... Лишиться способностей на три года?! Да хуже только смерть.

— Но вам повезло, — продолжала медработница. Из кармана она выудила горькопахнущий клубок белых, тонкоплетеных нитей. — В данном случае, яд был изготовлен неправильно. И мы его с легкостью нейтрализовали. К тому же, у каждого третьего даридмина к яду тонколитки иммунитет. Если, конечно, не трогать живой цветок голыми руками. В таком случае язв не избежать. Поэтому шанс на самом деле потерять все способности у вас был невелик. Протяните-ка руки.

Близнецы послушались. Отрезав от клубка четыре равных куска, медработница повязала нити им на запястья. Исходящий от них запах бодрил и прочищал мозги. Это близнецы почувствовали сразу.

Из другого кармана медработница вытащила горсть леденцов в шуршащей обертке. Отсыпала каждому понемногу:

— Покончите с ними до вечера. А перед сном старательно разглядите себя в зеркале, — она махнула в сторону умывальника. — Если заметите, что с глазами, не дай бог, что-то не так, немедленно сообщите.

— А долго нам еще здесь лежать? — спросил Деминик.

— До завтра, — последовал ответ.

Утром следующего дня ударили первые морозы. Снег хрустел под ногами, как россыпь картофельных чипс. Обычные следы мешались с цветными. Перед выпиской близнецы снова провели несколько минут у зеркала, и с удовольствием отметили, что веснушки знатно потускнели. Сами они, правда, тоже были бледноваты, но чувствовали себя хорошо.

Через пол улицы от больничного домика Джефи наткнулись на даридмина. Который этому столкновению чрезвычайно обрадовался. Это был круглый человечек (близнецы еще не встречали никого, более близкого к идеальной форме шара) в квадратной фетровой шляпе. Глазки у него были маленькими и прятались в улыбчивых складках.

— О! Как же хорошо, что я вас встретил! — воскликнул даридмин.

Деминика с Демиником недоуменно переглянулись. Они определенно не знали его. Тем не менее вежливо кивнули:

— Здравствуйте.

Увидев их замешательство, неизвестный тут же поспешил представиться:

— Лáйтсайд Вместолр, второй Хранитель города, — объявил он, энергично тряся близнецов за руки.

Ну точно. Они и по странной шляпе могли догадаться. Ходили среди династëров слухи, дескать Вместолр принадлежит к тайной секте, членам которой надлежит ходить вот в таких вот головных уборах.

— Хотел поинтересоваться по поводу нападения, имевшего место быть в эту пятницу, — затараторил господин Вместолр. — О том, как все было с вашей точки зрения.

— Ну...

Джефи поведали как было дело. Заинтересованность на лице Хранителя сменилось скептическим выражением. Выглядело это, в его случае, комично.

Господин Вместолр прочистил горло, и осторожно спросил:

— И вы абсолютно уверены, что видели именно то, что видели? Я правильно понимаю?

— Хотите сказать, что мы врем? — спросила Деминика, приготовившись уже отстаивать их с Демиником правоту.

Не хватало еще, чтобы их снова обвинили во лжи. Потому что Джефи, честно говоря, это порядком надоело. Гигантские змеи, амулири и люди, которые не хотят верить ни единому их слову. И Вместолр этот... Даридмин он, или кто? Для даридминов должно быть нормальным верить во всякие странности. Раньше никто никогда не мог увидеть амулири, а близнецам довелось? Ну так что? Примите это. Как данность. Все в этом мире когда-нибудь случается в первый раз. А в мире дарения случается и вовсе сплошь и рядом.

Господин Вместолр протестующе замахал руками:

— Я не говорю, что врете. Вам могло привидеться, в конце концов. Может вы переутомились. Праздник, как никак, был. Перегрелись на солнце...

— На солнце перегрелись! — громко возмущался Деминик. — Ага! В декабре!

За стенкой раздался свисток паровоза. Алоис с Гианой в соседней комнате запускали собственноручно собранную модель «Небесного локомотива».

— Ну все, не расходись, — урезонила Деминика тетя Неприсна и ощупала его холодный нос.

— Но нам никто не верит! — воскликнула Деминика, но ее обхватили ладонями за лицо и осмотрели на предмет... Чего-то. Руки у тети Неприсны были прохладными и пахли мылом без запаха.

— Заболеете еще, — вынесла тетя туманный вердикт.

— Да мы же в шапках были, — стал отбрыкиваться Деминик.

Можно подумать, они могли подхватить простуду каких-то за пятнадцать минут.

— Если видеть амулири — ваш косвенный дар... — внезапно сменила тему тетя Неприсна.

Близнецы прекратили жаловаться и целиком обратились во внимание. У некоторых даридминов помимо светильандема, обусловленного династией, мог быть еще один, небольшой, дополнительный дар. Его так и называли — косвенный. Но Джефи не приходила мысль, что способность видеть амулири могла быть связана с этим.

— Хорошо было бы это проверить, — договорила тетя. — Чтобы можно было внести его в реестр. Понимаете?

Джефи понимали и такая идея их более чем устраивала.

Откуда-то со стороны юных железнодорожников донесся грохот. Потом взрыв. Тетя Неприсна приоткрыла дверь и громко спросила:

— С вами все в порядке? Все оконечности на месте?

— Все прекрасно, ан-дои Неприсна! — жизнерадостно отозвался Алоис. — Всего-то небольшая авария.

— Да куда ты суешь свои лапы? — заорала Гиана. — Вáа сса! Купи уже себе где-нибудь инстинкт самосохранения, Алоис!

— А я чë? Просто просто попробовать хотел! Вдруг исправится!

Проверку на долго откладывать не стали. Тем же вечером тетя Неприсна привела племянников домой к ан-дои Фикрету. Они поднялись на второй этаж, в большой светлый кабинет с распахнутыми настежь витражными окнами и стенами, целиком перекрытыми натюрмортами и пейзажами.

Там было три человека: хозяин дома, Лавд и, к удивлению Джефи, Аликрисса. Тетя Неприсна усадила близнецов за кабинетный стол лицом к остальным. Фикрет сидел в кресле, которое было вдвое больше него самого, сцепив кончики пальцев и насупив брови. Однако взгляд у него был крайне заинтересованный. Лавд, напротив, сидел на диване с видом неуверенным и даже несколько недовольным. Рядом с ним Аликрисса, судя по всему, понимала в происходящем не больше Джефи.

— Итак, — произнесла тетя Неприсна, глядя не на племянников, а на Лавда. — Мы все пришли к выводу, что необходимо провести эксперимент. Доказать, что Джефи способны разглядеть амулири в состоянии отчуждения.

Лавд смиренно вздохнул.

— А как? — Аликрисса поерзала, утопая в чересчур мягком диване. — Все амулири в бегах же. Нет?

— С Антиимпером, — вставила Деминика.

Тетя Неприсна покачала головой:

— Не все. Один еще в Джурналиде. Просто решительно не хочет, чтобы об этом знали. Словно это какая-то проказа.

— Потому что так и есть, — буркнул Лавд. — Ничем не лучше, по крайней мере.

Джефи ни разу не видели его в таком плохом расположении духа.

— Получается... — сказал Деминик, вопросительно глядя на Лавда.

Тот поднялся и встал на середину комнаты.

— Все, что нужно от вас — это сказать где я и что делаю, — отрывисто скомандовал Лавд.

Близнецы неуверенно кивнули. Все замерли в ожидании.

Вскоре Деминик с Деминикой уловили смутное, но настойчивое желание смотреть куда угодно, только не на Лавда. Зрение расфокусировалось. Начало казаться, что Лавда здесь и вовсе нет.

Но Джефи ухватились, бессознательно, за спешно ускользающую мысль, что вот он, на самом деле, прямо перед ними. Или эта мысль сама вцепилась им в мозг.

Но наваждение исчезло.

Только для них, однако. Остальные Лавда не то чтобы не видели. Они просто упорно миновали взглядами то место, где он стоял. Его размытая по контуру фигура оставалась недвижимой. Глаза не мигают, смотрят безжизненно, да так, что мороз по коже. Да и сам по себе Лавд был жутко похож на утопленника. Близнецы старались не потерять его образ, хотя приятного в нем было мало.

Лавд-утопленник зашевелился, переместившись сначала к огненной статуе в углу. Проследив за ним, близнецы так и сказали:

— У огненной статуи.

Лавд сделал пару шагов в бок и оказался за креслом ан-дои Фикрета. Взял с полки книгу, перевернул несколько страниц.

— За креслом, книгу листает.

Едва Джефи это произнесли, как Лавд направился к ним. Оперевшись рукой о стол, другой он стал по очереди показывать то два, то три, то пять пальцев. Близнецы озвучили его действия. Удовлетворенно кивнув, Лавд вышел из состояния отчуждения.

— Все верно, — оповестил он тетю Неприсну. — От начала до конца.

— Отлично, — кивнула тетя. Поправила брошку барса на воротнике. Сцепила руки в замок. — Что ж. Не возьмусь утверждать, но, по моему разумению, это не косвенный дар.

— Как это? — спросил Деминик.

— Эфемерных слез не было, — пожала плечами тетя Неприсна.

Близнецы взметнули руки к щекам, будто могли нащупать несуществующие следы слез.

— Вы дарение не задействовали. Ни под каким видом.

Сделать что-то маловозможное, еще и без дарения. Это умудриться надо.

И близнецы умудрились.

Сиди вот теперь, гадай, как.

— Здорово становится невидимкой, — заметила Аликрисса.

— Я бы не сказал, что это здорово, — сухо возразил Лавд.

— Ни один амулири не любит говорить о том, что он амулири, — поведала тетя Неприсна.

— Почему? — осторожно спросила Деминика.

— Потому что ими становятся люди, получившие душевную травму, — отчеканил Лавд и вернулся обратно на диван. — А кому, позвольте, захочется об этом говорить?

— Тебе давно пора это принять, — проговорила тетя Неприсна. — Ни к чему лелеять рану до конца своих дней.

— Кто сказал, что я лелею? — спросил Лавд. — Я, попрошу заметить, никому не жалуюсь. И не сокрушаюсь днями напролет над своей горькой судьбой и пустой головой. Все как раз наоборот.

— А я о чем. Бежишь. Говорить ни с кем хочешь. Сам с собой обдумать не хочешь. Не растаял бы. Зато проблема бы чуть поуменьшилась. И из крепости со рвом перенес бы ты ее в аккуратный сундучок, который не будет занимать в твоей душе столько места.

Лавд сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана.

— И в сто лет я буду хулиганистым мальчишкой, а ты ответственной старшей сестрой, правильно я понимаю?

— Конечно, — невозмутимо ответила тетя Неприсна. — Ведь я и есть ответственная старшая сестра. —

— Что верно, то верно, — улыбнулся в усы ан-дои Фикрет.

— А ты что обо всем этом думаешь? — вдруг спросил Лавд у Аликриссы.

Та тоже откинулась на спинку и тоже скрестила руки.

— Во-первых, я думаю, что Джефи очень похожи на ан-дои Неприсну, — сказала Аликрисса. — А во-вторых, я придумала имя щеглу.

— Правда? — мгновенно заинтересовался Лавд.

— Да, мы должны назвать его Рамзесом.

Близнецы чуть не поперхнулись.

— Должны... — задумчиво повторил Лавд. — А Рамзес Первый не обидится?

— Неа, не обидится, — и глазом не моргнула Аликрисса.

Конечно, не обидится. В бешенство придет. Но это уже мелочи, правда?

В Семейном доме об эксперименте узнали Марс с Рамзесом.

— И теперь все знают, что вы не выдумывали, и не сошли с ума. — подытожил Рамзес. — Это конечно хорошо. Жаль только, что эта информация никак не поможет нам поймать амулири.

— А воспоминание о нападении вы смотрели?

Марс всегда был в восторге от светильандема близнецов и возлагал на него большие надежды. Близнецы и рады были бы наскрести хоть чуточку полезных сведений. Они шесть раз проглядели воспоминание вдоль и поперек. Бестолку. Что на яву, что в воспоминании, было темно и кроме силуэта ни черта не видно. О чем Деминика Марсу и сообщила.

— Слушайте, а это не мог быть Лавд? — понизив голос до заговорщического шепота спросил тот.

— Лавд? — недоверчиво переспросил Деминик.

— Ну... Он же единственный сейчас амулири в Джурналиде.

— Нет, — отрицательно затрясла головой Деминика. — Сто процентов не он.

Лавд был высокий и широкий в плечах, так что в сравнении с нападавшим казался великаном. Сказать по правде, тот амулири в принципе не выглядел взрослым. Скорее, династëром...

— А это уже что-то... — покусывая губу, пробормотала Деминика.

— Что? — одновременно встрепенулись Марс с Рамзесом.

— Думаю, мы можем сузить круг поисков, — заявила Деминика почти уверенно. — Потому что амулири — династëр. Скорей всего.

Рамзес скептически приподнял бровь:

— Не может такого быть.

Деминик закатил глаза:

— У тебя, Рамзес, никогда ничего не может быть.

Мимо, по направлению к лестнице, прошла Аликрисса. В руках — пакетик с семечками.

— Опять? — спросил Деминик.

— Я предполагаю, — сказала Аликрисса, потряхивая пакет, — что если Рамзеса кормить чуть побольше, у него появиться настроение петь почаще.

У Рамзеса глаза выкатились из арбит от изумления. Аликрисса поднялась наверх, где в маленькой смежной комнатке жили щегол с крольчихой.

Глаза Рамзеса вкатились обратно и он подскочил:

— Чья это была идея?!

Молчание.

— Чья, я спрашиваю, идея?! — повторил он, грозно раздувая тощую грудь и скидывая с лица шелковистую прядь.

— Попробуй догадаться с трех раз, — аккуратно намекнул Деминик.

— Аликрисса!!! — взревел Рамзес, с топотом взбегая по лестнице.

— Что плохого в том, что в честь тебя назвали птичку? — провожая его взглядом, недоумевал Марс.

На втором этаже разразились оры и крики. Вернее, распинался один Рамзес. Аликриссы слышно не было. Близнецы представили ее каменное лицо, по которому легко было понять: «Ты хоть убейся, но все уже свершилось, и мне ровным счетом наплевать, как глубоко тебя задела эта по сути невинная шутка». М-да. Ужас.

— Думаю, здесь проблема в том, какую именно птицу в честь него назвали, — сказала Деминика.

После, как свара стихла, Рамзес спускался вниз уже с крольчихой Манкой в руках, которой Аликрисса по пути скармливала ломти капустной кочерыжки.

Близнецы не знали, стоит ли Аликриссу останавливать, но отрицать, что ее кардинальные методы по перевоспитанию Рамзеса работают, не могли точно.

То был самый темный, пыльный и пустой коридор Дымного дома. Вел он на крохотную площадку на крыше. Туда близнецы и собирались.

К стене посреди коридора прислонялась одинокая тумба. Над ней висело зеркало. От его рамы к потолку тянулась посеревшая паутина.

И на этой вот тумбе близнецы нашли Артевиса. Он внимательно, чуть ли не прикасаясь носом, всматривался в зеркало. Картина эта Джефи немало удивила.

— Артевис, — позвала его Деминика. — Ты чего?

Артевис повернулся и сел на корточки, не слезая с тумбы.

— Кажется, я сошел с ума, — сообщил он интересную новость.

Деминик моргнул:

— Да? И почему ты так решил?

— Из-за зеркала, — ткнул себе за спину Артевис.

— А поподробнее? — сросила Деминика.

— По моему, оно не настоящее, — сказал Артевис. И добавил в ответ на недоумевающие физиономии близнецов: — Иллюзия.

Понятнее не стало. Деминик сказал:

— Ну-ка, дай посмотреть.

Артевис подвинулся. Джефи вскарабкались на тумбу. Повторяя за Артевисом, изучили зеркальную поверхность и пыльную золоченую раму на предмет изъянов. По ним всегда можно отличить иллюзию от чего-то настоящего. По маленьким прорехам в образе. По белым и прозрачным точкам, линиям, пятнам...

Такого на зеркале не было. Более того, оно и на ощупь казалось вполне реальным. Текстуры отлично прощупывались. Стекло — гладкое, дерево со сходящей позолотой — шершавое. Все твердое и осязаемое.

О чем же Артевис говорит?

— Не похоже на иллюзию, — произнес Деминик. — Совсем не похоже.

Артевис удрученно покачал головой, снял с щеки налипшую паутину:

— В этом-то и проблема.

Деминика вдохнула поглубже:

— Слушай, Артевис. Объясни, все как нормальный человек. Если ты, конечно, и вправду не чокнулся.

Все спустились на пол.

— Короче, — начал Артевис, прочистив горло. — Пока я вас ждал, я ходил туда сюда по коридору и использовал свой светильандем. Хотел посмотреть, с какого расстояния и как хорошо смогу различать эмоции. Ну, людей с нижних этажей. — Говоря это, Артевис также ходил из стороны в сторону. — И вот, я в который раз прошел мимо зеркала и вдруг понял, — Джефи затаили дыхание, — что одна из эмоций исходит от него.

Деминик открыл было рот, но снова закрыл. Деминика закусила губу. Кажись, правда сбрендил... Артевис тем временем продолжал:

— Я бы сказал, это было удовлетворение. Почти радость. Трудно описать точнее, — он крутанул рукой в неопределенном жесте.

— И это чувствовало зеркало? — уточнила Деминика.

— Сейчас, сейчас, — успокоил ее Артевис. — Вы все поймете. Так, значит, в прошлом месяце я изучал нетоéстику. Искусство создания иллюзий. Не очень сложная наука. Я это так, для общего развития. Так вот, есть один особый вид эркария, «несуществующий» его называют. У него есть несколько применений. И одно из них — сотворение иллюзий.

Близнецы хранили молчание, все еще надеясь вникнуть в суть.

— Дальше, — Артевис набрал в грудь побольше воздуха. — Известно, что даже если отсечь эркарий, некоторая связь с человек останется, и по ней даже можно будет отследить бывшего владельца. А несуществующий эркарий отсечь до конца вообще невозможно. Свойство у него такое. И по этой причине, через иллюзии можно воспринимать эмоции ее создателя. Ведь любое творение из эркария — это условное продолжение того, кто его сдарировал. Часть души, показавшаяся на свет. Вот теперь вы понимаете, почему я решил, что это зеркало — это иллюзия?

Артевис остановился, ожидая. На его извечно бледном лице разгорелся румянец, глаза блестели.

Можно чувствовать эмоции людей через их эркарий. Иллюзии делаются из «несуществующего» эркария. Из зеркала исходили эмоции. Значит зеркало — иллюзия. Логическая цепочка выстроилась. До Джефи наконец дошло.

Поэтому они ответили, целиком сраженные наповал:

— Более чем.

Позади дымного дома располагалась некая инсталляция. А по сути, просто груда старых великов, лежащих тут годов с восьмидесятых, не меньше. К их колесам и рамам лепился светящийся лишай неизвестного происхождения, не прибавляющий куче металлолома ни красоты, ни смысла. На кой черт все это здесь — неизвестно. Ходили слухи о каких-то зыбких почвах, переправивших эту кучу в Джурналид по подземным течениям с одной далекой свалки. Но в эту чушь никто не верил.

Треугольная площадка, утопленная в крыше, была огорожена ржавым частоколом, которому до звания заборчика не хватало соединяющей колышки вместе перекладины. Площадка пустовала. Наросшая на нее ледяная корка переливалась на солнце и крошилась под ногами.

Джефи с Артевисом запускали самолетики. Они должны были лететь по заданной траектории, — над улицами Амтмана, Речной и Северо-Восточной, — потому что были сотворены по особой технике. Артевис с близнецами долго над ними корпели.

На сегодня назначался испытательный запуск. Ворох самолетиков наполнял ведро. Ребята подцепляли их окоченевшими пальцами один за другим и с размаху запускали в воздух. Когда последний скрылся из виду за стеной серебристого тумана, окружавшего сад, поспешили вниз. Перехватывать самолетики на конечной точке маршрута.

Шел урок биологии. Вернее, тянулся. Медленно и скочевряжившись. Каждый в классе занимался своими делами, тихо и вяло. Будто из приоткрытой форточки залетали в кабинет не снежинки, а сонная пыльца. Учительница, заинтересованная в уроке даже меньше школяров, бубнила куда-то в окно. О лепестках, цветоложе и чем-то еще очень увлекательном. Из далекого далека доносились звуки хора: репетиция к новогоднему концерту. Легко было вообразить, как из-за сиего райского пения осыпается штукатурка со стен актового зала. Концерт обещал не оправдать никаких ожиданий. Даже самых скромных.

На парте перед близнецами армейскими рядами были разложены карточки с наименованиями. Калферика, сопатерика, травничество, жизневедение... Разные там науки и искусства.

Джефи докумекали, что и им неплохо было бы что-нибудь изучать. Выбирать решили наугад. Вернее, с помощью сверхъестественной интуиции. Штуки, по сути, недоказанной и псевдонаучной. Но все равно им захотелось попробовать. Вдруг сработает.

Деминик протянул руку и для верности прикрыл глаза. Стал перебирать карточки, надеясь хоть что-то ощутить при этом: покалывание на коже или внутреннее наитие, которое сказало бы: это оно. Аттракцион под названием «Ощути себя гадалкой!». Сейчас вот Деминик эффектно перевернет карту и станет таинственным шепотом предсказывать судьбу.

Тьфу ты! Походу, они вправду занимаются ерундой.

Деминик открыл глаза:

— Идиотизм.

Деминика фыркнула. Что ж, за попытать удачу деньги не берут. «Интересно, а есть сверхъестественная удача?». Было бы неплохо такой разжиться.

Не прислушаясь ни к какому внутреннему голосу, Деминика выхватила одну из карт.

«Астрéдика — чтение души».

— Чтение души... Хорошо звучит. Займемся ею?

Деминик почесал переносицу:

— Угу.

Их подопытными стали, конечно, Марс, Рамзес и Аликрисса. И на себе близнецы опробовали также.

Души читались по их отпечаткам. Которые снимались на другие глаза — простейший на вид и в изготовлении предмет дарения, но наделенный очень сложными свойствами.

Другие глаза — это те самые прозрачные прямоугольники, которые дерри Ягабэ прикладывает к глазам в шестом подземелье. Вся процедура заключается в этом.

Эркарий, из которого сотворялись другие глаза, приходился родственником тому, из чего делались наконечники львиных стрел. Ну, и прочим материалам, воздействующим на «внутреннее составляющее человека».

Каждый получил отпечаток своей души на рассмотрение.

— И вы можете это расшифровать? — спросил Рамзес.

— Да нет, — досадливо поморщился Деминик. — Мы, пока читали научное пособие по астредике, чуть не спятили.

— А это была только вводная часть, между прочим, — заметила Деминика. — Там будто не человеческим языком все написано. Или это мы тугодумы, — добавила она, щипнув себя за подбородок.

— Там самая легкая вещь — инструкция к этим глазам, — сказал Деминик.

— И к нитям лелькó. Это струны, на которых тренируются Проводники, — объяснила Деминика. — Потому что душу можно не только читать, ее можно еще и слышать. Ты за струны дергаешь, и чем больше слышишь, тем лучше из тебя дакон.

— Мы видели, как дерри Ягабэ это делала.

— Этими треугольничками? — спросил Марс.

— Это были медиаторы, — сказал Рамзес. Она вынул камешек из сугроба, на котором Марс сидел, и подбросил в руке. — Астредика сложнейшая наука в мире. Ничего удивительного, что она вам не поддалась. Говорят, во всей Ратвении ею в совершенстве владеет только Аист.

— Кто вы совневался, — прошамкала Аликрисса сквозь набитый в рот снег. Рамзес поежился, глядя на нее. — Есть хоть что-то чем он не владеет?

— Если смотреть на его комнату достижений — нет, — сказал Деминик. — А нам бы чем-нибудь одним овладеть. Хотя бы. Ни наукой заниматься не получается, ни из лука стрелять...

Он махнул рукой и проскользил на подошвах по заледенелой брусчатке. Спугнул ворону, и та, зло его обкаркав, перелетала на крышу. Как раз туда, куда приземлился запущенный Деминикой снежок. В край оскорбленная и взъерошенная птица взмыла в небо, огласив улицу последним возмущенным: «Каррр!».

— Не мучайте птицу, — сунула Аликрисса назидательно указующий перст Деминике в нос.

Деминика чихнула. Аликриссу это рассмешило. Рамзес закатил глаза и выдал раздраженное:

— Опять они за свое. Да нормально вы стреляете. Девять из десяти раз в яблочко попадаете. Что вам еще надо? Чтобы прямо непременно было десять из десяти?

Джефи ничего не ответили. Марс дунул в свистульку, которую только что вытесал. Собственноручно, из бруска дерева, перочинным ножом. Свист вышел оглушительным. Деминика собрала и сложила в стопку все глаза. Хотела убрать в карман, да так и застыла.

Все линии, выведенные на прямоугольниках, наложились друг на друга, переплелись, состыковались и образовали единый, законченный и невообразимо сложный узор.

— Вот это даа... — проговорил Деминик, заглянув через плечо.

— Что у там вас? — подошел Рамзес.

Деминика показала, что произошло с отпечатками.

— Вау, — произнес Марс.

Рамзес взял стопку и поднял вверх, на свет. Приблизил, отдалил. Недоверчиво хмыкнул.

— Они идеально сочетаются.

— Так и должно быть? — спросила Аликрисса.

— Не знаю, — ответил Рамзес и перетасовал прямоугольники. Композиция из узоров была неизменна.

— Может быть, мы поэтому «душевные близнецы»? — предположил Деминик, так и эдак склоняя голову, разглядывая узоры.

— Не может быть, а скорее всего, — сказала Деминика.

— Хм. По-видимому, Аист знал, о чем говорил, — рассеянно проговорил Рамзес, пожирая узор глазами, слово хотел обнаружить в нем какой-то тайный смысл.

«И Сказочница» — промелькнуло у Джефи.

О Зóли Пáркту в Джурналиде знали все. И она всех знала. Если не лично, то имя, возраст и род занятий каждого жителя могла отрапортовать даже во сне. Золи была самой большой активисткой среди династëров. Участвовала почти во всех общественных делах города: помогала в организации мероприятий, состояла в волонтёрских движениях, брала дежурства по городу чаще, чем кто бы то ни было, вела всевозможные учеты, бегала туда-сюда с поручениями и всегда была в курсе всего.

В комнату-на-полэтажа Золи Паркту влетела вихрем: взгляд решительный и грозный. Орлиным профилем в сочетании со смуглой кожей она напоминала выходца из какого-нибудь индейского племени. К груди Золи прижимала увесистую папку, перемотанную резинкой. На плече ее висела сумка с заключенной в многоугольник пчелой.

— Ты все еще дежурная? — недоверчиво прищурился парень со звездной внешностью, который, как Джефи узнали, был тем самым Стархо Фолинлавом, душевным братом Артевиса, о котором справлялся Кольни Финфетси в первый день близнецов в Джурналиде.

— Разве твоя смена не кончилась вчера?

— Меня назначили на весь месяц, — сообщила Золи как ни в чем ни бывало. Она деловито осматривала колченогий стул, невесть по какой причине увитый лозой. Выискивала источник произрастания.

— Месяц!? — задохнулся Фолинлав. — Дежурных назначают на неделю! Одну неделю! Почему тебя назначали на такой долгий срок? Ты прикончила остальных претендентов, или что?

— Господин Вместолр счел хорошей идеей назначать людей, лучше всего справляющихся с обязанностями дежурного, на более долгий срок.

— Лучше всего? — повторил Фолинлав, комично кривя губы. — Что за фаворитизм, я не понял?

Вместо ответа Золи улыбнулась. Приторно-сладко. Такой улыбочкой можно было запросто вспарывать вены.

— Ну вот сам у него и спросишь, — с разъедающей кости ласковостью проговорила Золи.

Она залихватски забросила стул себе на спину. Стархо Фолинлав приобрел вызывающе невинный вид.

— А это не я.

— Ты, ты. Я твой почерк хорошо знаю.

Золи поманила Фолинлава пальцем и вышла из комнаты. Из коридора донеслось:

— Не пойдешь, новый стул сделаем из тебя.

Фолинлав фыркнул, сунул руки в карманы и вразвалочку побрел следом.

— На Золи планы Стархо и рухнут, — убежденно проговорил Фридери Кавалер. Он сидел на подоконнике, обмотав штору вокруг головы на манер чалмы, и переговаривался с орущим по ту сторону в трубку Бесом.

— Кольни с Сóнной еще ладно, а ее точно не выживешь.

— Кольни — позор вселенной! — заявил Бес, перекрикивая грохотание ветра в динамике. — Все сводит к порядку. Не понимает, что это бессмысленно.

Фридери поскреб ногтем оконное стекло.

— Почему?

— Физику надо изучать потому что!.. — Раздался громкий стук, скользящий свист и шуршание. Видно, Бес выронил телефон.

В дверях комнаты появился мальчик. Джефи он показался знакомым. Потом они вспомнили: это был тот самый вихрастый, с которым Гиана ругалась на Церсемпи-фис. Вид у него был злой и несчастный.

— Не видели Золи Паркту? — с явной неохотой спросил он присутствующих.

Ему ответили, что Паркту на пару с Фолинлавом только что вышли и направились вроде как к господину Вместолру. Вихрастый выругался и тоже ушел.

Вероятней всего, Паркту его отдали на расправу. Это была не редкая практика: приурочивать хулиганов к помощи дежурным. Было интересно, а не нарочно ли Паркту вихрастого потеряла? Тратить время в бесплодных попытках найти своего надзирателя — наказание довольно изощренное.

— Бедолага Карусель, — со смешком заметил кто-то.

— Почему «Карусель»? — спросил Марс. — Что за странное прозвище?

— Это из-за косвенной способности. Он умеет вызывать у людей головокружение.

— И способность странная, — сказал Марс.

— Ничего подобного! Представь, на тебя напали, а делать ничего и не надо. Вскружил голову — и все, враг дезориентирован!

— Вряд ли это поможет, — скептично заметил кто-то другой. — Сопротивляться косвенному светильандему почти ничего не стоит.

— Чуть не помер! — снова заорал телефон Фридери голосом Беса. — Авария. Страшная! Четырнадцать пострадавших, пять погибших. — В помещении стало тихо. — Мне повезло: не пострадал и не умер.

Фридери с ужасом потаращился в пустоту, а потом успокоился.

— Но ты умер, — заявил он безапелляционно.

Пауза.

— Только не здесь, — уточнил Фридери.

Снова пауза.

— А где? — послышалось из трубки осторожное.

— В параллельной реальности.

Спустя полминуты Бес ответил:

— Нет. — Коротко, как отрезал.

— Отрицаешь? — спокойно спросил Фридери.

— Отрицаю.

— Не веришь?

— Не верю.

— А я верю, — сказал Фридери. — И тебе предстоит с этим смириться.

— Хм, — произнес Бес. — Я подумаю над этим. Да, подумаю. Еще вернемся к этому разговору.

Фридери ухмыльнулся, сверкнув рядом жемчужных зубов:

— Конечно, вернемся. — И отключился.

— Вот это зубы, — уважительно протянула Аликрисса под ухом у Джефи.

— Кстати, — произнес парень, который чуть раньше объяснял значение прозвища Карусель. — Никто не знает, люди больше пропадали?

— Нет, — ответили ему. — Больше ни один.

— И ни один не вернулся... — пробормотал парень задумчиво.

За появлением Антиимпера в городе последовали сообщения об исчезновениях. За неделю выявилось полторы сотни пропавших без вести даридминов. В результате расследования, сопоставив факты и показания выяснили, что все сто пятьдесят шесть человек исчезли как раз в момент «демонстрации», устроенной преступником на Главной улице.

— Знаете, я ту подумал, а как Антиимпер вообще попал в Джурналид? — спросил Рамзес негромко, хотя они сидели возле шуршащего деревца, и их вряд ли кто бы сумел расслышать.

— И тот амулири, который напал Джефи? Как так вышло, что никто не заметил, как они заходят в город? Ладно амулири, но Антиимпер... Это же просто немыслимо.

— Ан-дои Лавд сказал, что амулири, вообще-то, тоже не мог пройти в Джурналид так, чтобы его не заметили, — заявила Аликрисса, важно поправляя очки. — Потому что в проходе под Вечноледовым озером сохраняются все следы. И по ним можно узнать любого, кто там прошел.

— Но это же значит... — Деминик прикусил губу, пытаясь сформулировать внезапную догадку.

Глупо, глупо... Но может быть. И не такое бывает...

— Это значит, что в Джурналид может вести еще один, тайный проход. Вот и вся разгадка!

Прозвучало увереннее, чем близнецы думали на самом деле. Но с ними никто не спорил.

— Логично, — согласился Рамзес. — Вполне. Но я почти уверен, что об этом во Дворце и без нас догадались. И уже его ищут.

— Наверняка, — сказала Деминика. — Но у нас в десять раз больше шансов.

— Из-за вашего светильандема? — предположил Рамзес.

— Нет. С ним слишком долго. Я говорю о Летописце. Помните, он сам рассказывал, что знает обо всем в мире дарения.

— О, — сказал Марс.

— Заодно спросим, кем был тот амулири, — воодушевился Деминик. —Надо было додуматься до этого еще давным давно.

И всю новогоднюю ночь, и весь посленовогодний день снег валил не прекращая. Холмы Йоссенской долины превратились в великанских размеров сугробы. Все пять дорог припорошило снежным слоем по пояс. И только на Беличьем угадагоре не было ни снежинки.

С тех пор, как друзья открыли все замки, крышка тайника с белоснежными яблоками и калфессией сама распахивалась, стоило только кому-то из них взобраться на платформу.

— Тайный проход находится на Оборотном рынке, — сказал Летописец. — В самом его конце.

Логика и мотивы у леиритамми, как правило, немного отличались от человеческих. Одна из их примечательных черт: полудухи никогда ничего не уточняют и не прибавляют к своим ответам подробностей.

Если леиритамми о чем-то переспросить, он и не подумает переиначить сказанное, и не станет подбирать слова, чтобы выразиться точнее. Просто повторит ровно тоже самое.

Если же задать вопрос, на который, по своим каким-то соображениям, полудух решит не отвечать, то в ответ он и будет молчать как ни в чем не бывало. Словно это совершенно нормально: игнорировать без пояснений. И ни о какой вежливости и речи не идет. А станешь выяснять, почему он не дает ответа, леиритамми скажет что-то около: «Мне не нужно этого делать». На том и весь сказ.

Летописец в своем мировоззрении от прочих леиритамми ничем не отличался. И на вопрос, где собственно находится Оборотный рынок, никак не отреагировал.

На вопрос Рамзеса, волнующий многих уже давно, о том, куда подевались все премудрые леиритамми, зато ответил:

— Антиимпер перекрыл им вход.

— Антиимпер? — переспросил Марс. — Вход куда?

— Сюда через кратые ворота. Проходя через них, леиритамми становятся видимы для людей.

— Как он смог? — спросили близнецы, немало возмущенные.

— Среди сторонников Антиимпера есть талантливый сопатерик. Достаточно талантливый. А кратые ворота, к сожалению, легко поддаются воздействию, так как не имеют точки месторасположения и физических границ.

На последний вопрос — кем был амулири, напавший на Джефи, — Летописец сказал тоже без всяких юлений:

— Край Идалон.

Близнецы подумали, что плохо расслышали.

— Идалон? — переспросила Аликрисса, будто тоже не поняла.

Точно, она ведь тогда еще училась с ними в одной школе. Она знала Идалона. И как и Джефи, видела все, что с ним творилось.

А Край Идалон, выходит, стал амулири. Близнецам не понравилась эта новость. Они очень живо помнили до чего Лавд в состоянии отчуждения походил на ходячего мертвеца. Очень не хотелось думать, что до такого Идалона могли довести издевательства.

Аликрисса стояла, скрестив руки на груди, и очень сильно хмурилась. В голове ее, видно, вертелись похожие мысли. Лишь Марс с Рамзесом пребывали в недоумении.

По возвращении в Джурналид, им объяснили в чем дело.

— Понятно, — сказал Рамзес. — Не понятно только, зачем он на вас напал.

— Не знаю, — сказал Деминик.

У близнецов не было на этот счет никаких догадок.

— Для начала найдем тайный проход, — сказала Деминика. — Может, он выведет нас на Идалона.

Долго близнецы думали, как им разыскать Оборотный рынок. Там незаконно торгуют проклятыми предметами дарения. Где вообще может находиться такое место?

Да где угодно, наверное, в любой точке страны. И при этом оно, безусловно, будет спрятано. Не станут же заведующие этим рынком выставлять свою запрещенную деятельность на всеобщее обозрение.

Ночью близнецам приснился Аист. На утро они разлепили глаза с полным пониманием, что нашли решение проблемы.

Но на смену старой возникла новая, хоть и не большая — найти Вечного династера. Первой мыслью было сходить в перелесок-у-стены. Поговаривали, Аист очень любит там бывать.

Кусочку сказочного леса Райкраль ни погода, ни время года были, как всегда, нипочем. Ярко-зеленые древесные кроны пригибались под белыми шапками чуть не до самой земли. А по ней, что удивительно, ползали крупные кварцито-панцирные улитки. Туда-сюда, кось-накось. Располосовывали снег мерцающе-сизыми следами.

Аиста Джефи нашли. Сидящим под тем странным серебристым деревом, откинувшимся на его стол спиной, и с виду дремлющим. Он словно отсвечивал от сугробов. Бледной, без единой кровинки кожей, и одеждой: белой льняной рубашкой и белыми, с серыми потертостями на коленках, брюками. Рыжие волосы — единственное яркое пятно.

— Тантеним! — поздоровались близнецы, переступив улиточную полосу.

Аист открыл свои глаза цвета вечнозеленой листвы и чуть склонил голову на бок. Выглядел он и вправду сонным.

— Да?

Совсем не удивленно. Судя по всему, ему и в голову не пришло, что Джефи могли наткнуться на него случайно. Или намерение попросить было написано прямо на их лицах.

— Мы насчет Оборотного рынка, — сказал Деминик.

— Погоди, — остановил его Аист, вставая на ноги. — Не стоит говорить о таких вещах рядом с этим деревом.

— Почему?

— Оно вырабатывает сок более чистый, чем вода из горного источника, и в принципе чище всего, что вы можете себе представить. Нельзя осквернять его разговорами об оборотном дарении, и других мерзких вещах.

Не сказать, что близнецы понимали, как обыкновенные слова могут что-то там осквернить, но послушно отошли вместе с Аистом к ручью.

— Так что с ним, с Оборотным рынком?

— Нам нужно на него попасть, — просто от Деминика.

— И отыскать там второй проход в Джурналид, — добавил Деминик.

— Проведи нас туда пожалуйста.

— Никогда раньше обращаться с подобными просьбами ко мне вам не доводилось, и вы никогда не знали, что так можно. Но пришли ко мне сейчас за этим осознанно и целенаправленно. Почему?

Аист стоял на коленях. Сдарировав детальную модель трехмачтовика с золотыми атласными парусами, он спустил его на воду. Быстрое течение ручейка подхватило кораблик и понесло прочь. Задав вопрос, Аист поднял голову на близнецов.

— Мы видели тебя во сне. — Да, это звучало как абсолютно очевидный аргумент. В разговоре с Аистом и не такое обретало смысл.

— И я там...

— Вел нас на Оборотный рынок, — закончила Деминика.

Аист поднялся. Отряхнул штаны от снега. Завел волосы за уши. Снял с ушных раковин треугольные золотые зажимы. На их месте остались кровящие полосы. Очень серьезная защита от проклятий. Зачем защищать уши от проклятий?

— Вы долго искали путь на оборотный рынок, — произнес он, глядя на Джефи как-будто издалека. — Из Мира воспоминаний в вас просочилось понимание, что показать его могу я. Во сне подсознание выявило это понимание в доступном видимом образе. Так все было, — утвердил он.

— Просочилось? — переспросила Деминика, старательно обрабатывая информацию.

— Да. Залетел, случайно, как тополиный пух в окно, кусочек воспоминания, в котором я посещаю рынок. Ничего особенного. Это нормально, что такое случается. Чаще вы этого даже не замечаете. Настолько они незначительные, эти кусочки.

— Так вот как мы узнали твое имя, озарило Деминика. — Хотя никогда его не слышали.

— Скорей всего, — согласился Аист.

— Но пока все «кусочки», которые влетали, были связаны с тобой, — задумчиво проговорила Деминика, оглядывая Аиста с ног до головы.

— Это потому, что после вас и Сказочницы, я — ближе всего связанный с Миром воспоминаний даридмин, — незамедлительно отозвался Аист, сомкнув ладони, плашмя, палец к пальцу. — Меня ужалила вылезшая из него фитцекурида-невидимка, и это оставило на моей душе след. Очень и очень внушительный. Можно сказать, наверное, основополагающий для всей сущности. — Тут он развел ладони и обрисовал ими в воздухе круг, дуга к дуге.

— Погоди, ты сказал — Сказочница?

Аист кивнул. Три раза, в своей любимой манере.

— Она предпочитает Лестницу. Там много мест, где можно обосноваться и жить как ни в чем не бывало. Мир воспоминаний линейный во все стороны и крошистый, как мозаика. Там можно находиться, но не легко, поэтому недолго. Лестница ближе всего к нему, ближе, чем здешний. А значит, и Сказочница вместе с ним. Послания Сказочницы проступают из Мира воспоминаний, она оставляет их, когда захаживает туда, поэтому надписи нельзя вывести. Ну, еще и потому, что она этого не хочет.

— Сказочница — это что-то вроде фитцекуриды-невидимки? — осторожно, боясь сморозить глупость, спросила Деминика.

Аист усмехнулся:

— Да. Так же как я — что-то вроде Кипариса.

— А сейчас, давайте проведу вас куда хотели, — сказал он.

И близнецы пошли за Аистом. На выход из перелеска. Ноги Аиста, обутые в бледно-бледно желтые, как поверхность луны, кеды с измочаленными шнурками, не оставляли за собой следов.

Аист проваливался то по щиколотки в одних, то по колени — в других местах. Совсем как близнецы. Но вот он поднимает ногу, а под ней — ни отметины. Джефи не обращали внимания. Если пялиться, ломается восприятие, как во сне.

— А где находится Оборотный рынок? — спросила Деминика.

— В Джурналиде, — ответил Аист.

Деминик с Деминикой переглянулись.

— Как? Он же не законный. И при этом...

— Находится под носом у Дворца дарения? Да. И многие в курсе, я вам скажу.

— Знаешь, — через время заговорила Деминика. — Мы поняли почему мы с Марсом, Рамзесом и Аликриссой душевные близнецы.

— Мы сняли отпечатки наших душ и из них всех получился один большой узор, — объяснил Деминик.

— Ага, — произнес Аист, приглашая их продолжать.

Какой-то прохожий даридмин с тележкой, набитой бумажными свертками и примостившимся в углу большим мраморным макетом глазницы, покосился на их маленькую процессию. Аист, незаметно для него, смахнул с дороги камень, на который телеге суждено было наехать.

— Но мы все очень разные. Постоянно спорим. У всех всегда разное мнение.

— Приходится друг под друга подстраиваться.

— Так в этом и смысл, — сказал Аист. — Умник, Спортсмен, Психопатка, Принцесса и Преступник, они были чужими друг другу, пока не оказались в одно время и в одном месте... Кажется, так было... — с весельем в голосе протянул он.

Близнецы недоуменно замолчали. Кругом белела пустынная улица. Аист пояснил:

— Один из древних законов дарения. Именно столкновение противоположностей создает нечто новое.

— Новое? — озадачился Деминик. — Что это значит?

— Что-нибудь да значит, — пожал плечами Аист.

— Но почему нас называют «близнецами»? — недоумевала Деминика. — Разве это не означает, что мы все должны быть похожи. В этом ведь смысл этого слова.

— Ну, никто ведь не говорил, что название «душевные близнецы» корректно. Его придумали люди, далеко не сведущие в природе явления. Это простонародное название. Но другого нет.

Законы дарения... А те «черты истории», о которых Аист однажды говорил, тоже из них? Как их много, оказывается. И как мало кто о них знает.

Кстати...

— А если черты истории всегда повторяются, почему Антиимпер не как Великий Джурналид — на Третьей стороне, а на Оборотной?

— Они должны были повториться почти вровень, но надломились, — охотно стал объяснять Аист. — Антиимпер выбрал другую дорогу, и дальше все понеслось. У черт истории так себе устойчивость. Поэтому из-за этого искажения они скоренько раздвоились и приняли зеркальное положение, относительно старых. Знаете, как это? — спросил он. — Если встанете у зеркала, за стеклом все будет идентично, но противоположно. Правая рука будет левой. Великий Джурналид закрыл Хранилище, близнецы Джефи Ннэт открыли... Черты истории в чем-то точно следуют следуют себе, как верх с низом в зеркале не меняются, но во многом переворачиваются. И погрешности бывают. Как в кривых зеркалах.

Местность, куда их привел Аист, была Джефи не знакома. Здания здесь были редкие, огненные статуи тоже. Больше всего здесь было камней. Крупных и не очень валунов с белыми кляксами на верхушках.

— Странно, что тебя только сейчас стали называть искуснейшим даридмином, — завел Деминик тему, которая их с Деминикой тоже давно интересовала.

— Точно. Когда мы были на Галь-Гомоуд фис, то видели твою комнату достижений. Там столько табличек... Не пересчитать.

— Больше, чем у половины жителей вместе взятых.

— Вы были в моей комнате достижений? А разве она не заперта?

— Заперта? — удивился Деминик. — Нет.

— А должна? — спросила Деминика.

Аист задумался:

— Не знаю. В последний раз я был там лет сорок назад. Но в детстве я всегда ее запирал.

— Зачем это?

Аист остановился. Протянул:

— Действительно...

Постучал себе пальцем по подбородку.

— Стеснялся? — предположил он. — Вообще, я всегда был довольно скрытным. Думаю, поэтому. А зря. В юности очень полезно получать заслуженную похвалу. Это укрепляет дух.

— А сейчас уже не полезно? — спросила Деминика, мысленно напоминая себе, что Аист лет пятьдесят уже как не подросток. Ровесник Фикрета и Ариллы Януман. Подумать только...

— А сейчас я уже ничего не испытываю по поводу чужого одобрения. Меня другие вещи волнуют. Совсем, — произнес Аист, не то что бы с сожалением, но довольно безрадостно.

— А мне кажется, любому человеку должна нравиться похвала, — высказала Деминика.

Аист обернулся, бросил на Джефи странный взгляд из-под приподнятых бровей. Как преподаватель на контрольной, ожидающий, что вы сумеете вычленить подтекст из его туманной «не-подсказки».

— Я больше не человек, — сказал Аист. И пошел дальше.

Деминик прочистил горло:

— А кто?

— Хм. Названия нет. Но... — Снова хмыкнул. Пожал плечами. — Живое воспоминание. — Неопределенно взмахнул руками.

Аист остановился перед валуном высотой с человеческий рост, и в ширину не меньше. Поверазуменцией откатил в сторону. Под валуном ничего не оказалось. Аист опять его передвинул. Потом еще раз. Стало ясно, что он перемещает камень по невидимой дуге. Или, вернее, по кругу. Потому что еще спустя четыре подхода валун вернулся на прежнее место. А у его подножия беззвучно открылся большой квадратный люк. С него вниз вела каменная лестница, и через несколько метров упиралась в деревянную дверь.

Только Джефи с Аистом спустились под землю, крышка люка над их головами вернулась на место. Доступ к двери перекрывали черные ленты, натянутые от косяка к косяку. Аист снял с гвоздя на стене тупоклювые ножницы. Перерезал верхнюю ленту. Вторую. И так далее до конца, все шесть. Обрывки лент безвольно повисли по обе стороны двери.

Оборотный рынок занимал подземную пещеру, длинную, узкую и мрачную. С высокого потолка свисали, мокро поблескивая, сталактиты. За них цеплялись огненные статуи в виде летучих мышей. Вдоль каждой стены пещеры в ряд стояли прилавки. Покупатели сновали между ними, рассматривая товары и торгуясь вполголоса. По мнению Джефи, людей здесь было многовато для запрещенного рынка. И все выглядели подозрительными личностями. Один из них особенно выделялся. Очень крупный, с грязными серыми волосами и повязкой поперек лица. То, каким образом повязка к нему прилегала, не оставляла сомнений в том, что под ней отсутствовал нос.

— Это Грин У́льфур, — сказал Аист, догадавшись, к кому приковано внимание Джефи. — Он здесь всем заправляет.

Аист не спешил направляться к прилавкам, в гущу народа. Он стоял, уставишись в пол, то ли размышляя, то ли ожидая чего-то. Тем временем безносый заприметил их компанию и, оскалившись, иначе его улыбку не опишешь, двинулся в их сторону. Вразвалочку, как тяжеловесный медведь гризли.

— Аист, — хриплым, как застарелый мотор, голосом протянул Ульфур и, замахнувшись было приветственно хлопнуть Аиста по плечу, с чего-то передумал, и вместо этого ударил рукой о собственное бедро.

— Давно, ох и давно ты к нам не захаживал, — сказал он, укоризненно цокнув языком. — Но чем реже приходят гости, тем радостнее их приветствуют. — Ульфур хохотнул.

— Ты сам-то чего здесь целыми днями прохлаждаешься? — спросил Аист. Что выражение лица, что тон его были совершенно безмятежными. — На свет носу не кажешь.

Грин Ульфур от души расхохотался. Шутка про нос явно пришлась ему по вкусу.

— Контролирую, — пробасил он, отсмеявшись. — Непосредственно. Негоже хозяину от своего добра далеко держаться. Хотя, в следующем месяце намечаю поездку в Перу. Нанести кой-кому дружеский визит.

— Мило. Но ты бы лучше к Фику́ наведался. Его что-то в последнее время не в ту сторону клонит.

— Правда, чего ль? Фику? В таком случае, мы ему настучим. Настучим непременно. Никаких фанатов Красотули на моей территории! Это уж я по беспокоюсь.

Наконец Ульфур повернулся к близнецам.

— Так-с, а это у нас что такое?

Не расставаясь с волчьей улыбкой, он склонился над Джефи, острым взглядом расщепляя тех на мельчайшие составляющие и внимательно изучая. От Ульфура пахло железом, как от монет, которые долго сжимали в ладони. Близнецы невольно съежились. Вблизи Грин Ульфур выглядел еще страшнее.

— Сам видишь, — ответил Аист.

— Вижу, — согласился Ульфур. — Но не понимаю, с какого шиша я их здесь вижу?

— Им нужно кое-что найти.

Аист говорил как ни в чем не бывало. Словно это естественно и ничуть ни странно: помогать двум династëрам искать что-то на Оборотном рынке.

— А? — Ульфур распрямился.

Хрипло хохотнул.

— Им? — ткнул он пальцем в Джефи. — Здесь? — указал на рынок за своей спиной.

Аист кивнул. Ульфур поглядел на него с большой задумчивостью, а потом снова расплылся в улыбке.

— Ну раз такое дело, мой святой долг им помочь, верно получается?

Аист изогнул бровь, слегка склонив голову на бок:

— Святой?

Безносый снова расхохотался. Деминик поднял опасливый взгляд на сталактиты под потолком. Кажется, еще одного такого оглушительного приступа они не выдержат.

— Они — ТаинРабалеты, — сказал Аист. — Редкие и ценные личности. За каждым пальцем глаз да глаз. Хорошо?

Аист говорил спокойно, но прозвучало как настоящая угроза. Или предостережение. Не было похоже, чтобы безносый хоть сколько нибудь испугался, скорее даже наоборот, но, тем не менее, произнес:

— Да какие там пальчики! Рядом с драгоценными дитяточками никто даже не встанет. Я за ними лично прослежу. — Он хлопнул себя по груди и хохотнул. — Самому интересно на этих «личностей» поглядеть. — Он подмигнул близнецам.

И в этот момент они пожалели, что самонадеянно отправились покорять Оборотный рынок без друзей или иного сопровождения. О чем они вообще думали? Очевидно, что это место кишело мутными и опасными персонами. А самый главный из них только что поручился приглядывать за ними. Взять под защиту излишне самоуверенных детишек. Но велика ли цена обещания человека, заправляющего опасным, незаконным бизнесом? Лучше б сразу вышвырнул их отсюда, доходчиво объяснив, что им здесь не место.

Аист покинул пещеру. Грин Ульфур дал Джефи знак следовать за ним. Вопреки здравому смыслу, близнецы решили довести задуманное до конца. Они влились в рыночную суету. Ульфур то и дело заговаривал с покупателями, как со старыми знакомыми. Пенял за то или иное продавцам. Те в свою очередь так лебезили и расшаркивались, будто Ульфур со своим жизнерадостным оскалом придерживал у их глоток острие ножа.

Все товары на прилавках, — оборотные предметы дарения, — сплошь исцарапанные и расколканные. Даже не старые. Заинтересовавшись какой-то вещицей, Грин Ульфур, отказавшись от щедрой скидки, приобрел ее. И ни с того, ни с сего продемонстрировал блюдце в форме звезды Джефи.

Ульфур указал обломанным ногтем на тоненькие, но не мало заметные зигзаги, которые его покрывали.

— Увидите на чем-нибудь такие вот трещинки — руками не хватайте. Помереть можете ненароком. Или любое другое проклятие подхватить. Это вам не насморк. Трещинки эти обозначают, что перед вами ни что иное, как оборотный предмет, — заобъяснял Ульфур. — Они оттого возникают, трещины эти, что дарение в них вливается извне. Потому оборотное дарение так и зовется. Обычное, нормальное, изнутри исходит. Из человека. Другое, искаженное — снаружи берется. Из всяких источников. Проклятья, порча, все в этом духе — все это оборотное дарение. Но и исключения имеются. Вот обидите какого-нибудь типа, а он вас потом проклянет, то оборотным дарением это не будет. Потому что вы сами виноваты, и получили справедливо. Ага?

Близнецы не поняли, зачем Ульфуру понадобилось их просвещать, но к сведению приняли. Мало ли что.

Они не далеко продвинулись от начала рынка, когда Джефи запнулись: заметили девушку, склонившуюся над одним из прилавков.

— Ан-дои Фекил! — воскликнул Деминик в изумлении.

Мирта Фекил вздрогнула. Обернулась. Увидела близнецов, расширила подведенные красным глаза; следом — безносого владельца рынка, побледнела. До страшного. Так, что впору было бы ей схватиться за сердце и картинно хлопнуться в обморок. Тем не менее, Мирта вцепилась в край прилавка и выдавила отчаянную улыбку.

— День... — она прочистила горло. — Добрый день, то есть, дир Ульфур. А как вы... они... — ее голос дрогнул.

Мирта Фекил глубоко вздохнула, ничуть от этого не успокоившись, и сделала очередную попытку заговорить.

— Я хотела узнать...

— Я бы тоже хотел узнать, что здесь забыли солнечные близнецы, — сказал дир Ульфур и демонстративно развел руками. — Я их сюда не звал.

Мирта захлопала своими длинными, заостренными от туши ресницами. Отлепилась от прилавка.

— А... Ага.

Пока Ульфур снова отвлекся на кого-то, ан-дои Фекил отвела Джефи в сторонку.

— Что вы здесь делаете? — прошипела она, обволакивая близнецов острым запахом сушеной гвоздики. К лицу ее прилили обратно все краски.

— Ищем тайный проход в Джурналид.

— Тайный проход? — изумилась Мирта. Шепот ее стал на тон выше. — Но с чего вы... С чего вы взяли, что он здесь? Как вы вообще попали на Оборотный рынок? Как вы его нашли?

— Нам Аист показал.

— Аист?!

— Ну да. Мы его попросили.

— Попросили... — отрешенно повторила Мирта Фекил. Провела ладонью в кожаной перчатке по лицу.

Тут до Деминика вдруг дошло, кто именно расспрашивает их о том, что они забыли на Оборотном рынке, при этом находясь там же.

— А ты то что здесь делаешь, ан-дои Фекил?

— Я? — Мирта на мгновение растерялась.

Деминика тоже вскинула брови. А ведь и правда, что Мирта Фекил, душевная сестра двух Глав Дворца Дарения, делает на незаконном, полном проклятых товаров рынке? Заминка Мирты Фекил долго не длилась.

— Так у меня косвенный дар, —сказала она, словно удивляясь тому, что близнецы не в курсе. — Иммунитет к оборотному дарению. Я на них, — она кивнула в сторону выставленных товаров, — эксперименты провожу.

Мирта Фекил нервно пристукнула ногой по полу.

— Ой-ой-ой, а Неприсна что на это скажет, — запричитала она, возвращаясь к выходке близнецов. — Совсем одни, в таком месте...

— Ну чего же одни, — Ульфур обернулся на ее слова. — Они ведь со мной, — произнес он, плотоядно ухмыльнувшись. Или просто ухмыльнувшись, а у близнецов из-за нервов разыгралось воображение.

Мирта Фекил беспомощно приоткрыла рот. Казалось, она вот-вот воскликнет: «Да это еще хуже!» Ульфур, очевидно, все прекрасно это понимал и наслаждался ее потерянностью. Джефи окончательно расхотелось куда-либо идти. Оказаться бы сейчас где-нибудь в городе, на поверхности, подальше от этого подозрительного типа. И больше не влезать, вернее, одним не влезать во всякие опасные авантюры.

Мирта Фекил тряхнула волосами с проседью и уже через секунду взяла себя в руки:

— Вы не возражаете, если я пойду с вами? — поинтересовалась она.

— Какой вопрос! — отвечал Ульфур.

С Миртой Фекил рядом сразу стало легче. Она была в этом жутком месте как на суше в шторм, и когда шок с появления близнецов прошел, от нервозности ее тоже ничего не осталось.

— Так и что ж вы здесь все-таки ищете, а? — полюбопытствовал Грин Ульфур. — Говорите, может я подскажу. Не даром я здесь главный.

Джефи замялись, но промолчать не осмелились:

— В общем...

— Знаете...

— Говорят, тут тайный проход в Джурналид.

— Тайный проход в Джурналид? — изумленно переспросил Ульфур.

Кажется, он по настоящему удивился. Даже затормозил и оглянулся на близнецов, нахмурив кустистые брови.

— Вот о чем — о чем, а об этом слышу впервые. Это кто ж такое говорит, а?

Близнецы впали в ступор. Они не знали, что ответить. Даже примерно. Не придумали ни одного объяснения. Ульфур, однако, сам избавил их от надобности выдумывать:

— Уж не хитрюга Аист ли?

— Ну...

— Всю жизнь поражаюсь, как в его голове умещается все то, что умещается, — проговорил Ульфур, сложив объемистые руки на груди и качая головой. — Мозги у него от природы просто не человечески могучие какие-то. Вот как осознаешь это, и прям страшно становится.

«Вот ему? Страшно?!»

— Но это хорошо, что на свете такой, как он существует, — более чем серьезно продолжал Ульфур. — Можете мне поверить. Насколько мне вообще можно верить, — он усмехнулся. — Аист-то сумеет над бардаком в мире поработать. С этим только такое чудовище как он и справится.

«Чудовище». А характеристик в отношении Аиста все прибавляется и прибавляется...

— Ну, и где ж по его мнению этот проход находится?

— В самом конце, — ответила Деминика.

Ульфур неопределенно хмыкнул и зашагал дальше. У Мирты не сходило с лица странное выражение: «либо вы тут все с ума посходили, либо я». Близнецы замерзли. На рынке было сыро, а от того холоднее, чем снаружи.

— Ну, вот он, конец. — Ульфур развел руками, демонстрируя им темную покатую стену.

Деминик с Деминикой хотели было облегченно выдохнуть, но вышло, скорее, судорожно.

— Великолепно, — саркастически отметила Мирта Фекил, залихватски щелкнув пальцами. (Да-да, в перчатках). — Будем теперь пыжиться над выявлением этого прохода.

— Зачем же пыжиться, — хмыкнул Ульфур. — Я вам сейчас один фокус покажу.

Он приблизился к стене вплотную. И прикоснулся к ней кончиком пальца.

— По надеемся, что он здесь, внизу, — бодро проговорил Ульфур. — А не где-нибудь под потолком. Не люблю летать.

Что Ульфур делает, было не ясно от слова совсем. Однако, — не там, где он наставил палец, а чуть левее, —часть стены вдруг осыпалась. Вернее, развеялась. Деревянная дверь с латунным кольцом в центре выявилась наружу. Мирта Фекил издала непонятный звук. То ли фыркнула, то ли прочистила горло.

— Учитесь, дети, пользоваться несуществующим эркарием! — торжественно-наставительным тоном проговорил владелец рынка. — Это очень сложно, но очень полезно.

— Ага, спасибо за совет, — бесцветным голосом откликнулась Мирта Фекил.

Тетя Неприсна слушала с непроницаемым выражением. Вернее, с этаким нарочито-умиротворенным, как у вулкана, прикидывающегося обычной горой, пока не решит, стоит начинать извержение или пока рановато.

Когда близнецы окончили свой рассказ, перемежавшийся восклицаниями Мирты Фекил и парочкой их собственных оправданий, тетя еще какое-то время сохраняла молчание. Постукивала пальцами по столу, не сводя взгляда с племянников. Полукружья зрачков под полуприкрытыми веками, оттенок — сумеречное небо: размышляет о чем-то, прикидывает в уме, расставляет приоритеты.

Выносит приговор:

— В следующий раз на Оборотный рынок идем вместе.

Близнецы только рты разинули. Они готовились услышать нотации. Об их упертости, безответственности, излишних самоуверенности, своеволии и прочих схожих эпитетах, которыми высоконравственные взрослые потчевают нерадивых детишек.

Но Джефи о поступке своем нисколько не жалели (по крайней мере, с тех пор, как покинули мрачный, промозглый рынок). И тете доставало проницательности это понимать. И удерживаться от порыва настучать по их кудрявым головушкам.

Единственное, как близнецы подозревали, отныне их ждал гораздо более строгий надзор. Потому что, видит бог, оступаться лишний раз тетя Неприсна им не позволит. Вот уж нет.

Выговора Джефи избежать все равно не удалось. Едва дослушав, Марс, Рамзес и Аликрисса обрушились на них со всеми претензиями, какие могли предоставить. И заботливо запретили шататься впредь по таким небезопасными местам в одиночку. Джефи покивали с виноватыми моськами, которым даже Марс не поверил, а зря, потому что близнецы были готовы поклясться, что больше без этих троих никуда не полезут.

Пока они ожидали очередной «прогулки» на Оборотный рынок, по Джурналиду расходились радостные вести. Пропавшие возвратились. Один за другим, целые и невредимые, но обескураженные и ничего не помнящие. Или описывающие темноту, тишину и пустоту. То бишь тотальное отсутствие чего-либо, годного для запоминания.

Развернулось очередное расследование. И за отсутствием улик, зацепок и вообще сведений, продвигалось оно ужас как медленно. По поводу Антиимпера все давно были, так сказать, «на ногах» и уже выдохлись от бесплодных усилий.

Лавд загонял себя и отведенный под его руководство отряд несметников до полусмерти. Они работали. А действий народ требовал от Глав Дворца. Главы отделывались обтекаемыми фразами. «Все силы брошены на...». «Все надежды направлены на...». Тетя Неприсна только отбрехивалась от вопросов. Думали: в силу неопытности. Пять лет всего на посту. (Натрону его три года, правда, не мешали). На деле же: урабатывалась на пару с Лавдом. Вместе с несметниками, как в прежние времена. Ходила в тумане. Не видно куда, главное — не останавливаться. По титанической с виду сдержанности не скажешь, но заточила на Антиимпера такой зуб, что хватило бы еще с десяток таких, как он, насадить.

В этот раз на рынок они шли без Аиста. Тетя Неприсна привела с собой нескольких даридминов — служащих Дворца, в бело-красной форме. Джефи объяснили, как открыть люк, а затем дверь. Разрезав ленты, они вошли в пещеру. И Джефи встали как вкопанные. Рынка не было и в помине. Ни продавцов с их товарами, ни покупателей, ни даже самих прилавков. Голая пещера, только огненные летучие мыши по прежнему свисают с потолка, неровные пятна света лужами расползаются по полу.

Тетя Неприсна хмыкнула. «Внезапное» исчезновение, однако, никак не прокомментировала.

Дверь в дальней стене так и не вернула себе маскировочное покрытие. Без лишних слов, тетя Неприсна потянула за латунное кольцо. Дверь легко поддалась. За ней открылся вырубленный прямо в каменной породе коридор, через несколько метров круто заворачивающий влево, и от того непонятно куда ведущий.

— А теперь хорошенько оглядитесь вокруг, — попросила близнецов тетя Неприсна.

— Хочешь, чтобы мы проверили, есть ли рядом амулири? — догадалась Деминика.

Тетя Неприсна кивнула. Ни единой живой души, кроме нее, Джефи и нескольких рабочих, в пещере не было.

— Никого, — отрапортовал Деминик.

— Хорошо, — сказала тетя Неприсна.

Голоса их, должные гулко отдаваться по всей пещере, тонули в близости от тайного прохода. Коридор всасывал звук, как черная дыра или еще что-то в этом роде.

Весь этот каменный тоннель, на первый взгляд примитивный, был какой-то... неправильный. Перекошенный, расплывающийся перед глазами. И воздух внутри не мерцает, а зыблется, странно зернится, переливаясь чернильной маслянистостью. Как создавали этот проход? Вряд ли по правилам подвергменики. Скорее, по каким-то противоестественным.

Тетя Неприсна дала добро даридминам в форме. Они вошли в проход. Но уходить далеко не стали. Ни один из них даже за поворот не завернул. Вместо этого, рабочие принялись наносить большими кисточками на стены и пол форменные мазки. Вещество, которое они для этого использовали, не было краской. Сверкнув на мгновение, отметина испарялась, словно ее не было.

— Что они делают? — спросила Деминика.

— Устанавливают ловушку. Если амулири действительно нет нигде поблизости, и если некому будет ему о ней рассказать, то он обязательно попадется, стоит ему снова забраться в проход. Если же нет, мы просто отправим туда, в проход, несметников. Пусть выяснят, куда он в конце концов приведет.

В предпоследний день февраля наступила ранняя оттепель. Снег подтаял, покрылся ледяной коркой. На ветвях деревьев повисли гирлянды подмерзших капель. Но прудик пока не расковало. Задолго до того, как он застыл в начале зимы, цветистые камушки перестали носиться туда-сюда как угорелые и осели на дне. Наверно, это что-то вроде спячки.

Нападающий короткими рывками ветер щипал промозглыми лапами за щеки и нос. Облака сияли белизной, ослепительно, почти как само солнце. Хоть темные очки нацепляй.

Расстелив на земле толстый плед, Аликрисса с Паниорой включали по очереди самые любимые и лучшие по их мнению музыкальные треки. Обсуждали их и их исполнителей. Паниора воспевала оды группе «Сила сумерек». Драконы, костюмы, пауэр-металл...

Деминик с Деминикой обнаружили в корнях старого тиса большую полость. Под перебойный аккомпанемент хитов и классики, они выгребали из нее снег и землю в перемешку с гнилыми листьями. Хотели выяснить размер полости и примериться, на что ее можно использовать.

Руки в карманах, челка на глазах, но походка довольно бодрая, появился Артевис. Сел на большой, выступающий из земли корень, около Джефи. Сложил замком руки на коленях.

Близнецы приостановили работу. Артевис выглядел глубоко погруженным в себя, в какие-то свои измышления. Джефи ждали, пока он вернется в реальность. Даже не здоровались. Им почему-то очень не хотелось прерывать мыслительный процесс в его голове. Артевис всегда производил на них впечатление человека, думающего исключительно о сложных и труднодоступных для понимания вещах. Казалось, каждая его мысль имеет какое-то фундаментальное значение. Иногда он выражал их вслух. «Наверное, если бы существовала энциклопедия чувств, войн бы не было». «Люди должны быть не равны, а равноправны». Или, вот еще: «Я думаю, люди, поменявшиеся телами, непременно сошли бы с ума, а может и просто умерли, потому что души вплетены в каждую клеточку тела, и переноса из одного в другое не вынесли бы».

Чуть осоловелый, Артевис наконец вынырнул из мутных вод своих дум, и посмотрел на Джефи. И взгляд при этом был такой доверительный, словно он собрался исповедаться им в своей самой страшной тайне. Со стороны доносился голос Паниоры, рассказывающей, как песня «Предел мечтаний» отражает философию смерти и при чем здесь картины Неви́дима Ивселéна. Ответы Аликриссы едва слышно. Что-то о бессмысленности искать смысл и меломании.

— Помните зеркало? — негромко спросил Артевис.

— Конечно. — Близнецы подобрались и приготовились слушать.

— Я выяснил что оно такое. — Артевис стянул перчатки с рук, с силой потер глаза. Кончики пальцев его были красноватыми. — Это шестивéрная иллюзия. Она не как обычная. Обманывает не только зрение, но вообще все чувства: слух, обоняние, осязание... Да и мозг тоже. Совершенный обман.

— И как она создается? — спросил Деминик.

— Никак, — ответил Артевис. — То есть... В четырнадцатом веке Пéрсель Кóзни и Донтокóм Диабóл изобрели шестиверную иллюзию, но способ создания никуда не записывали и никому передавали, поэтому после их смерти шестиверных иллюзий никто не видел.

— Мы видели, — с сомнением произнесла Деминика.

— Да, и отсюда проблема. Подавляющее число исследователей истории называет информацию о Козни и Диаболе недостоверной. Просто легендой. И, больше того, подавляющее число ученых, ну, даконов в нетоестике, считает, что создание шестиверной иллюзии невозможно в принципе. В пособиях по нетоестике вообще отсутствуют о ней хоть какие-нибудь упоминания. Я и эти крохи едва-едва насобирал. И решил, что у меня все-таки поехала крыша или я просто-напросто ошибся. Но потом я воссоздал формулу шестиверной иллюзии сам и убедился, что зеркало в Дымном доме — это именно она.

Близнецы моргнули. Потом еще раз, и еще раз.

— Что ты сделал?

— Вычислил нужную формулу, — обстоятельно, с расстановкой повторил Артевис.

— Ты вычислил формулу, которую считали выдумкой восемь веков, потому что у ученых-нетоестиков не получалось этого сделать, и поэтому решил взять и сделать это самому? — Деминика словно сама не верила тому, что сейчас говорит.

— Ты откуда такой взялся? — Деминик критически оглядел Артевиса, будто тот сам мог оказаться ходячей иллюзией.

Столь бурная реакция окончательно вырвала Артевиса из дебрей сознания, в который он еще плутал. Щеки его вспыхнули. Неожиданно для него самого Артевис смутился:

— Ну а что? — Затем он не выдержал и неловко улыбнулся: — Я не знаю, что вам сказать по этому поводу.

— Он даже не понял, что сделал, — повернулся к Деминике Деминик и сокрушенно покачал головой.

Деминика закивала, жалея такого глупого Артевиса, до которого даже не доходило, какой он умный.

— Да понял я все. — Артевис поерзал, натянул рукава куртки пониже, до самых ногтей, тоже красноватых. — Но просто это не так трудно было, вот и я и...

— А-а, — протянула Деминика, возведя глаза к небу, с таким видом, будто получила очевиднейший ответ из возможных на сложнейшую загадку. Потом вернула глаза на место и вперила их в Артевиса. — Ну как скажешь.

Несчастный Артевис совсем запылал и, кажется, был готов уже куда-нибудь провалиться. Деминик с Деминикой очистили себя от налипшей грязи и расселись на заиндевевшем корне по обе стороны от него.

— Давайте я лучше вам саму шестиверную иллюзию покажу, — предложил Артевис, вытирая тыльной стороной ладони нос.

«Лучше, чем от смущения сгорать?» — хмыкнули про себя близнецы. Ну да, наверное, лучше. А то они сами сейчас могли только шокировано молчать.

— Ты можешь создать ее прямо здесь? — спросил Деминик.

Артевис кивнул:

— Не уверен только, что смогу объяснить, как это делается, вы ведь не изучали нетоестику и можете не понять...

— Ничего, просто показывай, — отмахнулась Деминика.

Нитей эркария не было видно от слова совсем. Тем не менее в руке Артевиса образовался небольшой кинжал с крупной резьбой на опаловой рукоятке. Деминик осторожно взял его, осмотрел. Попробовал на остроту; на кончике пальца выступила кровь. Передал Деминике. Она уравновесила кинжал на вытянутом пальце. Лезвие и рукоятка были идеально сбалансированы. Пощупала пласт лезвия. Холодный.

— Он очень, очень похож на реальный, — сказала Деминика.

— Да, похож, но на самом деле его нет.

— Но каким тогда образом... — Деминик поднял палец, чтобы выяснить, как иллюзия могла причинить вред реальной плоти, но застыл как вкопанный.

— И крови тоже нет, — сказал Артевис. — И не было.

Кожа на пальце была цела-целехонька.

Но Деминик даже помнил боль от укола.

— Твой мозг обманулся. Но так как ты знаешь, что кинжал — иллюзия, долго это не продлилось. Иллюзия, сама по себе, — только видимость. Все остальное, — Артевис коротко всплеснул руками, —неконтролируемый плод воображения.

— И вся Соседняя Дорога — это мир иллюзий? — выразил внезапную мысль Деминик. — Там тоже одна только видимость.

— Неа, — покачал головой Артевис. — Это только на словах так кажется. На самом деле, Соседняя Дорога — это тот же самый наш мир, только с другой точки зрения. А иллюзии, ну, это просто фантомы. Если, конечно, говорить не о шестиверных.

— Как все сложно устроено, — проговорила Деминика. Кинжал в ее ладони уже не имел ни веса, ни температуры. Цветная голограмма.

Аликрисса врубила ритмичную, гнусавенькую мелодию, местами высокопарно взымающую ввысь. «Мамина любимая» — говорит. Артевис прислушался.

— Я ее знаю, — сказал он. — Пытался один раз на флейте сыграть. Фигня получилась. Особенно вступление.

— На флейте? — переспросил Деминик. — Ты умеешь играть на флейте?

— Нуу... Самую простую, ерунду такую, знаете. «Тайную историю», там, «Скорпиона и кузнечика». «Две пары, один лишний» еще.

— Кстати, — вдруг встрепенулся Артевис, — я забыл сказать. Шестиверные иллюзии незаконны.

— А?

— «Воспрещается сотворять иллюзии с целью введения людей в заблуждение», —процитировал Артевис. — Они попадают под этот запрет.

— Значит, ты что, только что совершил преступление? — спросила Деминика, вздернув бровь.

Артевис улыбнулся:

— Но я же не вводил вас в заблуждение. Я предупредил, что это шестиверная иллюзия. — Он пожал плечами. — В любом случае, я оставлю формулу при себе. Пока уж точно. В такое время...

Слова о «неспокойных временах» сейчас у каждого второго были на языке.

— Хорошо, — сказал Деминик. — Мы тоже никому ничего не расскажем.

Артевис кивнул.

Через четыре дня, Джефи, прямо в школу, позвонила тетя Неприсна.

— Возвращайтесь в Джурналид, — сказала она. — Амулири попался.

Близнецы сорвались с места. Боялись, что всем придется их дожидаться. Дочавкали в промокших ботинках за рекордные двадцать две минуты. На рынок их теперь сопровождали два несметника. Один — длинноногий, длиннолицый, с очень высоким лбом, весь какой-то струной натянутый, негнущийся. Второй — крепко сбитый, с темной кожей, местами идущей белыми пятнами, с перстнями в форме пирамид на пальцах, надетыми рядами по размеру, от меньшего к большему.

Пещера по прежнему пустовала. Хладная сырость набивалась в легкие. И не скажешь, что здесь когда-то находилось что-то столь оживленное, как рынок.

— Надо ее замуровать, — сказала тетя Неприсна. — Эти, с позволения, торговцы уже новое местечко себе присмотрели. А полость под жилой улицей оставлять не слишком безопасно.

— А нельзя ее на что-то другое использовать? — спросил Деминик.

— Пещеру? Под темницу разве что. То-то радость будет у людей. Иметь клетку с преступниками прямо под ногами.

— Бункер, — со смешком предложил черно-белый несметник. — Для особо параноидальных личностей. Могу поименно назвать, кто обрадуется этой затее.

— Дéнька Тумáрева, например? — спросила тетя Неприсна. Сдарировав палку с крупным навершием, она то тут, то там отстукивала стены пещеры. — Не думаю, что стоит ей в подобном потакать.

— Ох, ну это да. У бедняжки в этом плане совсем уж все плохо. Так что ей, полагаю, уже не бункер, а целый необитаемый остров подавай. С железным забором по периметру.

Тетя Неприсна сняла с двери тайного прохода маскировку, которую самолично наложила. Несметники встали на изготовку по обе стороны от двери. Близнецы с тетей Неприсной — чуть поодаль, так, чтобы видеть, что происходит. Длиннолицый распахнул дверь.

Амулири стоял, как вкопанный, в середине прохода, низко опустив голову и с силой сжимая кулаки. Путы, которые его удерживали, были невидимы. Близнецы наконец сумели разглядеть того, кто на них напал, получше. Невысокий, хрупкой комплекции парень, особо не тянущий на свои шестнадцать.

— Видите его? — склонилась к близнецам тетя Неприсна.

— Ага, — ответила Деминика. Она рассказала, где амулири стоит и что делает.

Тут амулири поднял голову. Близнецы невольно дернулись. Все внутренности скрутило. Этот амулири в состоянии отчуждения выглядел намного, намного жутче ан-дои Лавда. Но Джефи узнали приметные, необычно яркие голубые глаза на его маскообразном лице. Без всяких сомнений, в проходе стоял их бывший однокашник Край Идалон.

Тетя Неприсна подала несметникам сигнал. У одного по лицу заструились эфемерные слезы. Джефи даже уловить не успели его движений. Искра за долю секунды очутилась почти у самого лица Идалона и вспыхнула. Джефи вздрогнули. Если Идалон и хотел защититься, то не смог, и, потеряв сознание, рухнул на каменный пол. Близнецами овладели противоречивые чувства. С одной стороны, такое обращение казалось безжалостным. Идалон ведь даже не был в состоянии сопротивляться. И вообще, смотрелся там, в глубине коридора, загнанным, как побитый щенок. Но потом Джефи вспомнили, как с ними обошелся сам Идалон, и задвинули непрошеное сострадание куда подальше.

— Это была воронья вспышка? — спросил Деминик, наблюдая, как несметники укладывают Идалона на носилки.

— Да, — сказала тетя Неприсна. — Стандартный способ обезвреживания.

Обезвреженного амулири понесли прочь из пещеры. Тетя Неприсна и близнецы проводили их взглядами.

— А мы его знаем, кстати, — без всякого выражения и как бы между делом заметила Деминика.

Брови тети Неприсны поползли вверх.

Следующим утром Джефи первым делом заскочили в Семейный дом. Они искали тетю Неприсну, а нашли ан-дои Януман.

— Где-то около схваченного амулири, — обозначила она местонахождение тети. — Его поместили в больничный домик на Нóрчи-фис.

В приемной было трое человек: помимо тети Неприсны и Аиста, еще одна незнакомая женщина, низкая, с плотной фигурой и пером, приколотым к волосам. Она что-то объясняла тете Неприсне, то и дело перекачиваясь с носка на пятку. Аист сидел на скамье. На первый взгляд, прислушиваясь к разговору, но на деле думающий о чем-то своем.

— Не успел очнуться, как тут же вошел в с.о. — говорила женщина с пером. — Никто даже среагировать не успел. Да и чтобы мы сделали?

— Ничего, — отозвалась тетя Неприсна. — Как-нибудь разберемся.

— Вот именно, — ворчливо сказала женщина с пером. — Разбираться с ним нам тут видите ли придется. Когда его уже сажать надо.

— Как сажать? — спросила тетя Неприсна устало. — Он еще не совершеннолетний.

— Ну и что? В таком возрасте мозги нужно иметь, чтобы сознавать недопустимость содеянного.

— В шестнадцать? — вдруг вмешался Аист, с выжидательным интересом уставившись на женщину. — Конечно, нет, — ответил он сам на свой вопрос. — И в двадцать, и даже в двадцать пять не все могут толком соображать. Участие в сомнительных мероприятиях, с сомнительными людьми... Плохо. Но картина довольно частая, если вы не замечали.

— Замечала, — нахохлилась женщина. — Я работаю с несовершеннолетними. Так мне их что, значит, теперь оправдывать?

— Оправдания только и существуют для того, чтобы применять их к юным, неоформившимся душам, — взмахнул рукой Аист. — Чтобы их находили разумные люди, наделенные состраданием, и могли направить, помочь, пока не поздно. И насчет совершеннолетия. — Он наставил палец на женщину с пером, не с укором, а как бы подчеркивая. — Вы же явно не знаете, почему даридмины отмечают его в двадцать четыре года. Это своеобразный порог. Самый-самый крайний предел, за которым оправдания, первопричины, ничего больше не работает. Никак. Остаются только человек и его поступки. А до того... Проявляем милосердие, не забываем о справедливости.

— Глупости, — отрезала женщина с пером.

— Вот один я чего стою, — продолжал Аист, будто не слыша ее. — Страшно вспоминать, что я творил в том возрасте.

— Например? — приподняла бровь тетя Неприсна.

— Например, — сказал Аист, — в четырнадцать я ввязался в смертоносную дуэль и чуть не убил человека.

Повисло молчание.

— Правда, это был Антиимпер, и, к тому же, он начал первым, но тем не менее. Так вышло, что в процессе сражения выяснилось, что я все таки немного искуснее и мне, можно сказать, снесло крышу. — Аист чиркнул взглядом по потолку, добавил: — Едва опомнился. Через пару секунд Антиимпер был бы уже мертв.

Стало будто еще тише. Аист откинулся назад. На лице его появился налет снисхождения.

— Не думали же вы, что я тут просто умничаю? — спросил он. — У меня раньше тоже моральные принципы были не на месте. И окружение было не самое благополучное. Я пошатывался на самом краю. Но до вас такие сведения не дошли. Вы молоды. При вас мой образ уже мифологизировался. От мальчика-меня ничего не осталось. Хотя, навряд ли только в памяти у людей. Себя, как в свои настоящие шестнадцать, я тоже не ощущаю. Изменился, хотя, вроде не должен был, — отметил он почти удивленно.

— Выплакавший все слезы? — спросила тетя Неприсна, вроде бы совсем не к месту, но...

Говорилось в сказках, легендах, не редко, о таком герое, которому надлежало пройти количество испытаний, всегда разное, но очень тяжких, и познать некую степень боли, чтобы очиститься и стать непобедимым. Человек, выплакавший все слезы...

— Представьте себе, да, — сказал Аист, приподняв тонкие, резко очерченные, как и весь он сам, брови, опять будто не веря собственным словам.

— Ясно. — Тетя Неприсна прикрыла глаза, погасив лучи проникновенности, которыми сканировала Аиста. Мотнула головой. — Как бы там ни было, сейчас нам нужно допросить Идалона.

— И как вы намерены это проделать? — спросила женщина с пером.

— Джефи могли бы, — незамедлительно предложил Аист. — Их возможности вполне располагают.

— Что вы! — воскликнула женщина. — Подпускать детей к преступнику!

— По сути, он и сам еще ребенок, —напомнил Аист.

— Но от этого он не делается безобиднее, — гнула свое женщина с пером.

— Обычный ведомый ребенок, — медленно, будто сам себе проговорил Аист. — Опасный ребенок.

Потом снова опомнился и обратился к присутствующим:

— Он не станет ничего делать без приказа. — Не убеждал. Утверждал, что так и есть.

— Да и на каких основаниях они будут проводить допрос? — сказала женщина с пером. — У них нет полномочий.

— Как нет? — удивился Аист. — Они же Хранители династии.

— Погодите...

— Боюсь, у нас нет выбора, — твердо произнесла тетя Неприсна. Однако было видно, что ей не очень нравится, что она говорит. Она потерла глаза и ущипнула переносицу. — Идалон может бесконечно долго находиться в таком состоянии.

Основной задачей было выяснить, кто послал и зачем. Близнецы вошли в палату, прикрыли за собой дверь, и остались стоять возле, потому что не очень представляли, что делать дальше. Врачей здесь не было. Пахло свежестью, скрипящей чистотой и, частично, мимолетно, едва заметно, медом. Край Идалон сидел на дальней койке, очень прямо, спустив ноги на пол и вцепившись руками в края матраса. Слегка повернув голову, он глядел в окно, но стоило войти в палату, как немедленно повернулся в их сторону. Идалон в самом деле находился в состоянии отчуждения.

У Джефи мороз прошелся по коже. Очень цепкий и колючий. Хотелось поежиться, но они сдержались. К этому зрелищу надо привыкать. Но ни один из близнецов не подал виду, что он хоть сколько-нибудь их смущает. Какое-то время ничего не происходило. Потом Идалон заговорил. Близнецы вздрогнули от неожиданности.

— Я помню вас, — сказал Идалон.

Бесцветным, бессодержательным, совершенно никаким тоном. Хотя сам голос звучал вполне нормально.

— Конечно помнишь, — проговорила Деминика после секундной заминки. — Ты ведь напал на нас на после праздника и подсунул яд тонколитки.

— Нет, — возразил Идалон. (Ой, говорит, а по ощущениям — все равно что воздух из пространства вытягивает. Каждым словом!) — Со школы. Вы выступали на весеннем мероприятии, в тот день, когда загорелась аппаратура.

Близнецы мельком переглянулись. Они явились допрашивать Идалона. Но разговор с самого начала завернул не туда. Теперь они и вовсе не знали, как подступиться.

— Ага, — сказал Деминик. — А через три года ты пропал без вести и присоединился к Антиимперу, чтобы пытать и убивать.

Вот это вот, про Антиимпера, было лишь теорией, которую им предложили вкинуть в процессе.

— Я не занимался ничем подобным, — ровно проговорил Идалон. На его мертвенном лице не дрогнул ни один мускул.

Деминика хмыкнула, надеясь, что осуждающе, может даже с презрением.

— Но ты в любом случае на Оборотной стороне, — бросила она.

Идалон не стал отрицать. Вместо этого спросил:

— Что вы здесь делаете? — И слегка совсем, на пол градуса, подался вперед.

Ну вот опять. Это они должны задавать вопросы. Но Идалон в который раз брал на себя инициативу. Это здорово сбивало Джефи с толку.

— Нас отправили тебя допрашивать, — раздраженно ответил Деминик.

— Мог бы и сам догадаться, — сказала Деминика, и села на койку, ту, что ближе к двери, по турецки сложив ноги.

Деминик уселся рядом с ней. Теперь они с Идалоном были друг напротив друга, разделенные одной кроватью.

Когда входили в палату, близнецы собирались вести себя сурово и твердо, как, в их понимании, и надо вести себя на допросе. Но образ мальчика, над которым жестоко измывались на глазах у всей школы, никак не желал идти из головы. Застарелая, но тревожная картина. Как первый и, будто назло, на редкость мерзостный фильм ужасов, посмотренный в детстве. Сюжет помнится смутно, а вот муторные ощущение нет-нет, да всплывают. Джефи так воспринимали все неприятные воспоминания. Свои, и чужие.

Конечно, сейчас перед ними, преступник, к тому же смахивающий на ходячий труп. (У Джефи никак не получалось не обращать на это внимания). Однако мелкая недоброжелательность — все, что они могли из себя выдавить.

— Ты будешь отвечать на вопросы или не будешь? — прямо спросил Деминик.

— А это что, смягчит наказание? — поинтересовался Идалон.

И на этом вопросе у него что-то надломилось. Наружу, как робкие усики из глубин улиточной раковины, просочились смесь страха, недоверия и чего-то, похожего на вызов. Близнецы настолько удивились, что не сразу нашлись с ответом. Идалон тут что, взаправду сидит и боится грядущего наказания? А на первый взгляд и не скажешь...

— Эм, — неуверенно протянул Деминик. — Наверное, должно.

— Думаю, — сказала Деминика, потому что про такие вещи как сотрудничество со следствием, чистосердечное признание, и так далее, близнецы слышали, — если мы им расскажем, что ты сам во всем признался...

— Добровольно, — значительно поднял вверх указательный палец Деминик.

— Тогда да, так и будет, — сказала Деминика.

— По крайней мере, мы можем их попросить, — задумчиво проговорил Деминик.

Настала очередь Идалона удивляться. Маска равнодушия на мгновение треснула, и брови его взметнулись вверх. Близнецы поняли, что снова забылись. Но, с другой стороны, это могло быть и к лучшему.

— Вы ведете себя странно, — произнес Идалон. Недоверчивость проступала все сильней.

Что ж, теперь хоть разговаривает по-человечески. Близнецам прям полегчало.

— Для людей, на которых я недавно напал, — добавил Идалон, окинув их взглядом.

С этим было не поспорить... Но не признаваться же Идалону, что они просто-напросто в растерянности.

— Так мы уже квиты, — ляпнул в конце концов Деминик.

— Квиты? — не понял Идалон.

А вот и недоумение проклюнулось...

— Да, — уверенно кивнула Деминика. — Мы ведь помогли тебя поймать.

— Да и нападение твое результатов никаких не принесло, — на волне продолжил Деминик. — Мы так и не лишились сил дарения.

— Вот злится нам и не на что, считай, — на манер Аиста развела руки Деминика.

— Но яд был не для этого, — вдруг выдал Идалон.

Близнецы опешили:

— В каком смысле: не для этого?

Идалон колебался. Решал. Как-никак, он собирался выдать важную информацию. А, зная репутацию Антиимпера, не трудно догадаться, что за такое ждет. Насколько страшны последствия предательства? Близнецы не знали. Но подозревали, что это будет нечто похуже заключения в тюрьму. Или на что там Идалона обрекут по закону. Возмездие Оборотной стороны...

Может ну его, этот допрос?

Джефи не заметили: к коже Идалона начали возвращаться краски, а с глаз — спадать пелена, которая делала стылым его взгляд. Из состояния отчуждения он выходил медленнее, чем Лавд. Сходили тени, делавшие черты Идалона острее, в особенности скулы. Щеки более не казались такими впалыми. Хотя лицо и без того осунувшееся, с нависающими на него прядями блеклого, мышиного цвета. Внешность в целом невзрачная, если б не те же глаза. Похожие на две большие льдинки. Глядели они не шибко доброжелательно. Но все лучше прошлого, безжизненного выражения.

Идалон ждал. Напряженно. Деминик с Деминикой не шевелились. Затаили дыхание, словно не желая спугнуть севшую на подоконник редкую птицу. Не помчались немедля сообщить всем за дверями палаты, что амулири вернулся в нормальное состояние. Что теперь его могут допрашивать специальные работники, по официальному протоколу...

Идалон заметно расслабился.

Сомнения его, однако, никуда не испарились. Поджав пересохшие губы, он отвернулся к окну. Все три выходили из палаты на заснеженный пустырь: две черные ветки торчали над землей; девственно чистое полотно снега разбивали узоры воробьиных лапок; подальше, у самой стены перилось розовое облачко неизвестного происхождения.

Минуты шли, близнецы наблюдали за Идалоном; редкие крупинки мокрого снега били по стеклам. Идалон потер глаз внутренней стороной запястья. И, не отрываясь от лицезрения пустыря, заговорил:

— Существует техника приготовления яда тонколитки, благодаря которой он приобретает совсем другие свойства.

Джефи обратились в слух. Идалон сел прямее.

— Тогда его используют для ритуала Мертвой воли.

— Он уже пытался провести этот ритуал, — сказал Деминик, хмурясь. — Ничего не вышло.

— Но это все еще в его планах, — отрезал Идалон. — Яроликий Антиимпер не намерен отступать. Он будет пытаться снова и снова, пока не добьется своего, — чуть разгоряченно закончил он.

— Все еще хочет заполучить наш светильандем значит, да? — зло прищурилась Деминика.

— Почему бы вам не пойти на это добровольно? — резко спросил Идалон.

— Что?! — Близнецы аж вытянулись в струнку. — Добровольно?!

— От вас нужен только светильандем. С вашей помощью Антиимпер возвратит многое из утерянных знаний.

Деминик скептически хмыкнул.

— Спасибо, — ровно отозвалась Деминика. — Как-нибудь сами справимся.

Идалон фыркнул.

— Это глупо. Вы потратите уйму времени, и все равно не сможете добиться тех результатов, которых мог бы добиться он.

Джефи это задело. На улице поднялся ветер. Закружил в хороводе льдистые снежинки, пошатнул оконную раму, ворвался сквозь щели и обдал последним в году морозом.

— Глупо, что мы не хотим помогать этому жадному до власти уроду? — возмутился Деминик.

— Антиимпер — величайший даридмин нашего времени, — после короткого молчания проговорил Идалон. — Вы сами видели его могущество.

— И что могущественного он сделал? Затопил город? Перебил всех птиц?

— Можешь поверить, со стороны это выглядело не очень впечатляюще, — заверила Деминика. — Скорее тупо и мерзко. Жалкая попытка людей запугать.

— Ты называешь его величайшим даридмином, — не унимался Деминик. — Но в итоге он не смог победить Аиста.

— Аист превосходит Антиимпера, это уже всем известно, — твердо произнесла Деминика.

Дальше Идалон умолк, и по лицу его трудно было что-нибудь прочитать. Он всверливался взглядом в пол, застыв без движения, порастеряв весь свой пыл, и тоже близнецы успокоились.

— Интересно, — сказала Деминика, вроде бы риторически, — как твой грозный дал тебе стать приспешником Антиимпера.

— Наша тетя бы нас скорее где-нибудь заперла, чем позволила такое, — сказал Деминик.

— Или ты не только со школы, но и от своего грозного сбежал?

Идалон усмехнулся, с пренебрежением и, (хоть и пытался этого не показать), с горечью:

— От него далеко бежать не нужно. Плевать Мантикор хотел, где я и чем занимаюсь. Умер бы, он бы и то не заметил.

— Подожди, — вытаращился Деминик. — Аннозо Мантикор? Этот...

— Никчемный человечишка? — закончил за него Идалон, презрительно сузив глаза.

Деминика с Демиником обменялись взглядами. Вполне подходящее описание для такого, как дир Мантикор. Тут и возразить нечего.

— Не повезло тебе, — искренне посочувствала Деминика.

Идалон опять ничего не ответил. Забравшись на кровать с ногами, он подтянул колени к груди и обхватил их руками. Выглядел он устало. Вымотанно. Безнадежно.

Наступило молчание. Дремотное, оцепенелое. Только неугомонный ветер завывал, да стекла дребезжали. От лимонного цвета простыней во рту оседала горчащая кислота. А от их накрахмаленной выстиранности в голове ширилась пустота, как в сверкающей белым песком пустыне. Все в палате было старо и потрепано, но начищено до блеска. Ни одно в мире место не может навеять такое всепоглощающее уныние. Своей многолетней безликостью. При всем бесчисленном количестве пациентов, отлежавших бока на этих койках и покинувших эти стены, не желая больше вспоминать о своем здесь пребывании. Больничные домики. Никогда близнецы не смогут находиться хотя бы в одном из них, не проваливаясь в вязкий, глухой депрессняк. Впредь им надо осторожничать, чтобы попадать не пришлось.

Трудно сказать, как долго они просидели так: Деминик с Деминикой, скрестив под собой ноги, не зная куда деть руки, и Идалон, уткнувшись подбородком в колени, глядя в одну точку. Каждый на своем бронзовоногом, пружиноматрасном, желтопростынном островке. Пол — это лава. Или море. В нем можно утонуть. Земля — это шар. Она всех объединяет. Встаньте твердо, встаньте ногами, протяните руки. И пусть только смерть разлучит вас. Робких людишек, живущих на планете, мечтающих о небе, друг друга не любящих. Друг друга не понимающих. Мир трещит по швам, все режутся об осколки...

Из прострации их вывел требовательный стук в дверь. Идалон вздрогнул и, спустив ноги с кровати, в мгновение ока вернулся в с.о. Дверная ручка повернулась и внутрь заглянула женщина с пером. Идалон устремил на нее пустой взгляд, но она, разумеется, не могла ничего увидеть.

— Может хватит? — поинтересовалась женщина с пером у Джефи. — Давно пора заканчивать. Мы там уже беспокоимся.

Близнецы взглянули на Идалона. Амулири сидел в первоначальной своей позе, повернувшись к окну.

— Мы все, — сказали близнецы и вышли вслед за женщиной в приемную.

Близнецы не передали в точности весь разговор. Лишь самые важные факты: о принадлежности Идалона к Оборотной стороне, ином свойстве яда тонколитки и прочем.

— И что с ним будет? — спросила Деминика. — После того, как он ответил на все вопросы.

— Вердикт вынесут после официального слушания, — сказала тетя Неприсна. — Но почти уверена, ему приурочат воспитательные беседы. Предварительно заключив под стражу. Но не в настоящей тюрьме. В специально отведенном здании, где-то на полгода.

— Разве он успеет за это время исправиться? — спросил Деминик.

— Исправиться? — спросил Аист. Он держал головоломку — шестеренку с головоломным количеством мелких деталей. Он разбирал ее одной рукой. — Вы думаете, Край Идалон может исправиться?

— Мы? Мы понятия не имеем...

— А если честно? — Аист подался вперед, всем видом показывая, как важно для него это узнать.

Джефи, показалось, поняли, чего требует Аист. Не высказать ожидаемое, неуверенное «бе-ме», после которого от них отвяжутся. А то, что близнецы думают-чувствуют, то самое необъяснимое, услышав которое люди точно спросят: «А почему вы, интересно, так решили? Откуда, любопытно знать, взялась такая убежденность?»

— Да. Мы думаем, что да.

Женщина с пером издала странный звук.

— А если я спрошу то же самое об Агоните? — не успокаивался Аист. Головоломка щелкала у него между пальцев.

Об Агоните... Близнецы припомнили, какое впечатление он производил на них, и невольно поморщились. Ответили, не колеблясь:

— Нет. Вряд ли.

— Об Агастрофе Змиаз?

— Змиаз... — С ней Джефи было труднее определиться.

— Ну, она не такая, как Агонит, — попробовал Деминик.

— Она смогла бы, но... — Деминика мучительно пыталась сформулировать мысль. — Но не захотела бы.

Препротивное чувство: они несут полнейший бред. Тычут пальцами в небо, говорят что в голову взбредет, выдают желаемое за действительное. Хуже того, силятся выглядеть умными и в чем-то там разбирающимися. Однако. Однако! Ни малейший сомнений у Джефи не было. Они говорили правду, как их и просили. Больше ничего.

— Вы отличаетесь редкой патологией, — сказал Аист. — Души ваши выходят за природные границы. Растекаются за вас самих. И обхватывают всех людей рядом. После нападения Антиимпера для них это стало даже проще.

— Это плохо?

Слово «патология» перепугало близнецов не на шутку. Аист отрицательно помахал рукой.

— Это как... Возьмем гетерохромию, — предложил он. — С одной стороны, отклонение от нормы. С другой... Так необычно, что красиво. Зависит от воображения.

— А насчет полугода, и достаточно ли их будет, — вернулся Аист к вопросу об Идалоне. — Дело не в сроке. Один день или десять лет. Дело только в нем самом. Но главное, чтоб за ним начали, наконец, присматривать.

— Присматривать? — переспросила Деминика.

— Конечно. — Аист вздохнул. Глаза просвечивают, как два бутылочных стеклышка. — Зачастую, именно беспечность взрослых позволяет детям свернуть «не туда». Это те же взрослые, которые после, когда ребенок оступился, разводят руками и вопрошают: «Ну как же так вышло?». Но кто, кроме них мог вовремя заметить и пресечь склонности на корню? Не тайна, что те всегда на виду. Но люди нерадивы. Чрезвычайно невнимательны. Считают, все происходит само собой. Раз — и преступник. В этом их огромная ошибка. — К концу монолога Аист скатился к какой-то механичности в голосе, как если бы он привык повторять такое раз за разом.

— Но не могут же взрослые за всем проследить! — запротестовала женщина с пером.

— Могут, — не терпящим возражения тоном отрезала тетя Неприсна.

— Мне кажется, ваша беседа с Идалоном оставила его в некотором смятении.

Тетя Неприсна и женщина с пером ушли. Близнецы с Аистом стояли на крыльце больничного домика.

— А ты все слышал? — удивилась Деминика.

— Все, до последнего слова, — подтвердил Аист.

Но палаты в больничных домах звуконепроницаемы. Как так Аисту удалось расслышать разговор? Тут Деминику поразила внезапная догадка:

— У тебя сверхъестественный слух?

— Это мой косвенный дар, — кивнул Аист. Глаза его довольно блеснули.

Дарический слух! Это как нельзя лучше объясняло тот факт, что Аист в курсе почти всего, что творится в Джурналиде.

— Но ведь подслушивать нехорошо, — выразительно вскинул брови Деминик.

— Я присматривал за вами.

— Точнее, прислушивал, — ехидно подправил Деминик.

Аист призрачно улыбнулся. Затем снова посерьезнел.

— Правильно, что вы не ходили вокруг да около, — сказал он. — Высказались об Антиимпере и Оборотной стороне. Он давно в этом нуждался: в голой истине. Услышать ее от кого-то вроде вас. Того, кто младше. Не читающих нотации; просто понимающих то, что Идалон предпочитал не замечать, по причине собственной слабости.

— Слабости?

— Но он же не виноват в том, что стал амулири!

— Я говорю не об этом, — пояснил Аист, мельком взглянул на наручные часы, которые носил не на запястье, а в кармане. — Совсем не об этом. Амулири — не про слабость. Тот, кто по-настоящему сломался, амулири не становится. Состояние отчуждения — это иммунитет, который вырабатывается в ответ на особо сильный удар. Напоровшись на несгибаемый внутренний стержень, душевная травма вызывает такую защитную реакцию.

Но это относится к умению противостоять жизненным трудностям. А под «слабостью» Идалона я имел ввиду один простой факт. Все поступки, которые считаются более-менее правильными, требуют титанических усилий, значит, совершаются сильными людьми. В противовес, не правильные — слабыми. Это логично. Хоть и не догма.

По обретенной привычке, близнецы крепко задумались на словами Аиста. По ним выходило, что люди делятся не на хороших и плохих, хотя он об этом и не говорил, а на сильных и слабых.

— Если, когда ты по возрасту был династëром, творил не самые хорошие вещи, — начала Деминика, — а теперь сражаешься за Третью сторону, это означает, что раньше ты был слабым, а потом стал сильнее?

— По всей видимости, — ответил Аист, легонько пожав костлявыми плечами. — Не мне о себе судить, верно?

— Выходит, у Идалона тоже может это получиться? — уточнила Деминика.

— И чем раньше он возьмется за ум, тем лучше. С каждым прожитым годом убеждения, принципы и моральные устои, верные или нет, укореняются в человеке все больше. Тоже не правило, но исключений мало. Поправить закостенелую старую душу стократ тяжелее, чем молодую и податливую.

— А можно вопрос? — спросила Деминика. Он давно мучил близнецов.

— Да, конечно.

— Почему ты сказал, что казнишь Антиимпера через два года? Почему не прямо сейчас? Или почему не тогда, там, на Дублозани-фис?

Кончики пальцев и носа мерзли, но близнецы не замечали.

— Девять лет я составлял план, на воплощение которого в жизнь должно уйти тридцать три года. Осталось два, чтобы свести все концы с концами и разделаться с Правой и Оборотной сторонами раз и на всегда. — Такой был ответ.

— И еще один, — сказал Деминик.

— Да? — Аист вытянул за шнурок из-под свитера свой кулон-черепаху.

— Почему, чтобы убить нашу волю, Антиимпер искал именно ненависть? Почему обязательно ее?

— Потому что для ритуала Мертвой воли используют самые слабые места. А ничего не делает человека слабее, чем ненависть. Даже страх. — Аист склонился поближе к Джефи. — Это я вам говорю как тот, кто в крайней степени испытал и то, и другое. Ненависть — это дыра в душе. — Он отодвинул черепашку, которая написала у него около сердца, и постучал ногтем себе по груди. — Мерзкая червоточина. Губительная брешь. Никому бы не пожелал узреть ее вид. Скажу честно, это в десятки, в сотни раз хуже, чем скрытое обличье амулири. От всего сердца надеюсь, что вас это порча никогда не затронет.

Уже уходя, Джефи краем глаза заметили, как Аист бесшумно проскальзывает в больничную в палату. Похоже, Идалона ожидает еще одна животрепещущая беседа.

— А за что?

— Да ни за что.

— Как так?

— Ну, без причины, — развел руками Деминик. — Точнее, потому что они гады. Вот поэтому.

— Не может так быть, — упорствовал Рамзес. — Он им что-нибудь сделал. Иначе зачем? Причина быть должна!

— Однокласснику Марса она не нужна была, чтоб его дразнить.

Рамзес и Джефи гостили в домике бабушки Балии. Грызли песочные коржики и обсуждали Идалона. Рамзес никак не верил в то, что ни одной весомой причины, по которой с ним происходило то, что происходило, не существовало. Ничего, кроме очевидного — Край Идалон был чересчур тихим, замкнутым и необщительным. Правда, чем это не угодило его обидчикам, Джефи, хоть убей, понять не могли.

— Общество не жалует таких, как Идалон, потому что они выглядят скрытными, — произнесла бабушка Балия.

Со старческой размеренностью она вбивала в стену у двери гвоздь. Чтобы повесить морской пейзаж. В пределах маленькой рамки плещется (в буквальном смысле) лазурная водица (самая настоящая); лента золотого песка шершавится и поблескивает, отражая размытый диск солнца, нарисованный полупрозрачной, светящейся краской. Пляж Нойс Тáллас Фор Ти́фли. Интересный факт: неподалеку от него родилась и жила Луноглазая Влесуона.

— Потому что их трудно понять. А люди, большинство, — подавляющее большинство! — ох как не любят чего-то не понимать. Школьные занятия можно взять как пример. Наглядный для вас сейчас. Угу? — Гвоздь принял лучшую позицию. Можно вешать картину. — Так, многие школьники, если им не под силу разобраться в предмете, скорей всего его невзлюбят. — Картина, рассветно сияя, повисла на гвозде. — Такие вот дела, мои золотые.

Близнецы выразительно поглядели на Рамзеса. Вот видишь, дескать, все из-за людских тупости и ограниченности, а не по каким-то там особым причинам.

— Так, чудесный народец, дальше я справлюсь сама, — сказала бабушка Балия, обращаясь к шныряющим по дому пыльникам. Она использовала их заместо пылесоса.

Конечно, пыльники весьма неуклюжи и устроили в доме небольшой разгром. Но пыль вымели подчистую. Даже из щелей между половиц все выскребли. Подцепили все оттуда коготками. Бабушка Балия собрала пыльников в одну мохнатую тучу и осторожно переправила наружу через окно.

— Все-таки, — сказала бабушка Балия, — одна из главнейший проблем человечества в том, что люди не могут примириться с тем, что все они разные.

Примириться... Джефи вовсе не считали, что мириться нужно со всеми на свете. Можно принять, что у змеи ядовитые клыки, а можно... Кстати, о змеях...

— Бабушка Балия, — обратилась к ней Деминика. — А когда нам расскажут, почему все-таки на нас напал гифгитовый серпокрыл?

— Ах да, — засуетилась бабушка Балия, с дробным звоном засыпая в вазочку миндалины в медовой карамели. — Сейчас и смысла нет скрывать. Чего уж там... Но в тот момент мы просто боялись вызвать лишние волнения. — Она вздохнула. —Понимаете? Гифгитовый серпокрыл, — повторила она. — Что ж, и в тот раз дело было в Крае Идалоне. Или любом другом амулири. Так тоже могло быть. Никто бы не исключил, что тогда на вас впервые попробовали напасть и применить яд тонколитки. Подловили момент. Вы — одни, свидетелей кругом — ни души.

— Не понял, — помотал головой Деминик. — А змеюга причем?

— Все ведь случилось рядом со стеной? — уточнила бабушка Балия. — Так вот. Гифгитовые серпокрылы очень, очень чувствительны к проявлениям дарения. Любым. А амулири, входя в с.о., так его искажают, словно наизнанку выворачивают. С точки зрения природы это не естественно, и поэтому сильно серпокрылов раздражает. По этой причине амулири запрещено применять свои «способности» по близости от городской стены.

Да уж, новостей — только переваривай.

Комиксы о неком несметнике Джéие Небесном имели среди династеров большую популярность. Небесный этот, разумеется, был еще более особенным, чем все другие даридмины, обладал сразу несколькими косвенными способностями и, еще, конечно, был храбрым, умным, и вообще героем каких поискать. Джефи он особо не впечатлял. Да и слово «комикс» ассоциировалось с америкой восьмидесятых годов и прочим «ретро». Но Марс был фанатом. И вот, два часа как вышел новый выпуск, проглоченный Марсом со скоростью света, по сему Джефи, Рамзес и Аликрисса имели теперь счастье выслушивать все сбивчивые, восторженные комментарии, коими фанат сыпал по дороге. Внимала по-настоящему только Аликрисса, которой, с любовью к мангам и прочими ее азиатским сородичами, тема комиксов была чуть поближе. Рамзес открыто презирал подобные «легкомысленные» увлечения, но после пары зрительных пинков от Джефи и не подумал высказывать это вслух.

На половине слова Марс вдруг запнулся, качнулся вперед и выронил свою таблетницу с витаминами. Какой-то толстый металлический жгут обвил его правую ногу и не давал сдвинуться с места.

— Змеиный капкан, — констатировал Рамзес.

Змеиный капкан — одна из форм эркария. Внешне напоминает свернувшуюся в клубок змею. И если на нее наступить, мгновенно расправляется, закручивается вокруг голени, и больше ногу от земли не оторвать. Обычно только вот эти капканы не разбрасывают где попало, в надежде «вдруг кто попадется». Напротив, рассчитывают, куда придется следующий шаг противника и подбрасывают туда. Очень сложный в исполнении трюк.

— Пакостников что-то развелось в последнее время, — ворчливо заметил прохожий даридмин, который помог Марсу освободиться, и закинул капкан в урну.

В последнее время вообще много чего неприятного развелось, по мнению близнецов.

— Вы решили уже, когда объявите? — спросила Аликрисса, протискиваясь между Демиником и Деминикой. Волосы ее заползли и щекотно заструились у них по плечам.

«Объявлять» требовалось о Хранилище Джурналида. Накануне обсуждалось, что времени с тех пор, как они его открыли, прошло достаточно, и пора, как бы, об этом сообщить. Всем и вся.

Ответ у Джефи имелся.

Кипарисов день — это как второй день рождения. Потому что именно с того дня, как за юным династëром явился крылатый кот Кипарис, начинается отсчет дарических лет. Отмечался Кипарисов день каждые полгода.

Их приходился на девятое марта. На завтра.

— Официальное объявление, официальное объявление... — с тяжким вздохом проговорил Деминик. — А как его составить, кто-нибудь знает?

Два часа ночи. Их развеселая компания торчит в перекусочной Дымного дома. Под потолком покачивается ржавый плафон, вместо лампочки — мышиный король. Висит десятью головами вниз, рассеивает над шатким, истертым столом, желтый, с вкраплениями лилового, свет. Странный такой, загадочный. Неуверенно подрагивающий.

— Раз закон о наследовании в своде законов в наше время отсутствует, — заговорил Рамзес, поскрипывая дверцей шкафчика, на которую облокачивался, полуприсев, — то и специальной формы, по которой наследники могут составлять объявления, скорей всего нет.

— Здóрово, — саркастически произнесла Деминика, через плечо заглядывая в окно. Инсталляция из великов была прямо за ним. В темноте она смотрелась куда лучше, чем днем. Как локация из мистического ужастика. Переломанные железные скелеты, зловещее зеленоватое сияние, завеса тумана позади...

— И как будем выкручиваться?

— Во-первых, вам понадобится бумага.

Аист снова возник из ниоткуда. Руки — в фиолетовых пятнах неизвестного происхождения.

— Дельный совет, — оценила Аликрисса, кивая с серьезным видом.

— Благодарю, — без тени смущения откликнулся Аист.

— Дай угадаю, — сказал Деминик. — Тебе известна нужная форма объявления.

— Я всегда знал, что вы сообразительные ребята! — негромко воскликнул Аист, полуторжественно разводя руками, как ведущий телевикторины, получивший от игрока верный ответ. Но Аист сделал это не с издевкой. В голосе его сквозило больше усталого благодушия, чем шутливости.

Сдарировав большой лист бумаги и ручку, Аист отсек их. Поверить в такое было почти невозможно, но проделал он это меньше, чем за четверть секунды. Моргнуть и то так быстро не получается. А ведь минимальное установленное время для сотворения вещи из эркария — две секунды. Плюс еще полторы — на отсечение. Рамзеса на его дверце от лицезрения такой скорости чуть удар не хватил. Так он выпучился на эти ручку с бумагой.

— У кого самый крупный почерк? — спросил Аист.

Поколебавшись, Марс поднял руку. Аист передал ему писчие принадлежности.

— Я буду диктовать, — предупредил Аист.

Марс приготовился.

— «В одну из последних ночей второго месяца осени прошедшего года...» — начал Аист, — «...Деминикой Ннэт, Демиником Ннэт, Аликриссой Арргус, Рамзесом Фараоном и Марсом Гариином было открыто Хранилище Джурналида. И по завету его владельца, самогó Великого Джурналида, Деминик и Деминика Ннэт, будучи следующими после него ТаинРабалетами, объявляют себя его наследниками, без права оспаривания посторонними и прочими лицами».

Аист замолк. Марс поднял голову:

— Это все?

— Почти. Внизу каждый из вас должен отметиться собственной рукой.

— Что теперь? — Деминика подняла бумагу на свет.

— Выставить на всеобщее обозрение, — сказала Аликрисса, шевеля пальцами позади листа, как в театре теней.

— На углу пересечения Áрчеогóрду и Карлакадé-фис есть большая доска объявлений, — подсказал Аист.

— Руу́, — поблагодарили его близнецы.

Ушел Аист по-человечески, через дверь. Рамзес налил себе большую кружку воды и сел выхлебывать. Он всегда так пил: не отрываясь, без передышек, пока не осушит все до последней капли. Аликрисса выцарапывала иголкой на столешнице смешные рожицы. Марс спросил:

— Повесим прямо сейчас?

— Перед рассветом, — сказал Рамзес, откладывая кружку. — Все, кто задерживается допоздна, тогда уже расходятся, а для остальных — еще рано.

— Жаль, ты до этого не додумался, когда мы открывали замки, — поддела Аликрисса, сдувая древесную пыль. — Это б нам очень облегчило жизнь.

Рамзес оскорбленно фыркнул, не желая обсуждать свою недогадливость. Ночью никто не ушел из города. Все пятеро заночевали в Семейном доме. Часов в пять утра Марс-ранняя пташка поднял друзей, и они, соблюдая тишину, выбрались из дома. Не то чтобы кто-то мог запретить им выходить на улицу в такой час, но всегда лучше избегать лишних вопросов.

До доски объявлений топать было дольше, чем до Игровой площади. Не привыкшие к таким ранним подъемам близнецы еле переставляли ноги. Рамзес, казалось, и вовсе не дойдет — уснет прямо прямо посреди дороги. Только Марс с Аликриссой были бодрячком, чем Рамзеса страшно раздражали.

Доска, большая, деревянная, отсыревшая, прибитая к уединенно стоящей в центре перекрестка, увитой плющом стене, была переполнена. Листовки и плакаты наползали друг на дружку, подминая и поглощая более старые, ободранные и пожухлевшие объявления. Свое собственное ребята прилепили поверх, нагло, на самом видном месте.

Как-то машинально, скорее уже по привычке, чем по надобности, они двинулись обратно окольными путями. Делая вид, что гуляют. Но и ночью улицы Джурналида не бывают по-настоящему пустынны, так что это имело смысл.

До дома оставалась пара улиц, когда занялся полноценный рассвет. Друзья сделали привал на оттаявшем участке земли, где являла себя свету прошлогодняя трава, и в полном молчании наблюдали за Кипарисом. Крылатый бурошерстный кот наслаждался первыми солнечными лучами. Белки скакали вокруг, с цоканьем цеплялись коготками за траву и кору деревьев. Кипарис наблюдал за ними с притворно-сонным видом. В расширенных зрачках, почти целиком вобравших в себя золотое и серебряное озерца, скакали игривые огоньки. Одна из белочек высмотрела что-то позади Кипариса и вознамерилась было кота перепрыгнуть. Но едва лишь скакнула, как Кипарис расправил крыло и прихлопнул ее. После чего продолжил лежать как ни в чем не бывало. Не будь он котом, наверняка бы расплылся в самодовольной улыбке. Через пару минут Кипарис соизволил приподнять крыло, и оттуда, с совершенно очумелым видом выскочила плененная белка и взлетела на ближайшее дерево.

На плоском камне, прислоненном к его стволу было начеркано очередное послание Сказочницы:

«Смерти топот, сердца грохот

Слышу я, слышу я...

Нити рока, свет востока

Вижу я, вижу я...

Смех и камень на пороге -

Это я, это я...

Откликаюсь на твой ропот...

Кто же я, кто же я...»

И, как оно обычно бывает с ее посланиями, никто из него ничего не понял. А в воздухе витал запах весны и пчелиных сот...

По возвращении ребят в Семейный дом, было уже совсем светло, и никто не лег спать снова. Решили провести оставшееся время в одной из комнат неизвестного предназначения на втором этаже. Тут не было ни кровати, ни стола со стульями или хотя бы кресел. Только дубовый шкаф, ковер и несколько сундуков. Все стоит или лежит в полутьме, выпячивая или пряча резной или тканый орнамент. Пыль вытанцовывает летучими блестками. В потолке черная дверца, которая никуда не ведет. А что она, в таком случае, здесь забыла? Никто не знает. Тайны, тайны... Много Тайн. Одна из них вот-вот должна раскрыться.

Кто-нибудь заметит новое объявление. Может, сразу много народу. И пойдет-поедет... От человека к человеку. От даридмина к даридмину. Расползется по городу ошеломительная новость.

Тикали невидимые часы, и в муках ожидания стало казаться, что рассказать о Хранилище в свой Кипарисов день было плохой идеей. Утро праздника, а они проводят его в переживаниях. О том, чем все обернется. О надвигающейся буре.

Деминик с Деминикой влезли на подоконник и распахнули окно. В этом году тепло пришло раньше обычного. Март больше походил на апрель.

Мимо окна пролетела стайка мыльных пузырей в форме медуз, переливающихся всеми цветами радуги.

— Уже почти восемь, — оповестил Рамзес. — Давайте спускаться. Не будем же мы вечно сидеть здесь.

Дом плавал в настораживающей тишине. Скрипел пол под пятью парами ног. Иллюзия пустоты. На кухне друзья застали всех своих грозных, Фазерврага Фикрета и бабушку Балию. Старики прямо лучились радушием, остальные же устремили на них вопросительные взгляды.

— Что? — осторожно спросил Марс. — Вы уже знаете?

— Не только мы, — ответила Мирта Фекил. Волосы с проседью растрепаны. Пижама в микроскопический цветочек. Перчатки на руках. — Все уже знают.

— Что-ж, — произнес сияющий в тон своим усам Фикрет. — Поздравляем вас, как говорится, и с тем, и с этим.

— Я то думал, они не стали браться за это дело, — заметил Натрон, одетый, как всегда, с иголочки.

— А они просто ото всех скрывались, — добавил Лавд. Лицо у него было бледным ото сна, ниточки шрамов на подбородке казались заметнее.

Дальше посыпались вопросы. «Как открыли?». «Когда?». «Что было внутри?».

Ничего больше не утаивая, близнецы с Марсом, Рамзесом и Аликриссой поведали о главном достижении в своей жизни, во всех красках и подробностях. Не раскрыли один только крохотный моментик. О том, что самолично сняли Антиимпера с поста Хранителя. В народе это считалось настоящим спасением династии ТаинЛорсидин. Поэтому хвастаться в добавок и этим, с их точки зрения, было не очень правильно.

Тетя Неприсна ни о чем не спрашивала. Она слушала, уложив подбородок на переплетенные друг с другом ладони, с таким видом, будто от всей души наслаждалась услышанным, но ничему не удивлялась. Вот как так? Разве могла она обо всем знать? Скорей всего, могла. (Воздев палец вверх: «Догадывалась»!) Джефи что хочешь отдали бы на отсечение, что так бы она и ответила, вздумай они спросить.

Натрон, отодвинув занавеску, взглянул в окно.

— Вы уверены, что вам стоит выходить на улицу сегодня?

— Как это?! — вскинулся Фикрет. — Безусловно им стоит туда выходить. И стойко выдержать то, что на них обрушится. «И не согнуться под венцом, что народ возложит на их головы...» — изрек он и довольно запыхтел.

Ни в тот раз, когда все решили, что Джефи собрались открыть Хранилище, ни в тот раз, когда они отбились от Антиимпера, реакция жителей не шла ни в какое сравнение с сегодняшней. Никогда близнецы подобного не видели. Джурналид потрясало. Хранилище Джурналида наконец вскрыто! Великий Джурналид оставил после себя завещание! Что это значит для истории?! А жители, все дружно, окрестили это именно что историческим событием.

И обрушили поздравления на Джефи, Марса, Рамзеса и Аликриссу. Нескончаемым потоком хвалебных слов вгоняли в краску и какое-то обалделое потрясение. Ребята на такое не рассчитывали.

И уж тем более не ожидали, как быстро люди свяжут их и предметы дарения в Хранилище с освобождением поста Хранителя династии ТаинЛорсидин. Друзья ведь скрыли этот факт. Связь их с этим делом была почти неосязаема. Никаких зацепок, одни домыслы. Но, главное, верные!

Вскоре, Джефи встретились и с причиной своего интереса к Хранилищу — Маркариттой Киндаван. Стиль — модный-молодежный. В окружившей на манер короны голову косе — цветные пряди. Юбка спотыкательной длины с крупными пуговицами, лиловая кожаная куртка приталенна до потери дыхания.

— Вы теперь, значит, наследники Великого Джурналида? — спросила дерри Киндаван.

Близнецы пожали плечами:

— Что-то в этом роде.

— Хе-хе, — послышался смешок. Это был Фикрет. — Что-то в э-том ро-о-де, — нараспев произнес он, улыбаясь в усы.

— Спасибо, что предложили нам открыть Хранилище, — поблагодарил Деминик дерри Киндаван.

— Это и вправду оказалось интересным, — сказала Деминика.

Дерри Киндаван поглядела на них внимательно несколько мгновений, а затем расплылась в улыбке:

— Всегда пожалуйста. — И удалилась, шаркая подошвами под подолом юбки.

Десять минут тишины и спокойствия удалось друзьям выловить на единственной заброшенной улочке Джурналида.

Аист лежал спиной на низкой каменной изгороди и умело насвистывал мелодию. Очень знакомую...

Точно. Это была более чем известная песня Сказочницы, которую любили выводить на гитаре в кругу друзей уютными вечерами:

«Ты мог не любить,

Но ты не забудешь:

Запах кофе, крови и леса,

Скрип колеса, красноту ирокеза,

Блеск ножа, толкотню в коридоре,

Дым сигаретный, псов у забора,

Перестук амулетов, оскал сновидений,

Трещину в мыслях, следы привидений,

Рассыпанный бисер, слова на стене,

Звон колокольчиков, лучик во тьме,

Сказки, загадки, совет мудреца,

Череп драконий, бледность лица,

Костер во дворе и дубовую кущу

Ты мог не любить.

Но ты не забудешь...»

К указательному пальцу Аиста была примотана нитка, он дергал за нее, уводя вниз, вправо, влево. А очень высоко в небе, на другом конце нити, парил воздушный змей в форме стрекозы. По видимому, это был какой-то очень сложносочиненный фокус. Потому что когда змей, повинуясь движению руки, перекрывал собой диск солнца, город накрывал сумрак, как в крайне пасмурную погоду. А когда отплывал в сторону, окружающий мир снова заливал свет. Аист выглядел расслабленным и довольным, пока забавлялся своей необычной игрой. Сильный контраст тому, как он держался обычно.

Повернув голову на звук шагов, Аист оборвал свист. Достал из кармана и зажал во рту свою говорительную тростинку.

— Знаете, Джефи, — заговорил он, и тон его звучал дружелюбно и немного сонливо, — вас хотят сделать даконами династии. Династии ТаинРабалет. Сейчас в «Галерее» вешают таблички, а позднее сообщат вам об этом. Поздравляю.

Вешают таблички... Неужто премудрые леиритамми вернулись?..

Аист принял вертикальное положение, спустил на землю обе ноги. Вернул черепашку с замочной скважиной на надлежащее место около сердца.

Воздушный змей продолжал парить на фоне небесного светила, сменяя свет на мрак и обратно. Одежда Аиста, такая простая, поношенная, давно принявшая форму его тела, сияла белизной. Так ни одну ткань не настираешь. Медяные волосы обрамляют остроносое лицо, оттеняют до нечеловеческого зеленые глаза — все равно что трава в сумрачном лесу.

— А я хотел вам признаться, — сказал Аист. — Насчет расползающегося слуха. Якобы, это вы сместили Антиимпера с поста Хранителя Династии. Этот слух я распустил. Вы-то хвалиться не захотели.

— Но зачем? — Близнецы недоумевали.

— Это мой вам подарок, — ответил Аист. — Поймите, чем больше о вас ходит слухов, тем легче вам хранить свои тайны.

— Подарок, — повторили близнецы.

Кто еще, кроме Аиста, мог подарить им историю? Обычную историю, которую даридмины будут рассказывать и пересказывать друг другу. Историю, не первую и не последнюю в жизни Джефи.

Воздушный змей надолго заслонил солнечный диск, накрыв Джурналид тенью. А затем, внезапно, одним стремительным броском спикировал вниз. Солнце золотой вспышкой вернулось на небо, окатило город светом, и заискрило кусочки янтаря в руках близнецов Джефи Ннэт. Точно также, как в глазах Аиста сияли и искрились солнечными бликами их души.