Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Прибрежный городок Сент‑Айвс, что в Корнуолле, с трёх сторон окружён морем. Словно некое божество захотело подарить здешний свет и закаты творцам.
Веками в Сент‑Айвсе(1) селились художники, которые стремились запечатлеть на своих полотнах аквамариновые и бирюзовые оттенки, которыми солнце раскрашивало морские волны у берегов.
Года три назад новыми жителями обычного домика — выбеленного, как и другие здания деревушки, — стала семья художника. Никто не знал, что этот живописец был не совсем обычным: мистер Томас был волшебником и писал портреты, которые затем оживали.
Если обойти дом вокруг и заглянуть в одно из окон, заклеенных калькой, можно было обнаружить, что его творческая мастерская полна волшебства до краёв: кисти сами себя мыли, холсты натягивались на подрамники сами собой, а на сотнях угольных эскизов, развешанных по стенам, люди в набросках двигались, смеялись, плакали, прыгали.
А за огромными двухстворчатыми дверями, словно вырезанными из куска хрусталя, прятался омут памяти. Тысячи тонких флаконов, в которые были помещены воспоминания, стояли на бесконечных стеклянных полках — до самого потолка. Людские воспоминания, смешанные с пылью времени, тонким слоем, одновременно с подмалёвком, наносились художником на холст. Эоны слов, произнесённых заказчиком, пока он рассказывал историю своей жизни, ютясь в краске, мазок за мазком оживляли картину.
Дин Томас и сейчас работал: писал один из эскизов углём, не глядя на свою натурщицу, сидевшую на высоком трёхногом табурете на фоне зимнего богемского леса. На прикреплённом к стене тканевом полотне лес мог смениться пляжем, или замком, или пустыней — в зависимости от пожелания клиентов мастера. Свет от большой люстры исходил будто от солнца — такой же яркий, как днём.
Молодая смуглая женщина не была похожа на обычную натурщицу. Она мотала ногами, уплетала шоколад и говорила:
— И Барни мне и говорит: «Скоро юбилей «Пушек Педдл», и нужна статья». А я ему: «Я редактор кулинарной колонки». А он: «Вот он, твой шанс получить повышение, Гала!» Это просто чтобы спихнуть на меня работу, которую никто делать не хочет! Кэмпион на матче Любительской квиддичной лиги свалился с метлы с двадцати футов и сломал себе позвоночник, теперь отлеживается в Мунго — хорошо хоть всё обошлось. Лэрд отправился в Америку освещать чемпионат по квак… как его там… Но я ничегошеньки в квиддиче не понимаю. Я даже летать толком не умею.
— Ммм, — ответил Дин, давая понять, что слушает.
— Да, именно так. Если бы Барни хотел меня повысить, сделал бы это ещё тогда, когда меня попросили уйти из «Флориш и Блотс Публишн», объясняя это тем, что им нужен редактор на работе, а не в декрете. Ну и что с того, что я была научным редактором? Проверять факты на достоверность, искать плагиат и помогать юным дарованиям делать так, чтобы никто не узнал в их героях реальные прототипы, — не то же самое, что писать о том, чего я не знаю.
Женщина раскачивала табурет и с остервенением откусила голову шоколадной лягушки — пятой по счёту.
И хотя болтливая женщина явно не была натурщицей, можно легко представить, какой бы её написала рука художника. Оливково‑коричневая кожа с редкими тёмными веснушками, точно нарисованными на носу, словно рассыпанная молотая корица на тёмном дереве. Нубийский нос, доставшийся ей от матери, — линии, которые не нужно править. Полные, красиво очерченные губы, в которых пряталась привычка всё время что‑то бормотать, успокаивать, уговаривать. Орехового оттенка глаза. Короткие курчавые волосы, которые её мягкая рука безжалостно срезала, чтобы её дитя не путал в них свои пальцы. Её сдобная полнота, искусно облечённая в свободную мантию королевского синего цвета, шептала о материнстве и расцвете женственности.
Сладости вылетали по мановению её волшебной палочки из стеклянной конфетницы на тумбе, где обычно стояли какие‑то декорации, вроде вазы с цветами.
Ведьма развернула обёртку, а потом, не глядя, достала вкладыш и мельком пробежалась глазами по строчкам.
Это было её маленькое, почти стыдное утешение. Ну и пусть она не могла сейчас соответствовать какому‑то неуловимому идеалу. Пусть она считала себя большим человеком, но большому человеку нужно много шоколада. То, что её муж называл её телеса рубенсовскими формами, — так это исключительно оттого, что он был человеком творчества. Казалось, он и мыслил пропорциями. Окажись она похожей на шар с ножками — он и тогда считал бы её идеалом.
— «Пушки Педдл», — пробормотала она, глядя на очередной вкладыш, и вздохнула так глубоко, что, казалось, этот вздох мог бы поднять невидимую пыль в мастерской. — Команде двести пятьдесят(2). Галатея должна этому радоваться? Кто‑то из фанатов всерьёз считает, что это повод для ликования… наверное.
Из‑за холста, который скрывал Дина почти целиком, донеслось короткое, успокаивающее:
— М‑м…
— Нет, ты не понимаешь, — продолжала Галатея, уже не столько жалуясь, сколько выговариваясь, чтобы унять словесный зуд. — Этот… шеф говорит: «Напиши так, чтобы фанаты прослезились от ностальгии, а в клубе не думали, что это ирония или сарказм».
Откусив кусочек шоколада — теперь от нижней лапки, — она вдруг замерла и чуть не подавилась. Глаза её расширились, а пальцы крепче сжали картонку.
— Рон Уизли, — прошептала она. — Давний фанат «Пушек Педдл»… Вот оно! Дорогой, ты слышишь? Рон!
Дин, не выходя из‑за холста, снова промычал что‑то неопределённое, но на этот раз звук напоминал протест.
— Дин, — настойчиво повторила Галатея. — Вы же были соседями по комнате, вместе учились. Ты можешь нас познакомить?
На этот раз пауза была чуть длиннее. И её муж перестал мычать. Потом холст чуть сдвинулся, и из‑за него показалась рука Дина — он почесал затылок своими красивыми длинными пальцами.
— Ну… — протянул он. — Вообще‑то я не уверен, что он горит желанием со мной общаться.
— Почему? — Галатея откусила кусочек, но даже великолепный молочный шоколад сейчас казался ей второстепенным.
— Потому что однажды он застал меня за довольно нескромным поцелуем с его сестрой, — признался Дин, и в его голосе слышалась смесь смущения и недоумения, почему он до сих пор не может посмеяться над подростковыми драмами.
Наверное, это было одно из тех неловких воспоминаний, подобно сну, в котором сновидец выступает перед публикой полностью обнажённым на сцене.
Галатея на секунду замерла, а потом расхохоталась. Вместе со смехом из неё ушла и вся злость на Варнаву «Барни» Каффа.
— Ох, Дин… И что же в таком случае должен чувствовать Гарри Поттер, который на ней женат?
Дин наконец появился из‑за холста с кусочком угля в руке. На его поясе был повязан фартук, заляпанный краской. Он фыркнул, качая головой.
— Гарри — это Гарри. А Рон… Рон просто помнит. И, честно говоря, мне до сих пор немного неловко.
— Да брось, — махнула рукой Галатея, повертев в пальцах вкладыш, поглядела на улыбающееся веснушчатое лицо Рона. — От Джинни ты тоже прятался по углам? Она, кажется, сказала тебе после расставания, что ты был таким галантным не потому, что хотел её впечатлить, а потому, что каждый раз пытался доказать себе, что ты не похож на своего отца. Что тебе нужно было очередное подтверждение: «Я не он».
Дин замер и посмотрел на жену с лёгкой тревогой, будто она только что пририсовала к его автопортрету то, что он сам боялся показать.
— Ты это помнишь, — тихо произнёс он.
— Точно! Твой седьмой курс, — спокойно ответила она. — Перед тем как тебе пришлось сбежать. Но знаешь, любимый? Я не против этой твоей галантности. Совсем. Особенно когда она помогает мне таскать покупки, подгузники и смеси. Тут любая вежливость — это буквально магия поддержки.
И они оба рассмеялись. Галатея игриво послала своему художнику воздушный поцелуй, и мастерская словно окрасилась новыми яркими красками.
— Ладно, — выдохнул Дин, возвращаясь к холсту, но уже не так отстранённо. — Допустим, я могу что‑то передать Рону. Но у меня сейчас клиенты, заказы, сроки…
— Тебе и не надо его искать, — быстро сказала Галатея. — Просто напиши, что я хочу с ним поговорить. Скажи, что мне нужна история от человека, который любит эту команду.
Дин вновь замолчал и что‑то промурлыкал себе под нос. Кажется, это был гимн Хогвартса.
— Знаешь, — сказал он уверенно, — Рон, если дело касается квиддича и «Пушек», всегда готов говорить. Даже если ему некогда.
Галатея ликующе улыбнулась, найдя в словах Дина подтверждение того, что, как для картины нужен правильный натурщик, так и любую проблему может решить правильный человек. Она положила вкладыш рядом с конфетницей, достала чистый лист пергамента и взяла перо.
— Тогда я напишу ему письмо, — сказала она с предвкушением. — Такое, чтобы он сразу на всё согласился.
На сей раз из‑за холста послышалось настороженное мычание.
— Это не то, что ты там подумал! — строго воскликнула его жена. — Что бы ты ни подумал, мои слова — это не запретная магия.
Галатея опустила перо на пергамент, от усердия чуть приоткрыла рот и вывела красивым каллиграфическим почерком:
«Дорогой мистер Уизли! Нашей редакции давно известно, что вы являетесь давним поклонником английской команды по квиддичу „Пушки Педдл“. В этот год…»
Пока она писала, в голове крутились мысли о том, что теперь‑то её непременно повысят. Редактор Томас ещё не догадывалась, что идея дать голос фанатам квиддича принесёт ей гораздо больше.
* * *
Ровно в одиннадцать утра Галатея, приверженная пунктуальности, вошла в пурпурную дверь «Всевозможных Волшебных Вредилок», чтобы взять интервью. И очутилась в месте, где слов на «П» с уклоном в правильность просто не существовало.
Коробки, сложенные друг на друга, походили на высоченные башни, но и не думали падать, хотя гнулись, подобно бамбуку на ветру. Вокруг царил громкий, казавшийся бесконтрольным бардак: что‑то взрывалось, шипело, искрило; пергаменты летали по воздуху, а где‑то в глубине истошно пищали карликовые пушистики — словно их не пересчитывали, а пытались причесать. В магазине шла инвентаризация, поэтому владельцы были очень заняты.
Тем не менее Рон Уизли согласился дать ей интервью, сказав, что найдёт того, кто ему поможет. Вероятно, добровольным помощником стала его сестра. Точнее, по её слегка хмурому лицу нельзя было сказать, что она согласилась подменить брата добровольно. Когда её интервьюируемый заметил Галатею, он улыбнулся, вручил молодой белокурой помощнице папку с документацией и пошёл ей навстречу.
— Добрый день, мистер Уизли, — вежливо и профессионально произнесла Галатея. — Как ваши дела?
Рон широко улыбнулся. На нём был полный оранжевый комплект, а на голове — фирменная шляпа клуба «Пушки Педдл».
— Лучше не бывает! — бодро отозвался он. — И зовите меня Роном, пожалуйста. «Мистер Уизли» — это мой отец.
Он мельком глянул в сторону: Джинни и сотрудница магазина шли к полке с безголовыми шляпами, чтобы пересчитать их.
— Эй, Джинни, на минутку! — позвал Рон.
Джинни шутливо закатила глаза, но, улыбнувшись, быстро, точно танцуя, обошла коробки и встала рядом с братом.
— Познакомьтесь: это Джинни Поттер, моя сестра и бывшая гарпия, — представил Рон.
Галатея на секунду замерла в лёгком недоумении — и тут же поняла: «гарпии» — игроки команды по квиддичу «Холлихедские гарпии».
Заметив тень недовольства на лице сестры, Рон поспешно добавил:
— Э‑э… Я хочу переманить её в наши сотрудники.
Джинни взглянула на него взглядом, полным скепсиса. Если верить слухам, она покинула команду. Версии были самые разные, одна нелепее другой — вплоть до того, что Гарри Поттер — домашний тиран и не хочет, чтобы его жена играла в команде, игроков которой все волшебники воспринимали как девочек из календаря.
— Очень приятно, миссис Поттер! — с искренним уважением сказала Галатея.
Джинни не выглядела жертвой. Её атлетичная фигура, море веснушек на лице, появившихся из‑за пребывания на солнце во время игр этим летом, и прямые рыжие волосы до плеч вызывали у Галатеи зависть. Не к самой знаменитой спортсменке, а к тому, что сама миссис Томас до сих пор ощущала своё тело как нечто чужеродное, а ведь Апе родился почти два года назад.
— Просто Джинни, — коротко, без церемоний отозвалась та.
— Тогда и вы зовите меня Галатеей. И вы тоже, Рон, — мягко улыбнулась Галатея.
Он посмотрел на свои старенькие наручные часы и нахмурился.
— Что ж, давайте поднимемся в наш с Джорджем кабинет, — предложил Рон.
Они поднялись по узкой скрипучей лестнице наверх. Небольшой кабинет тоже был заставлен пурпурными картонными коробками с тремя золотыми буквами «W», которые занимали каждый клочок свободного пространства. Рядом со шкафом стояла большая грифельная передвижная доска, исписанная какими‑то формулами. Кто‑то явно попытался прибраться и освободил для неё стул и место на столе.
Едва они вошли, Рон спохватился.
— Не хотите чего‑нибудь? — нервно, но дружелюбно спросил он. — Чай, кофе, сок, воду?
Галатея достала из сумки отрывной блокнот и прыткопишущее перо — подарок Риты Скитер.
— Воды, пожалуйста, — попросила она.
Рон тут же наколдовал два запотевших стакана, наполненных холодной водой, и вызвал откуда‑то красивый гранёный графин.
С тёплой, заинтересованной улыбкой Галатея начала:
— Рон, в преддверии двухсотпятидесятилетнего юбилея команды «Пушки Педдл» редакция «Ежедневного пророка» решила выпустить серию статей, где поклонники команды делятся своими историями об игре и о том, как «Пушки» повлияли на популярность квиддича. Готовы ли вы поделиться своими впечатлениями и размышлениями?
Он расплылся в глуповатой, но очень искренней радостной улыбке.
— Конечно! Всегда мечтал рассказать о «Пушках». Только кто меня захочет послушать?
— Для этого я и пришла сюда сегодня, — торжественно и уверенно ответила Галатея. — Итак, Рон, без предисловий: почему «Пушки»? Ведь все поклонники квиддича знают статистику их взлётов и падений.
Уизли на секунду задумался, подбирая слова.
— Так… «Пушки» побеждали двадцать один раз. Они были чемпионами. Почему нет? Вот взять, например, Дамблдора: он совершил великие дела в прошлом, но никто и не подумает, что, раз это было больше пятидесяти лет назад, можно перестать им восхищаться. Если бы все болели только за те команды, которые постоянно выигрывают, игра бы перестала существовать как спорт, потому что поражения и победы — тоже её часть. Квиддич любят не за то, сколько квоффлов забила твоя команда, а за те впечатления, которые мы получаем.
Галатея слушала с искренним восхищением. Она и не представляла, что у Рона Уизли такой ораторский дар. Или у него были десятилетия, чтобы придумать слова, которые выражали бы любовь к этой игре.
— Помните ли вы первую игру команды, которую вы посмотрели или о которой услышали? — спросила она.
Рон покраснел, смутился, но заговорил с тихой теплотой:
— Да. Отец сумел достать билеты на игру «Фалмутские соколы» против «Пушек Педдл». То была моя первая игра, которую я вживую посмотрел на стадионе. Мне было семь. И я…
Договорить он не успел. В окно стремительно влетела почтовая сова, резко затормозила в воздухе и опустилась на стол, протянув Галатее лапу с прикреплённым к ней пергаментным письмом, туго свёрнутым в трубочку.
Галатея быстро прочла письмо — и её лицо мгновенно изменилось: из заинтересованного и собранного оно стало напряжённым. Ей захотелось стукнуть ладонью по лицу от досады.
«Дорогая миссис Томас!
Просим вас немедленно прибыть в «Фантазию». Апеллес покусал Тони и довёл до слёз ещё двоих малышей. Нам кажется, он пытался понять, откуда в кружках у детей берётся молоко. Сначала разбил свою, чтобы «посмотреть, как оно выльется». Потом отобрал кружку у Эдмунда по соседству, а потом и у Логана. Он колотил кружками об стол, выливал молоко на пол, чтобы увидеть, когда оно закончится, и укусил Тони за ручку, когда тот захотел вернуть свою кружку. Пожалуйста, как можно скорее придите к нам. Тут четверо плачущих мальчиков. И ваш Апе тоже.
Также вам придётся возместить стоимость разбитой посуды, потому что склеить их «Репаро» нельзя: они уже утратили чары постоянного обновления. Приносим свои извинения за то, что не успели предотвратить эту ситуацию.
С уважением, воспитатель Льюис».
Как, ради Мерлина, они могли предотвратить эту ситуацию? Её любознательный сын уже пытался узнать, куда деваются его «кака» и «пипи» из горшка. Он разрисовал все стены в доме красками отца и попробовал их на вкус. Кроме того, у них дома нет волшебной детской посуды. Апе любит только свою ложечку, а кружка‑непроливайка — самая обычная. Её подарила кузина Алкиона, а она полукровка, ведь тётушка Берта — магла.
С трудом подавив желание впечатать ладонь в лицо, Галатея встала, стараясь говорить спокойно, но голос уже дрожал от напряжения.
— Очень жаль, Рон, но мне придётся сейчас уйти. Если у вас позже найдётся время, я назначу новую дату.
— Галатея, мне тоже жаль, — огорчённо, искренне расстроенно отозвался Рон. — Но у меня вряд ли получится. Скоро Хэллоуин, после инвентаризации поступят новые товары, и мы готовим презентацию. Я работаю здесь меньше года и не хотел бы подводить брата.
В этот момент в кабинет заглянула Джинни с планшетом в руках.
— Извините, что помешала… — начала она и, заметив, что интервью остановилось, продолжила: — Рон, кто‑то украл целую коробку с перуанским порошком мгновенной тьмы. Надо будет сообщить в Отдел магического правопорядка, на всякий случай. Мы с Верити почти закончили.
Галатея посмотрела на свои вопросы, потом на Джинни, потом снова на вопросы. В её взгляде мелькнуло решение.
— Кажется, я знаю, что можно сделать! — быстро, но без суеты произнесла она. — Джинни, не могли бы вы после задать Рону вопросы из тех, что я написала? Ничего особенного делать не нужно: просто вслух проговорите вопросы, а всё остальное сделает перо. Прошу, помогите!
Джинни на секунду замешкалась, будто вспоминая все те случаи, когда за ней гонялись репортёры с выпученными от страха перед дедлайном глазами.
— Э‑э… Ладно, — наконец согласилась она.
Пару часов спустя Галатея вернулась. Джинни отдала ей записи и перо. Она выглядела виноватой, но в то же время, пытытавшись защититься от возможных упрёков.
— Тут у нас кое‑что взорвалось на полке, — объяснила Джинни. — Когда мы вернулись, мы увидели, что ваше заколдованное перо исписало все листы каракулями на каком‑то языке. Но я переписала те вопросы, что запомнила, и кое‑что добавила от себя. Поправила…
Галатея, всё ещё не в духе и полностью расстроенная, рассматривала испорченные листы.
— А, это греческий, — устало, но с лёгкой самоиронией сказала она. — Мой родной язык. Перо мне Рита подарила к третьему марта.
Она подняла глаза на аккуратно переписанные Джинни вопросы и ответы.
— Ох, Джинни… Большое спасибо! Я всё прочту. И… могу я после задать пару уточняющих вопросов?
Джинни непривычно покраснела, словно смущённая девочка‑подросток, и пожала плечами:
— Если вам очень нужно…
— Благодарю, — твёрдо, но мягко произнесла Галатея. — Я обязательно угощу вас с Роном обедом. Выкроим время после Дня всех святых.
Вечером, у себя дома, на веранде, где был её импровизированный кабинет, Галатея прочла записи Джинни. Какое‑то время она просто сидела в абсолютном шоке. Ей вдруг показалось, что ей выпал редкий шанс — найти настоящий талант. Эти её вопросы, добавленные от себя, были как глоток свежего воздуха среди глупых, шаблонных вопросов, что Галатея придумала сама.
К сожалению, на предложение стать внештатным спортивным репортёром Джинни пока ответила категоричным «нет». Но редактор Томас не хотела сдаваться.
* * *
Посреди ночи Джинни, пошатываясь, вернулась в спальню из уборной. Боясь вновь заснуть, она полусидела в постели, глядя на узкую полосу света, падавшую от окна и ложившуюся на пол. Лунный свет серебрился, отгоняя тени и остатки ужасающих сновидений, а пылинки, видимые в нём, медленно кружились и замирали, будто в невесомости.
Гарри рядом тихо шевельнулся и проснулся. Он потянулся к волшебной палочке и зажёг «Люмос». Маленький огонёк вспыхнул, и его мягкий голубоватый свет выхватил из темноты бледное лицо жены.
— Тошнота? — тихо спросил он, имея в виду токсикоз.
Голос Джинни дрогнул:
— Не совсем.
— Кошмар? — Гарри точно знал, каково ей сейчас.
— Скорее воспоминание. Там я уступаю место другой… Его личности. И утрачиваю возможность управлять своим телом. Мои ноги, руки — как чужие. В голове остаются только мысли… они держат. Но вдруг эти мысли тоже не мои?
Гарри видел, что её потряхивает, но она не плакала — только сильно вспотела, и на висках и лбу выступили крошечные капельки.
— Такое уже было, — не спросил, а скорее констатировал он.
Она испуганно кивнула:
— В самом начале. Когда я не различала, что настоящее, а что нет. Прости меня, Гарри…
Он ответил мягко, успокаивающе, не давая страху стать больше, чем он есть:
— Всё нормально. Ты же всегда мне помогала. Теперь моя очередь. Эти воспоминания… они просто пришли? Или…
— Помнишь ту репортёршу? Ну, ту, что должна была брать интервью у Рона. Жену Дина. Это я написала то интервью. Тогда это казалось таким пустяком… И это перо. Пёстрое, с оперением, почти петушиным. Она предложила мне работу внештатного спортивного репортёра‑обозревателя.
Гарри осторожно подбирал слова:
— И поэтому…
— Да, — выдохнула Джинни с облегчением, радуясь тому, как он умел угадывать её мысли. — Я так испугалась. Я сказала «нет».
— Это тоже нормально, Джин. Ты же знаешь, я во всём тебя поддержу.
Слабая улыбка тронула её губы, и она незаметно вытерла глаза.
— Ах да! — сказала она, подражая его голосу: — «Я буду с ребёнком, а ты можешь вернуться на поле и играть». У неё всегда отлично получалось имитировать чужие интонации. — Раньше я говорила: «Двести шестьдесят дней — и я попытаюсь вернуться». Я просто не представляла, чем ещё могу заняться. Сама Гвеног сто раз намекала: «Пойми, Уизли, почему ты выбрала агрессивный стиль!» Я предпочитала на поле перейти в нападение первой… чтобы не уйти в глухую защиту. Чтобы не дать себе вновь проиграть. В квиддиче это работает, но в жизни не всегда. Когда я писала и придумывала вопросы, мне это понравилось. Но я не могу писать. Если мне нужно хоть немного подумать и сосредоточиться… Чернила… чистый лист… перья.
Её снова затрясло. Гарри быстро обнял жену и крепко прижал к себе.
— Не надо сейчас ни о чём думать, — прошептал он. — Мы тут, в постели, и даже не до конца одеты.
В темноте она слабо, но с укоризной отозвалась:
— Гарри!
— Но если ты захочешь, спроси у жены Дина. Может, она знает, как писать, когда от вида бумаги тебя буквально тошнит.
Джинни чуть фыркнула, и в этом звуке было что‑то похожее на облегчение:
— Ага. А заодно стоит сказать, что моей душой завладел крестраж Тома Реддла и науськал руководить гигантской змеёй, которая превращает взглядом волшебников в камень.
— Ну… ты можешь просто не рассказывать о причинах. Позволь кому‑нибудь сделать неправильные выводы.
Она прижалась к его груди, будто хотела на миг стать с ним одним целым.
— Мой муж — злой гений, — тихо пробормотала она.
Гарри продолжал обнимать её в темноте, которую разрезал только крошечный огонёк «Люмоса». Он затерялся где‑то в изгибах одеяла, казался маленьким и хрупким, но не гас. И в этом свете, в тишине, он легко и ласково поцеловал жену в волосы и улыбнулся.
* * *
Раннее утро легло на маленький домик оттенками розового, будто драпировка, прорисованная рукой самого Караваджо. Колокольчик на двери прозвенел неожиданно громко, казалось в утренней тишине никто не ждал громких дневных звуков.
Галатея как раз застёгивала последнюю пуговицу на рубашке Апе — тот ёрзал, тянулся к любимой ложечке. На керамическом черенке у неё был красивый алый дракончик. Когда ложкой набирали еду, тот раскрывал крылья, и можно было сыграть в игру: «Ш‑ш‑ш, дракон летит в рот, волшебное зелье несёт». Её сыночек и ложку хотел держать, и при этом с усердием и упрямством, свойственным почти всем двухлетним деткам, пытался стащить с себя рукав. Услышав звон, она на секунду замерла, а потом улыбнулась — так, словно заранее знала, о ком прозвенел колокольчик.
С Апе на руках Гала поспешила к выходу и распахнула дверь.
На пороге стояла Джинни Поттер. Растрёпанная, будто ночью не сомкнула глаз, а просто кружила по комнате на метле, не давая себе присесть. Плащ сбился набок, а под глазами залегли тени, казавшиеся следами многолетней усталости. Ведьма смотрела на Галатею, и в этом взгляде было сразу всё: и просьба, и стыд за то, что приходится просить, и отчаянная надежда, что её просто впустят и выслушают.
— Можно… можно мы поговорим? — голос Джинни звучал хрипло, так, словно она сотню раз повторяла эту фразу про себя, пока шла по улице.
— Конечно, — Галатея даже не дала ей шанса передумать: схватила за рукав, втянула внутрь, придержала дверь, чтобы не хлопнула и не напугала Апе. — Как ты сюда добралась? Ты хоть завтракала? Или вообще спала?
Джинни помотала головой и тут же поморщилась. Даже это движение было слишком резким.
— Через камин в трактире «Пигмаллион и голем». Не надо про завтрак, — огрызнулась она, но тут же осеклась, увидев Апе, который уставился на гостью большими внимательными глазами, заворожённый её яркими волосами, вобравшими в себя все оттенки осени. — Прости. Просто… мне сейчас кусок в горло не полезет.
Галатея не обиделась. Она поняла: «Не надо про завтрак» в это утро было самой понятной фразой на свете — с учётом почти зелёного лица Джинни и слухов о скором пополнении в семье Поттеров.
— Знакомься: это Апеллес(3) Огюст Томас, наш сыночек, — произнесла Гала. — Милый, это тётя Джинни.
— Ха… Хинни, — выпалил он и улыбнулся, помахивая ложкой.
Джинни попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой, но настоящей.
— Привет, Апеллес… — с трудом выговорила гостья.
— Его можно звать Апе, да, родной?
Мальчик протянул Джинни свою драгоценную ложечку.
— Пун, — важно сообщил он.
Смуглокожий, кучерявый и пухлощёкий малыш чем‑то и правда походил на отца. Вероятно, как и все девушки, Джинни хотя бы раз представляла себя в будущей жизни рядом с Дином. Но ей бы не хватило воображения представить, что она сможет «нянчиться» с ребёнком своего школьного парня от другой женщины.
— Очень красивая, — подтвердила она. — С такой приятно есть даже невкусную кашу.
— Давай просто посидим. У нас тут хаос, но Дин утверждает, что любое творчество так и зарождается.
Кухонка была очень светлой и маленькой. Но здесь нашлось место бумаге, кистям и книгам, служившим настольными спутниками хозяйки. Пахло специями, тыквой и свежей выпечкой: Галатея успела поставить запекаться корнуэльские пирожки — она сделала их загодя и просто заморозила, чтобы по утрам можно было полакомиться.
В приоткрытое окно вливалось лазоревое небо — такого чистого и светлого оттенка, точно Творец долго смешивал его на своём мольберте, прежде чем раскрасить им небосвод.
Дин ушёл на пленэр ещё до первых лучей: говорил, что рассвет нельзя писать по памяти — его нужно ловить в сети своей памяти.
Галатея поставила перед Апе красивую круглую миску с овсяной кашей и тарелочку с кусочками банана. Мальчик радостно завозил ложкой в каше, выкрашенной в причудливый зелёный цвет. Он старательно помусолил губами край своего любимого столового прибора, а мама не спешила останавливать ребёнка. Ложка была заколдована: её нельзя было запихнуть слишком глубоко в рот или вывалить содержимое, пока оно не съедено.
Предложив Джинни присесть, хозяйка взмахом палочки привела в движение кухонную утварь и наблюдала, как та готовит завтрак. Затем осторожно присела напротив гостьи — не слишком близко, но так, чтобы показать своё участие.
— Имбирный чай, — Галатея подвинула чашку, только что наполненную из парящего чайничка. — И вот это, — она придвинула к гостье мисочку с солёными крендельками. — Помогает, если всё остальное вызывает тошноту.
Джинни посмотрела на неё с облегчением. Наверное, придя в дом и наблюдая всю эту суету вокруг — детский лепет, стук пухлых ножек по детскому стульчику, грохот на кухне и вечный переполох, — она могла живо представить себя такой же, как Галатея Томас. Но в этих представлениях пока ещё было больше страха и неопределённости. А Гала первой из посторонних назвала вещи своими именами: они с Гарри станут родителями.
— Да, — выдохнула Джинни. — Да, спасибо. Приятно пахнет.
Она обхватила чашку ладонями, и Галатея, надкусившая кусочек хлеба с оливками и розмарином, заметила, как чуть дрожат пальцы Джинни.
Апе постучал ложкой по столу, потом посмотрел на красивую рыжеволосую тётю и с солидной рожицей забубнил:
— Ти… Ти… Ти…
— Точно, — кивнула Джинни. — Чай.
Галатея подождала, пока Апе увлечётся едой, и внимательно следила, чтобы сын не ел кусочки яблока без её присмотра. Он был полностью поглощён своей кружечкой, в которой плескался сок. Когда его внимание переключилось на ложку и крошки, Гала чуть наклонилась вперёд.
— Ты не обязана ничего объяснять, — тихо сказала она Джинни. — Если хочешь просто выговориться… я сделаю вид, что это маленький разговор о погоде или персональная лекция по квиддичу для меня. Мне всегда было интересно, как стригут газон на стадионах и накладывают ли на траву смягчающие падение заклинания.
Но собеседница мотнула головой и поставила чашку, даже для вида не выпив ни глоточка. Она выпалила слова резко, словно, если будет подбирать их, они выйдут изо рта, как безмолвные пузыри воздуха под водой:
— Я не могу писать. Пергамент, чернила, даже карандаш… меня от них тошнит. Поэтому я сказала «нет».
Галатея склонила голову, подумав о том, что узнала из статьи, написанной её будущей протеже. В этом редактор Томас не посмела усомниться.
— Неужели все те слова, которые появились в статье о «Пушках Педдл», — проделки прыткопишущего пера?
Джинни невесело усмехнулась:
— Ну нет. Рита умеет подгадить. Мне пришлось с этим пёрышком побороться.
В глазах Галатеи мелькнуло понимание — быстрое, точное, как щелчок замка.
— То есть писать ты умеешь! Но не хочешь. И никогда не хотела?
Джинни задумчиво покрутила в руках чашку с чаем, сделала глоток, словно прячась за этим простым движением.
— В нашей семье я самая младшая. Когда все вырастали и отправлялись в Хогвартс, письма стали единственным, что меня с ними связывало. Я писала Чарли — ведь он рассказывал о драконах. Слала письма Биллу, чтобы он скорее домой вернулся. Джордж и… Фред клялись присылать мне письма каждую неделю, но что с мальчишек взять. Перси писал о своей учёбе целые отчёты, а Рон едва ли прислал пару писем маме. И мне никогда не писал. Я его тогда, конечно, достала расспросами о Гарри Поттере.
Она на секунду замолчала, и в этой паузе прозвучало столько невысказанного, что Галатея невольно задержала дыхание.
— Я очень любила писать — так же, как говорить. Все знали, что меня порой не заткнуть было… Ты, кажется, поступила в Хогвартс позже и не знаешь той истории о Тайной комнате.
Галатея осторожно кивнула:
— Как и все младшие, в общих чертах. Да и сплетни… Те надписи на стене… — Она вдруг осеклась, будто споткнулась о собственную мысль, и умолкла, подумав, что, возможно, только возможно, юную первокурсницу напугали надписи на стене, которые оставлял тот, кто открыл комнату.
Джинни посмотрела прямо, без обиняков:
— Я была там. Мне повезло, что мой скелет не остался в комнате навечно.
Галатея подавила удивлённый возглас, который сам рвался наружу, — просто чуть крепче сжала пальцами край стола и осталась сидеть, не отводя взгляда.
«Ведь это была она. Точно. Её василиск утащил в подземелье. Какой ужас!» — Гала почувствовала, как леденящий ужас разлился по её телу и вызвал толпу холодящих мурашек на коже.
— Не то чтобы я совсем не могла писать, — продолжила Джинни уже тише. — Нет, конечно. Иначе я не могла бы учиться. Но письма… Десять строчек о том, что я жива, здорова и получила «П» по заклинаниям — и всё. Я не хочу… не хочу выставлять свои мысли на всеобщее обозрение. Поэтому тебе стоит отказаться от идеи сделать меня репортёром.
— Это поправимо, — стараясь говорить спокойно, произнесла хозяйка тоном редактора Томас и удачно отвлеклась, отбирая у Апе слишком большой кусочек яблока.
Джинни опешила, вспыхнула от злости, как спичка, и повысила голос:
— Что? Я говорю, что не могу…
— Не можешь пока, — твёрдо перебила Галатея. — Не значит, что не хочешь.
Крыть было нечем. Джинни на секунду замерла, будто проверяя, не прячется ли где‑то в этих словах подвох. Подвоха не было.
Сдавшись, она чуть опустила плечи:
— Ладно, допустим. Но я всё равно не могу понять, зачем это тебе.
На лице Галатеи расцвела победоносная улыбка — не высокомерная, а живая и азартная.
— Думаю, все, кто становятся редакторами, поначалу не мечтали ими стать. Можно вообще представить, как в детстве маленький ребёнок говорит: «Когда я вырасту, я стану править чужие тексты?» — Она взялась кормить сына кашей, и он радостно раскрывал рот, неотрывно наблюдая, как керамический дракончик на конце ложки взмахивает крыльями. — О нет. «Когда я вырасту, я буду как Батильда Бэгшот» — так я говорила. Но взрослым приходится делать выбор: заниматься тем, что любишь, или полюбить то, чем занимаешься. Я выбрала второе.
Её голос стал тише, но от этого только весомее:
— Мой выбор открыл дверь в удивительный мир: там ещё оставались легенды с типографскими чернилами вместо крови в жилах. Они слышат слова, видят, где их настоящее место, и умеют разглядеть самородок, который эти слова несёт. Ты же охотник, Джинни, должна понимать. Хочу, как те редакторы из прошлого, открыть талант. Поэтому я тоже вышла на охоту.
Это прозвучало пафосно, но Галатея не пыталась сгладить слова обывательским мороком. Она нарочно говорила возвышенно, чтобы Джинни могла осязать тяжёлую, весомую речь — несмотря на то, что её произносила мать, кормившая сына кашей, которую тот норовил выплюнуть обратно.
— Это банально, всем так говорят, но талант только на десять процентов решает, насколько писатель будет успешен. Остальные девяносто — опыт, насмотренность и усердие. Но десять процентов — это то, что у талантливого человека никто не отнимет. Никогда. Глупо упускать феникса, если он тут гнездится недалеко. Его обязательно нужно приручить.
Впервые в глазах Джинни вспыхнул настоящий азарт — не вспышка гнева, не раздражение, а острый, живой интерес.
— То есть вы, редактор Томас, готовы на всё?
Галатея даже не задумалась:
— Да!
Если уж ухватил феникса за хвост, позволь ему поднять тебя выше облаков.
— Тогда поспорим, — решительно сказала Джинни. — Если я смогу писать и ты сделаешь меня репортёром, я научу тебя летать.
Смуглая кожа Галы потемнела от стыдливого румянца так быстро, будто она подлетела к солнцу и поджарилась в его лучах.
— Кто тебе сказал? Это Дин… Я не знаю, что я ему сделаю… Нет, Апе, папа ещё не пришёл.
Джинни лукаво прищурилась:
— Так, значит, ты не на всё согласна? Зачем тогда так говорить?
Галатея сглотнула, но не отвела взгляда:
— Я согласна. Согласна. Но всё‑таки кто тебе рассказал?
— На втором курсе я часто на поле сбегала, когда была в… неважно. Я наблюдала за уроками полётов. Помню кудрявую девочку, что намучилась со своей метлой: то она по лбу получит, то метла не взлетит, то девочка носом траву пропашет, то её метла, как пружинка, поскачет. Думаю, это была ты. Я всё смотрела на тебя и не могла вспомнить. Но знаешь, редко кто назовёт в своих вопросах к интервью метлу «Чистоплётом», если, конечно, он не знает, с какой стороны к ней подойти.
Внутри у Галатеи что‑то щёлкнуло — как будто слово, которое она долго искала, нашло своё место в предложении. В сердце уже твёрдо и ясно прозвучало: знакомство с Джинни — судьба.
— Вот, значит, как, — тихо сказала она. — Но я могу поспорить, что помочь тебе писать будет плёвым делом. А вот научить меня летать… Ты уверена, что справишься?
— Уверена, — без колебаний ответила Джинни. — По рукам?
— По рукам, — выдохнула Галатея.
Женщины пожали руки. Хватка бывшей гарпии была железной, но и редактор Томас не хотела уступать. Ведь рукопожатие не только скрепляло спор, но, подобно волшебным узам, создало связь, которая просуществует долгие годы.
* * *
Побороть страх Джинни Поттер перед чистым листом — такой виделась задача Галатеи первоначально. Но после нескольких упражнений оказалось, что её ученица прячет в своём сердце какую‑то давнюю, незажившую до конца рану. Пришлось искать совета у кузины Алкионы Яннидис — она была представителем редкой профессии: целителем души. Выяснив, что страх будущего репортёра не связан напрямую с боязнью писать, Гала, надеясь, что Джинни уже стала ей подругой и может довериться, познакомила её с Кио. Целители душ давали клятву молчания, похожую на непреложный обет; волшебник, нарушивший клятву, терял способность говорить. Гала и Джинни никогда не обсуждали сеансы душевного целительства, которые посещала последняя. Кузина Кио лишь назвала непроговариваемую методику «Десенсибилизация и переработка и бла‑бла‑бла», и все вопросы, которые Галатея хотела задать, отпали сами собой. Ну, его, Мерлин, этих слуг Психеи. Но Джинни действительно словно начала жизнь с чистого листа.
За те полгода, что миссис Томас и миссис Поттер тесно общались, многое произошло. Во‑первых, Галатея действительно получила повышение и временно работала редактором спортивного раздела. Благо о магических видах спорта она, подружившись с Уизли, узнала за это время больше, чем за всю жизнь. Во‑вторых, Джинни стала внештатным спортивным обозревателем и могла посещать квиддичные матчи бесплатно за счёт газеты. Репортёр Поттер пока больше диктовала перу, которое создал для неё Джордж, чем писала сама. Но Галатея с большим удовольствием редактировала все статьи своей подруги и подчинённой.
И, наконец, Галатея могла с гордостью смотреть на своё отражение: она скинула целых десять килограммов. С кем поведёшься, как говорится. Избежать пробежки на заре, когда тебя контролирует бегущий галопом величественный патронус в виде лошади рядом, оказалось нереально.
Теперь, когда спор был выигран, остался последний шаг — исполнить обещание, данное Джинни, и позволить ей научить её летать.
Ранним мартовским утром они вместе шли по ровному полю на стадионе в Холлихэде — ещё мокрому от холодной росы. Посеревшая от страха и волнения, Галатея гадала, что её ждёт. Аргумент «подо мной метла переломится» уже не сработал бы. Но загадка быстро решилась. Будущая мама Джинни с округлым животом не смогла бы её учить. Их ожидала сама Гвеног Джонс, одетая в зелёную фирменную мантию; на траве перед ней лежали две метлы. Новенький «Чистомёт», который предназначался для Галатеи Томас — уже давно не посещавшей уроки полётов мадам Трюк. А вторая была изящной, обтекаемой формы — «Молния» знаменитой загонщицы.
На смуглом лице коренастой и монументальной Гвеног Джонс застыла убийственная решимость во что бы то ни стало научить Галу летать. Ибо ведьма без метлы — словно русалка без воды.
— Как зовут? — вместо приветствия спросила капитан «Холлихедских гарпий».
— Галатея, — дрожащим, испуганным голосом произнесла она, представив себя наездницей метлы: «Дожить бы до второго занятия».
— Подходит,(4) — хрипло произнесла Джонс. — Начнём.
Недоумевающая летунья Томас не успела обдумать загадочные слова грозной Гвеног, как уже запальчиво скомандовала: «Вверх!» — своей метёлке. У неё получилось с первого раза — вероятно, из‑за страха перед фигурой загонщицы. Кто их, этих квиддичистов, знает: как они помогают тем, у кого не получается?
Уже оседлав «Чистомёт» и паря в воздухе, Галатея внезапно взлетела: её полётный агрегат набирал скорость хоть и постепенно, но уверенно.
— Как её остановить?! — взвизгнула она. — Что мне сделать?! Я забыла!
Метла задорно, словно зачарованная, набрала высоту и полетела вперёд. Галатея ещё слышала команды, усиленные «Сонорусом», которые выкрикивала Джинни внизу, и одобрительные возгласы Гвеног, парившей на своей метле где‑то в стороне, когда «Чистомёт» рванул вперёд, точно стрела.
— Manaaa mouuuuuuuuu!(5)
1) Сент-Айвс (St Ives) — прибрежный город в графстве Корнуолл (Англия), известный с XIX века как центр притяжения художников; благодаря особому освещению и живописным пейзажам здесь сформировалась заметная художественная колония, а сегодня в городе работают галереи и музеи, посвящённые местному творческому наследию.
2) Команду «Пушки Педдл» (англ. Chudley Cannons) основали в 1753 году. В 2003 году они праздновали двухсот пятидесятилетний юбилей.
3) Апеллес (IV в. до н. э.) — древнегреческий живописец, считавшийся одним из величайших мастеров античности; особенно славился умением передавать иллюзию объёма и изящество линий, а его работы высоко ценились при дворе Александра Македонского и в эллинистическом мире.
4) «Подходит!» — слова Гвеног отсылка к любопытному факту о «Холихедских гарпиях: за исключением нескольких игроков, имена и фамилии большинства известных участниц начинались на букву «Г». В английском имя Галатеи начинается на ту же букву.
5) Mana mou! [Мана му] (греч.) — буквально «мама моя!», аналог «Боже мой!», «Господи!». Очень частая эмоциональная реакция.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу