О, Любовь! Ох уж эти трупы (гет)

В одном городе, типичном таком, не большом и не маленьком, случилась настоящая драма, сенсация, происшествие, да и просто аномалия. По всему городу стали происходить странные дела. У людей изнутри начали расти цветы. По мере роста их корни охватывали сердце, забивали дыхательные пути, пробивались в мозг и заставляли дрыгать в такт неслышимой музыке. И судя по движениям, не очень ритмичной.

Вскоре обнаружили катализатор этих аномалий, и в городе повысилось число разводов. Тем, что запускало рост цветка, оказалась неразделённая любовь. Казалось бы, кому какое дело, что один любит другого, а тот не отвечает взаимностью? Но кто-то решил, что это несправедливо. Иначе не объяснить творящийся бред.

На поиски виноватого бросили все силы. Бога оставили на крайний случай, лишь потому что никто не знал, где он живёт. Некоторые сказали бы, что он в сердце каждого, но, согласитесь, вскрывать из-за этого каждого встречного и поперечного — плохая идея. Но вскрывать «заболевших» оказалось можно, правда последствия показались многим неоднозначными. Лечение хирургическим путём приводило к полной потере эмпатии, и человек превращался в чурбана, немногим лучше, чем если бы ему сделали лоботомию.

Как бы то ни было, поиски велись, город жил, объекты неразделённой любви ходили к психологам, а несчастные умирали.

* * *

В этот предполуденный час, а именно в 11:38, Рома шёл по тротуару и размышлял о Соме. Сома был его другом, соратником, собеседником и, как оказалось, ещё и объектом влечения. Рома понял это вчера, когда Сома покупал цветы Томе, их общей подруге. В тот момент, когда Сома с улыбкой рассказывал, как завтра пойдёт признаваться, у Ромы защемило в сердце. Он представил, что Сома признаётся ему, и понял, что готов ответить согласием. Это стало шоком и для Ромы, ведь до вчерашнего дня он и не подозревал о своих скрытых гомосексуальных предпочтениях.

— Но что если она скажет нет? — спросил тогда Рома. — Ты ведь можешь умереть.

— Пусть так! — сказал Сома. — Лучше умереть, чем жить без неё. Зато будет видно, что моя любовь искренняя, чем у того щегла.

Рома думал об этом всю ночь и решил, что Сома прав. Лучше умереть трагично и красиво, то есть лучше погибнуть за прекрасную любовь, чем жить серым буднем. И теперь он шёл к месту встречи с букетом цветов белых лилий, как и любил Сома.

На месте встречи, в парке у воды, стоял Сома. Один. Он в нетерпении оглядывался то по сторонам, то смотрел на часы, то на солнце, будто смог бы угадать время по нему. Рома отметил, что сегодня друг, нет, возлюбленный, одет очень стильно. Он сбрил бородку под подбородком, и от этого Рома испытал укол ревности. Рома столько раз говорил, что она ему не идёт, а он сбрил, чтобы понравиться Томе. И это друг детства.

— Не сейчас, — сказал Рома вслух и помотал головой, отгоняя лишние мысли.

Пару раз глубоко вздохнув, он решительно зашагал к другу, любимому, и с вероятностью 99% к тому, из-за которого вскоре Рома умрёт. Но надежда, как говорится, умирает последней, а влюблённый слеп похлеще крота, так что Роме и одного процента хватало.

— Да ну на фиг! — сказал Сома, увидев друга. — Чё не сказал, что тоже свиданку назначил. Договаривались бы о двойном.

— Не получилось бы, — серьёзно ответил Рома. — Послушай, Сом, тут такое дело… хмм… в общем… тебе же нравятся лилии?

Галстук на шее душил Рому, погода чуть больше двадцати тепла казалась ему жарким днём, а утренняя уверенность всё больше таяла.

— Ну да. Слышь, друг, давай так. Ты бы не мог отойти в сторону и не показываться Томе на глаза. Сам должен понимать, Тома может смутиться, если мы оба будем здесь. Вот после, когда признаюсь и она скажет…

— Я люблю тебя, — прервал друга Рома.

— Ну, хе-хе, ну может и так…

— Я люблю тебя, Сома, — Рома снова прервал Сому, на этот раз сказав чётко и громко.

— Как-то это уже не то. Чё с тобой? — Сома обеспокоенно посмотрел на друга, который весь покраснел.

— Я понял это вчера, — голос Ромы стал отрывистым, из-за волнения сердце забилось словно барабанная дробь.

— Ты чё несёшь? — Сома начал понимать, что это уже не похоже на шутку.

— Ты его любишь? — сбоку раздался женский голос, и оба парня увидели подругу Тому.

— Да… Хмм… да, Том. Это так. Знаю, он любит тебя…

— Ты любишь меня?

— Чё? То есть да, конечно. То есть да, люблю.

— Но я ведь люблю тебя.

— Меня?

— Его?

— Тебя.

— Дайте пройти.

— Но я ведь люблю тебя, Тома.

— Но я люблю Рому, Сома.

— А я Сому, Тома.

— А я курьер и из-за вас опаздываю.

— Мы можем умереть! — хором сказали влюблённые друзья.

— Да насрать. Дайте пройти, — курьер на велике протиснулся между ними и на прощание сказал: — У вас неделя. Про две — это байки. Через неделю боль будет такая, что это будете уже не вы, а воющие куски мяса. Удачи.

Курьер укатил дальше, оставив ошарашенных друзей стоять столбом.

За столом сидели трое и смотрели на букеты: лилии, розы и орхидеи. Тома не любила орхидеи.

В кафе было многолюдно, все говорили, толкались, чавкали, мешая драме трёх друзей. Тома заказала кофе без молока, ей хотелось перебить внутреннюю горечь внешней. Рома сначала заказал газировку без сахара, но потом, сказав: «Да идёт оно всё», — с сахаром. Сома же пил воду.

— Что будем делать? — спросил Сома. — Вы чувствуете что-то? Я про эти, цветы. Мне кажется, у меня в груди чешется.

— Симптомы появляются через день-два, — сказал Рома, потом посмотрел на Сому с надеждой. — Может… ну… получится?

— Братан, я не умею включать и выключать любовь по хотению. И вообще, я по девочкам, и сексуальность нормальная, то есть, конечно, и гомо норма, для некоторых, но моя-то гетеро.

Увидев это, Тома расплакалась.

— Ты делаешь мне больно, — сказала она Роме. — Почему? Почему он? Как? Не было же намёков.

— А ты мне, — грустно сказал Сома, глядя на Тому, — но мне тоже интересно, почему?

— Да не знаю! — вырвалось у Ромы. — Просто ты вчера сказал, что идёшь к ней, и мне стало больно. Я не спал всю ночь, постоянно думал о тебе. Весь мир сузился до одного тебя. А почему ты пришла на свидание и почему с розами? Они ведь мои любимые.

— Я подумала, что это ты оставил записку. Почерк-то был твой!

— Да он попросил, ты ведь сама знаешь, какой у него почерк. Но там ведь были инициалы.

— С. П.? Так это Сома Петров? Я подумала, ты забыл написать послесловие, ну и ошибся в конце.

За столом вновь повисло молчание, каждый пил свой напиток: горький, сладкий и безвкусный.

— Разлюби меня, — сказал Сома, посмотрев на Рому. — Просто разлюби. Останешься живым.

— Как у тебя всё просто, да? — с сарказмом спросил Рома. — Так ты тоже можешь разлюбить Тому.

Сома задумался, глубоко задумался, потом помотал головой и сказал:

— Не могу. Не знаю как.

— Может, нужно вызвать отвращение? — предложила Тома.

— Отвращение? — переспросил Рома. — Ну, мы помогали тебе сбежать со свидания, когда ты обосралась, не добежав до уборной.

— А я вёз тебя домой, — сказал Сома. — И это всё равно не помеха.

— А ты кинул меня на деньги, — обвинил Сому Рома, — и не возвращал, пока не сказал, что не надо возвращать. Но я простил тебя, а теперь моя любовь меня же убьёт.

— Ты переспал с моей сестрой, — дополнила Тома, смотря на Рому. — Хотя я говорила и просила не делать этого.

— Мы слишком долго дружим, — подытожил Сома.

В дальнейшем они допили напитки, взяли по своему букету и отправились домой, условившись встретиться завтра, дав друг другу строгое обещание попытаться разлюбить другого.

Ночью Рома не спал. Он писал и писал от руки, несмотря на затёкшую руку, на пальцы, которые сводила судорога. Сначала он писал про все грехи Сомы, которые смог вспомнить, но тут же находил оправдание каждому из них. Потом начал писать про Сому вообще, какой он человек, как они подружились, через что прошли и почему чувства к нему появились столь внезапно. По мере исписывания блокнота Рома пришёл к выводу, что уже давно его влекло к Соме. Просто раньше он шёл по «правильной» дороге.

«Смешно, — подумал Рома, — я умру, потому что понял, кто я есть».

Иногда к нему приходили мысли об операции, но он старательно отгонял их. Рома не мог представить мир без чувств, не важно каких, хоть радостных, хоть горестных, но не жизнь робота.

В конце его так охватила тоска, густо смешанная с воображаемой эстетикой красивого страдания, что он начал писать стихи. В них было мало ритма, но чувств, как думал Рома, было с переизбытком. Они выливались через страницы, затапливая читателя, если бы нашёлся, в потоке утончённого страдания.

А в соседнем квартале, на третьем этаже, в своей комнате Тома плакалась подруге Рите. Рита была только подругой Томы и с парнями была знакома заочно, всё есть темы только для девичьих ушей.

— Вот это жесть, — сказала Рита, выслушав Тому. Она передавала салфетки по одной подруге, а та, скомкав, складывала из них горку. — Втюриться в друга гея, это прям пиздец.

— Уааа!

— И ведь даже не успеешь соблазнить. Теперь-то уже у него на другое встаёт.

— Уааа!

— Послушай! — Рита отняла руки Томы от её лица, чтобы взглянуть ей в глаза. — Завтра же идём в больницу, слышишь? Нельзя медлить. Сейчас удаление уже сделали бесплатным. Может, если сделать раньше, последствия… последствияяяя… ыааа… будут меньшими…

И теперь уже двое подруг рыдали, над одной историей другой.

А тем временем Сома спал беспокойным сном. Вначале у него была мыслишка пойти к знакомой девушке, она бы не отказала, но понял, что ничего не получится и что любовь к Томе уже не убить.

По утру друзья прокашляли лепестками. Тома розами, Рома лилиями, а Сома тюльпанами, и только тогда вспомнил, какие цветы нравятся Томе.

Утро не принесло решения проблемы, не случилось ни чуда, ни озарения, оно даже не принесло принятия. Трое друзей были такими же, как и вчера: растерянные, в страхе и немного в обиде.

У Ромы окончательно свело пальцы, пришлось наложить компресс из льда.

Сома первым делом, как проснулся, пошёл в магазин за углом. За сигаретами. Успешное бросание продлилось почти семь месяцев.

Тома не пошла в больницу. Сколько бы подруга ни ругалась на неё, она не хотела терять любовь, пусть и невзаимную.

Встретились в том же кафе, что и вчера, только в этот раз народу было мало. Тома и Рома сидели с красными глазами: девушка — от слёз, парень — от недосыпа. Сома же сидел, просто нахмурив брови.

— Что будем делать? — спросил он. — Честно, не хочется под нож ложиться. Помните Михалыча? Того, с залысиной, который мне комп настраивал. В общем, он в одном подъезде со мной живёт. И, в общем, видимся мы иногда. Он один из первых, прошедших через такое. Раньше-то он был, в общем-то, нормальным мужиком, а сейчас натурально робот. Жена его, которая не ушла даже при обнаружении цветка, через две недели после операции сбежала с детьми к родне. Я у него спрашиваю, что он думает по этому поводу, а он, типа, это неправильно, что они муж и жена и должны жить вместе. И главное, мужик ничего не испытывает, ему надо, чтобы было по правилам. В общем, не Михалыч он теперь, а просто… просто… вещь.

Выговорившись, Сома посмотрел на Тому.

— Если что, ты не виновата, — сказал он. — Не слушай бредни клоунов с телика. Ты ничем не обязана мне…

— Прошу, заткнись, — девушка закрыла лицо руками, склонившись над столом. — Кончай нести херню.

— Вот, вот, это правильно, — закивал Сома, потом посмотрел на второго друга. — Ну и ты заодно не обижайся, Ром, у нас бы ничего не вышло. Ты романтик, я бабник, ты мужик, я мужик. У меня есть и у тебя есть, а они как бы не стыкуются…

— Заткнись! — сказали уже оба друга.

— Ну, хе-хе-хе, ладно, ладно.

Веселье Сомы быстро спало, и следом наступила продолжительная тишина, пока не заговорила Тома.

— Давай поцелуемся, — сказала она Роме. — Хоть буду знать, каково это с тобой.

Сома подавился кофе, Рома же на её слова только покачал головой.

— Не неси чуши, — сказал он. — И так тошно.

— Ну почему? Раз мы всё равно умрём, разве нам сложно выполнить маленькую просьбу друзей? Я готова поцеловать и Сому, если он хочет.

— Я-то хочу, — сказал Сома, нахмурив брови, — но не так же. И потом… я не хочу сосаться с другом, — выделил он последнее слово, на что Рома тут же отреагировал.

— Я и не просил, — немного обиженно сказал Рома. — Я тоже не хочу так.

— А я вот хочу, — сказала Тома.

Потом решительно взяла лицо Ромы и вцепилась ему в губы. Это сложно было назвать поцелуем, скорее она сильно прижалась губами к губам Ромы. Наконец отпустив ошарашенного друга, она сказала: «К чёрту» — и проделала то же самое и с Сомой, обойдя стол. После чего молча ушла из кафе, оставив уже двух ошарашенных парней.

— Это считается домогательством? — спросил Сома, чтобы хоть как-то нарушить тишину. Но, взглянув на Рому, сказал уже совсем другое: — Ты чё так смотришь? Даже не думай, понял? Бить буду.

— Я и не думал, — соврал Рома. Он-то как раз думал, сколько у него есть времени, прежде чем Сома начнёт сопротивляться.

После ухода девушки парни посидели немного в молчании, после отправились по домам, ведь никто из троицы не вышел на работу. Они умрут раньше, чем успеют испытать голод.

Следующие пять дней они не встречались и даже ни разу не созванивались. Ни у кого не возникло желания говорить друг с другом.

Тома набила себе десяток маленьких тату, сделала бы и на всю спину, да времени было мало. Побывала в нескольких ночных клубах, в которых прежде не бывала, растратила все свои накопления на косметику и пару новых пар туфель. Увы, на большее их не хватило. Мать, видевшая результаты случившегося с Томой в виде лепестков, даже не обратила на разрисованные руки дочери внимания. Хотя прежде вынесла бы Томе все мозги насчёт тела как храма для души, а значит, и господня. Всё внимание матери было о способе уговорить дочь на операцию. Истерика со слезами не помогла, уговоры тем более, а религиозную часть Тома даже не стала выслушивать. Несчастной женщине оставалось только наблюдать, как её дочь старается прожить эту жизнь за несколько дней.

Рома писал письма. Писал много и адресно. Он рассылал все свои наброски в виде стихов и в прозе в разные издания. Также он выкладывал их на книжных сайтах, во всех, которые знал. Раньше он стеснялся своего творчества, считая, что ещё не вырос из новичков и что они не достойны выкладываться от его имени. Но теперь он писал, выкладывал, даже звонил, лишь бы быть услышанным, быть замеченным. Он, конечно, понимал, что результатов не застанет, но в том, что они будут, даже не сомневался. Единственное, о чём он жалел, — это то, что не успел закончить книгу. Она писалась уже третий год и остановилась на странице тысяча сорок пятой. Рома жалел, что дописал лишь треть. Книга непременно стала бы мировым бестселлером, ведь парень писал о самом наболевшем честно и без прикрас. О новом поколении в борьбе против всего мира.

Сома же погрустил денёк-другой да решился пойти к знакомой. Но прямо во время прелюдии у него случился неконтролируемый кашель, и спальню девушки украсили лепестки тюльпанов. Девушка всё поняла, и вместо соития, дабы забыться, у Сомы случился краткий курс психотерапии, в котором он изложил всё, что в нём накопилось. Несостоявшаяся партнёрша всё это выслушала, пожелала всего хорошего, сопроводила Сому за дверь и позвонила другому знакомому. Ведь на сегодняшний вечер она планировала веселиться, а не выслушивать слезливые истории, к тому же от мужчины. Сома же решил просто запить. Но из-за болей быстро прекратил это. При каждом глотке спиртного в груди разгорался жар, и содержимое желудка выходило наружу. Сома решил, что это крайне бесчеловечно — заставлять людей умирать в трезвом уме, при этом от болей.

С каждым днём симптомы усиливались. Кашель становился продолжительным, лепестки начали царапать горло, стало трудно дышать. К концу шестого дня их уже терзала такая боль, что они не могли спать. Утром седьмого они, не сговариваясь, пришли в то самое место в парке. Бледные, с красными прожилками от шеи и до висков, с красными глазами от лопнувших капилляров, дышащие как загнанные лошади, они смотрели друг на друга, не решаясь заговорить. Первым закричал Рома, обращаясь к Соме.

— Я люблю тебя! И пусть я умру за это, но я не жалею. Слышишь, Сома? Я не жалею, что полюбил тебя!

Следом закричала Тома, смотря уже на Рому.

— Но я ведь люблю тебя! Если бы только дал шанс, если бы выбрал меня, а не сестру! Рома! Я люблю тебя!

— Я тоже! — дал выход чувствам Сома, но потом добавил: — То есть тебя, Тома! Люблю!

— Да я люблю тебя!

— Да он тебя не любит!

— Я люблю тебя!

— Я!

— Люблю!

— Тебя!

Казалось бы, с каждым криком их боль усиливалась, последние слова они уже хрипели на коленях от терзающей их боли в груди.

Прохожие останавливались, снимая на телефоны, как трое молодых людей признаются в любви и в то же время умирают. Это стало бы шокирующим видео, которое непременно обратило бы внимание общественности, да что там мира, на проблему сердечную, если бы не государство в лице министра здравоохранения и министерства в целом. По предложению министра и решением парламента, прямо накануне той злосчастной встречи был принят закон о лечении лиц, временно находящихся под воздействием сильных чувств. По этому закону всякий, у кого появились признаки неразделённой любви, подлежит лечению. За счёт налогоплательщиков, естественно. Закон вступил в силу немедленно, и на следующий день был организован новый отдел, который немедленно получил название в народе «Черствённые». Ведь туда набирали только излечившихся.

Так что к тому моменту, как трое друзей уже бессвязно хрипели, к месту прибыли машины, из которых вышли люди в белом.

Через две недели в кафе пришли трое людей.

Соломон Исаакович Гольдман заказал просто воду.

Тамара Александровна Федорова — кофе и попросила, чтобы сделали покрепче.

А Роман Борисович Петрухин — колу без сахара. За здоровьем нужно следить.

После двадцати минут питья напитков в молчании трое людей решили, что хорошо провели время и что нужно обязательно встретиться заново. Ведь социальное взаимодействие — важный аспект в жизни человека.

* * *

В одном городе, типичном таком, не большом и не маленьком, случился скандал, общественный резонанс и просто непростая ситуация. Она разделила общественность на неравные части, которые яростно отстаивали свою точку зрения.

«Соблюдайте права человека», — кричала одна сторона. Они требовали, чтобы у людей была власть над собственными жизнями. Они говорили, что это их право — умереть от любви или нет. Никто не может решать за них.

Другая сторона, наоборот, кричала, что первая — идиоты. Что это никакая не судьба и не воля бога, ну или богов, это уже что к кому ближе. Они решительно выступали за закон о лечении и всячески поддерживали министра, клича его баллотироваться в президенты. В доказательство они приводили в пример людей, прошедших операцию, на что первая сторона крутила у виска, говоря, что это уже не полноценные люди. Что, в свою очередь, не нравилось третьей стороне, которая отстаивала права оперированных.

Как бы там ни было, окончательного ответа не нашлось. Бога тоже. А люди влюблялись, страдали и не совсем добровольно, но большинством общества одобряемо, лечились.