Кого ждут стены (гет)

Дождь был липким. Он не смывал, а размазывал грязь по асфальту, делал серым все — небо, бетонные пятиэтажки, ветки тополей. Мира стояла на перроне с чемоданом в одной руке и телефоном в другой, и чувствовала, как гудит под ногами земля, провожая уходящий поезд.

Мама с ней не поехала.

Она сказала об этом за неделю до отъезда, глядя в сторону:

— Я приеду позже, как только закончу все дела.

Мира кивнула. Она знала, что спорить бесполезно. И еще она знала — это ложь. Не злая, не жестокая, просто ложь, которой мама успокаивала и ее, и себя. Мира чувствовала это кожей, когда касалась маминой кружки, сидела на ее стуле, ловила ее взгляд в зеркале. Мама не приедет ни через месяц, ни через год.

Мира сама согласилась. Сказала, что поедет жить к бабушке, потому что видела, как мама тает, ее глаза становятся пустыми, как она все чаще смотрит в стену, а не на дочь.

Они обе знали — это не смена обстановки. Это «я не справляюсь, прости».

Мира села в поезд и всю дорогу смотрела в окно. Она не плакала. Она просто сидела и считала столбы, чтобы не думать.

Бабушка ждала у выхода с вокзала. Сухая, в темном пальто с потертым воротником, она смотрела на проходящих людей поверх очков. Увидев Миру, замахала рукой так, словно та была маленькой и потерялась в толпе.

— Мира! Мирочка, я тут!

Она обняла внучку крепко, почти до хруста, и сразу отстранилась, заглядывая в лицо:

— Худая какая... Ну, ничего, мы тебя откормим. Я вот картошки с грибами нажарила.

От бабушки пахло домом — сушеными яблоками, мятой и старыми газетами. Мира улыбнулась и позволила себя вести к старому “опелю” годов восьмидесятых — бабушка до сих пор ездила на нем, хотя соседи уже лет пять твердили, что машинке пора на пенсию.

— Ты главное не переживай, — бабушка села за руль и резко рванула с парковки, — мы с тобой замечательно будем жить. Вернуться домой всегда хорошо. Старых друзей вспомнишь, новых в школе заведешь. Все будет как надо.

Мира молчала, глядя в окно. Городок встретил их хмурыми пятиэтажками и лужами во дворах. Улицы широкие, пустые — люди в такую погоду по квартирам сидят, в тепле и сухости. Только редкие пешеходы шагали по тротуарам, непроизвольно ускоряя шаг и вжимая голову в плечи, торопясь домой.

Мира вглядывалась в знакомые с детства улицы. Она уехала отсюда в двенадцать лет, когда мама нашла работу в России. Тогда ей казалось, что город — это огромный мир. Теперь он стал гораздо меньше, но как-то ближе и роднее. Вот старый гаражный кооператив, где они с мальчишками гоняли на великах и лазили по крышам. Вот забор с облупившейся краской, за которым когда-то был пустырь, а теперь выросли новые дома. А вот школа — серое трехэтажное здание с потрескавшейся штукатуркой и табличкой над входом. Это здание она помнила с детства, когда гуляла возле него. Оно всегда выглядело почтенным, повидавшим много историй, казалось добрым и мудрым, но сейчас от него тянуло чем-то тяжелым, как от мокрой земли на кладбище. Мира поежилась.

— Баб, а школа... она всегда такая?

— Какая? — бабушка не поняла.

— Серая какая-то. Мрачная.

Бабушка бросила короткий взгляд на здание, потом снова на дорогу:

— Обычная школа, придумаешь тоже. Старая, но крепкая. Ты, наверное, просто устала и замерзла, вот и мерещится всякое. Ничего, уже почти приехали.

Мира немного помедлила прежде, чем зайти в четырехкомнатную квартиру на первом этаже хрущевки, просторную, с высокими потолками и большими окнами, выходящими во двор. Запах пирогов и старых духов с порога укутал девушку в теплое одеяло воспоминаний. Мира поставила чемодан в коридоре и положила руки на старый комод. Дерево отозвалось — она почувствовала, как бабушка когда-то стояла здесь, молодая, гладила эту же поверхность и с тоской и надеждой ждала дедушку, который так и не вернулся. А еще как кошка, которая умерла десять лет назад, терлась об ножку, а потом запрыгивала наверх и ложилась дожидаться домашних.

Мира убрала руки в карманы и пошла на кухню. Она привыкла к этому — к чужим жизням, воспоминаниям и эмоциям, которые оставались на вещах. Иногда было тяжело, иногда просто утомительно. Но паниковать она перестала лет в десять, когда поняла, что это не проходит, и надо учиться с этим жить. У нее были свои правила: не брать чужие вещи без необходимости, не трогать стены в незнакомых местах и быстро убирать руки, если чувствуешь слишком много. С людьми еще сложнее, так что лучше вообще их не трогать без особой необходимости.

— Руки мой и давай за стол, — сказала бабушка, выставляя картошку с грибами, соленые огурцы, хлеб. — Мама звонила?

— Я ей набрала на подъезде к городу.

— Вот и ладненько. Скажи, чтоб не переживала, ты у меня под присмотром.

Бабушка вздохнула и села напротив.

— Бедовые вы у меня обе. Вроде и девки ладные, справные, а все у вас что-то не складывается. Ну, ничего, ничего, все хорошо будет.

Мира кивнула. Она не особо хотела есть, но все же наколола на вилку кусочек картошки — бабушка всегда обижалась, если от ее еды отказывались.

Ночью девушка лежала в старой кровати, смотрела в потолок с трещиной и слушала, как за окном шумит дождь. Мира почти уснула, когда в голове мелькнула мысль: школа. Учебный год начался больше месяца назад, новые одноклассники знают друг друга много лет, а она еще и прожила четыре года в другой стране, пусть и соседней. Как ее примут?

Мира не испугалась. Она просто закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Я обязательно справлюсь.

На секунду ей показалось, что даже шум дождя за окном стал тише и нежнее.

Четыре дня бытовых хлопот и мелочей пролетели как один, понедельник и новая школа не подкрались незаметно, как положено, а прискакали бешеным галопом. Бабушка встала рано утром, накормила ее горячими блинами и долго стояла с Мирой в прихожей, вздыхала и поправляла девушке воротник пальто:

— Ты только не переживай, да? Если что — я рядом. Заберу, если надо будет.

Мира кивнула и вышла. Дорога до школы заняла десять минут, и каждая из них была какой-то невообразимо короткой, спешащей, не дающей девушке собраться с мыслями. Шаг, еще шаг, и еще, мимо гаражей, мимо забора с облупившейся краской, мимо кинотеатра, который в ее памяти был старым и потрепанным, с нарисованными от руки афишами, а теперь сверкал вывесками и рекламой последних фильмов. Как ни пыталась Мира оттянуть волнительный момент, вот она, лестница в семь ступенек, ведущая к тяжелым распахнутым дверям. Надо идти.

Школа встретила ее запахом хлорки и множеством голосов. Коридоры гудели, как улей, мимо проходили, пробегали, протискивались и еле тянулись подростки, совсем маленькие первоклашки, почти взрослые старшеклассники. Учителя либо уже были в кабинетах, либо еще не вышли из учительской, и только старушка-вахтерша виднелась в окошке гардероба.

В приемной ее встретила завуч — женщина с усталыми глазами и строгим голосом.

— Мира? Да, нам звонили из управления. Ты будешь в десятом «А». Там классный руководитель — Елена Сергеевна, хороший педагог. Пойдем.

Девушка шла за ней по коридору и чувствовала, как стены — нет, не смотрят на нее, но знают, что она здесь. Они помнили всех, кто проходил по этому коридору: первоклашек с бантами, выпускников с букетами, учителей с указками. Но Миру стены видели в первый раз, и будто пытались понять, чего от нее ожидать. Она не касалась стен — знала, чем это обернется. Просто шла и дышала ртом, чтобы не втягивать запах слишком глубоко.

— Ребята, у нас новенькая, — сказала Елена Сергеевна, когда Мира вошла в класс. — Мирослава из нашего города, но четыре года провела в России, а теперь вернулась обратно. Прошу любить и жаловать.

Несколько человек сказали «привет» — ровно, без эмоций. Девушка с первой парты, с длинными волосами, скользнула взглядом по Мире с легким презрением — быстро, но она заметила. Парень у окна улыбнулся краешком губ, скорее вежливо, чем заинтересованно. А одна девушка с короткой стрижкой, веснушками и теплыми глазами смотрела открыто и приветливо, даже чуть приподняла ладонь в коротком жесте.

Кто-то сзади громко шепнул:

— Из России, значит. Понаехала.

Мира не обернулась. Она села за предпоследнюю парту, осторожно положила руки на столешницу и почувствовала, как парта отвечает. Она была старой, теплой от рук сотен учеников. Простая парта, за которой не случилось ничего очень хорошего или слишком плохого, а значит, ее можно трогать без опаски. Девушка с облегчением вздохнула и полезла в рюкзак.

— Ну что ж, начнем урок, — сказала учительница.

Весь день она чувствовала на себе взгляды. Алиса с первой парты дважды оглянулась и что-то шепнула подруге. Мира ничего не услышала, но почувствовала кончиками пальцев, что стул Алисы вибрировал от злости. Непонятно, в чем дело. Она же даже не успела ни с кем заговорить. Парень у окна, наоборот, смотрел спокойно, без интереса. Кто-то сзади не сводил глаз — тяжелый, давящий взгляд, от которого хотелось сжаться.

На большой перемене Мира вышла в коридор и встала у окна. Мимо проходили старшеклассники, кто-то задел ее плечом, даже не заметив. Она сжала зубы. И вдруг ей на плечо легла маленькая теплая рука. Мира обернулась.

Та самая девушка с короткой стрижкой. Она улыбнулась:

— Привет. Ты Мира, да? Я Лена. Мы в одном классе. Идем, я покажу тебе здесь все. Ну, сначала столовую, конечно.

Мира не почувствовала никакого подвоха. Лена была одной из тех, кто смотрел открыто и ровно — без злости, без любопытства, без презрения. Просто человек, который не боится подойти.

— Идем, — сказала Мира, и впервые за день улыбнулась.

Вечером она сидела на кухне, пила ароматный травяной чай и вполуха слушала музыку.

— Ну, как день прошел? — бабушка мыла посуду и поглядывала на нее через плечо.

— Нормально вроде, без приключений.

— То, что надо, — бабушка вытерла руки о полотенце и села напротив. — Мира, ты только... ты не молчи, если что-то случится, обидит кто, или еще что. Мы со всем разберемся.

Девушка подняла глаза.

— Баб, а почему в школе так странно пахнет? Не хлоркой, а... чем-то другим. Как после грозы.

Бабушка замерла на секунду. Потом медленно выдохнула:

— Может, ты просто чувствительная. Как твоя мама в детстве. Она тоже говорила, что в школе плохо пахнет, а оказалось, что в подполе крыса сдохла.

Бабушка вдруг встала и ушла в комнату, оставив ее одну на кухне.