Одиннадцать страниц (джен)

Выстрел получился сам собой.

Дон Аугусто Ферранте потом честно пытался вспомнить, что именно он в тот момент думал. Ничего не вспоминалось. Рука сама поднялась, палец сам согнулся, и агент Джон Хейл, промокший, злой, красивый до неприличия, сложился на бетонном полу маяка так тихо, будто из него выпустили воздух.

Публика заметно поредела.

— Дон Аугусто, — осторожно сказал Пеппино.

— Молчи.

— Дон Аугусто, а речь?

Ферранте медленно опустил пистолет. Во внутреннем кармане пиджака лежали одиннадцать страниц, набранных четырнадцатым кеглем, с пометками на полях, с подчёркнутыми красным местами, где следовало понизить голос. Он писал их три недели. Он читал их вслух в ванной, потому что там хорошая акустика. Он выбросил целый абзац про мать — слишком, слишком.

Он посмотрел на Хейла. Хейл смотрел в потолок с выражением человека, которому больше некуда спешить.

— Подними его, — сказал Ферранте.

— Куда, дон Аугусто?

— В кресло. Лицом ко мне.

Пеппино и Марио усадили агента в единственное кресло, оставшееся от смотрителя маяка, — плетёное, с продавленным сиденьем. Голова Хейла всё время падала на грудь, и Пеппино в конце концов встал у него за спиной и стал придерживать её двумя пальцами за подбородок, как парикмахер.

— Так нормально?

— Чуть выше. Он должен смотреть мне в глаза.

За окном шёл дождь, ровный и добросовестный, как бухгалтер. Море внизу тёрлось о скалы. Ферранте развернул листы, откашлялся, посмотрел на первую строчку — «Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я это делаю» — и понял, что вопрос повиснет в воздухе как-то особенно голо.

Он всё равно начал.

— Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я это делаю.

Тишина ответила ему с большим достоинством.

— В восемьдесят девятом году, — продолжил Ферранте, — когда ты ещё пачкал слюнявчик, я стоял на площади в Кастелламмаре и держал в руках всё, что осталось от моей семьи. Это помещалось в жестяную коробку из-под печенья.

Он поднял глаза. По сценарию здесь Хейл должен был дёрнуться. На полях так и было написано карандашом: «дёрнется — пауза».

Хейл не дёрнулся. С его волос капало на воротник.

— Пауза, — сказал Ферранте вслух и выдержал её.

Марио переступил с ноги на ногу. Кожаная куртка скрипнула.

— Ты считаешь меня чудовищем. — Ферранте перевернул страницу. — Прекрасно. Позволь объяснить тебе, что такое чудовище на самом деле. Чудовище — это человек, который однажды посчитал. Просто взял и посчитал. Сколько стоит порт. Сколько стоит судья. Сколько стоит твоё возмущение, агент Хейл, — а оно стоит недорого, поверь, я видел расценки.

Это было хорошее место. Он им гордился. В ванной оно звучало сокрушительно.

— Дон Аугусто, — сказал Пеппино.

— Что.

— Красиво.

— Спасибо, Пеппино.

— Только у меня рука затекла.

— Поменяй.

На шестой странице у Марио зазвонил телефон. Рингтон был весёлый, с трубой. Марио заглушил телефон ладонью с лицом человека, уронившего гроб.

— Извините.

— Кто?

— Мама.

Ферранте закрыл глаза. Досчитал до трёх. Открыл.

— Я дошёл до того места, где говорю про его отца, — сказал он ровно, не оборачиваясь. — И мне бы хотелось, чтобы в комнате при этом стояла тишина.

— Простите, дон Аугусто.

Ферранте повернулся к креслу. Взял себя в руки. Понизил голос — в тексте здесь стояла жирная красная черта.

— Твой отец, Джон… Твой отец приходил ко мне. Зимой семьдесят четвёртого, в дождь, точно такой же, как сегодня. Он сидел вот в этом самом кресле и просил денег. И я дал. Я дал ему всё, что он просил, и он поцеловал мне руку, а через год он же подписал бумагу, из-за которой я потерял брата. Вот твоя кровь, агент. Вот из какого теста ты слеплен. Ты всю жизнь охотился за мной, чтобы не смотреть в эту сторону.

Он опустил листы.

Это была вершина. Он это чувствовал — так дирижёр чувствует, что оркестр наконец взлетел. Сердце колотилось. В горле стояло что-то горячее и мальчишеское.

В кресле сидел мёртвый человек и не имел по этому поводу никакого мнения.

— Он должен был закричать, — сказал Ферранте.

— Кто, дон Аугусто?

— Он. Здесь. — Ферранте потряс страницей. — Здесь у него реплика. «Ты лжёшь». Три недели я думал, как отвечу на «ты лжёшь». Я придумал такой ответ, Пеппино, что ты бы заплакал.

— Я и так почти, дон Аугусто.

— Ты не считаешься, ты меня любишь.

Дождь усилился. Лампа под потолком качнулась от сквозняка, и тень Хейла проехалась по стене, как будто он всё-таки собрался встать и что-то возразить.

— Марио.

— Да?

— Садись.

— Куда?

— В кресло. Хейла пока снимите. Я начну заново, а ты будешь за него.

Марио посмотрел на Пеппино. Пеппино уставился в потолок, где не было решительно ничего интересного.

— Дон Аугусто, — сказал Марио с большим тактом, — я не потяну. У меня лицо не то.

И Ферранте вдруг понял, что всё кончилось.

Не речь — речь-то как раз можно было дочитать, оставалось четыре с половиной страницы, и там было ещё про виноградник, и про то, что он всё это время был свободнее любого из них. Кончилось другое. Двадцать лет он строил в голове эту комнату: маяк, дождь, лампа, враг, который слушает и не может не слушать. Он потратил на неё больше, чем на порт. А потом рука поднялась сама.

Он аккуратно сложил листы вчетверо и убрал в карман.

— Уберите здесь, — сказал он. — И кресло верните на место, оно от смотрителя.

Он вышел на площадку под дождь. Внизу, в мокрой темноте, море занималось своим делом, как занималось тысячу лет до Ферранте и собиралось заниматься после.

Снизу, по железной лестнице, стучали быстрые шаги. Кто-то поднимался — молодой, судя по звуку, и очень уверенный в том, что успевает.

В проёме появился человек в мокром плаще, с пистолетом, с прекрасным честным лицом.

— Ферранте! — сказал он. — Всё кончено. Ты сейчас же объяснишь мне, зачем…

Выстрел получился сам собой.

Ферранте постоял над телом, слушая, как дождь стучит по железу.

— Опять, — сказал он.