Мутация (гет)

Сегодня я снова почти не спал. Это тянется уже несколько дней подряд. Я просыпаюсь, смотрю на старые электронные часы и вижу, что провалился в небытие всего на пять-десять минут. А потом часами лежу в темноте, пока опять не упаду в короткий, кошмарный сон. Ощущения отдыха нет. Только бесконечный, животный страх. Я часто плачу, но слёзы мои теперь похожи на липкую, густую слизь. Она удушливо, химически пахнет, и я больше не пытаюсь её смыть. В последний раз меня затрясло от одного вида воды. Едва пара капель из крана попала на кожу, как мир вокруг сошёл с ума: звуки из бетонного колодца улицы и чужие голоса за стеной стали во сто крат громче, ввинчиваясь в череп. Голова раскалывалась, а перед глазами вспыхивали ядовито-цветные пятна.

Я не знаю, что мне делать. Прошло уже больше двух недель с того дня, когда я видел солнце — с того злополучного происшествия. Мои двери закрыты, свет я не включаю. Передвигаясь по своей маленькой комнате, я стараюсь не издавать ни звука, молюсь и уповаю на то, что никто не узнает, что я дома. Еда почти закончилась. Я размышляю о том, насколько безопасно будет вызвать доставку.

В моей комнате жутко воняет. В углу мёртвым грузом лежат пакеты с отходами и пластиковые упаковки из-под дешёвого рамэна — этот мусор гниёт уже не первый день. Можно было бы рискнуть и вынести его глубоко ночью, но наш бетонный улей никогда по-настоящему не спит. За тонкими стенами вечно кто-то кашляет, ругается или шаркает шлёпанцами по коридору. Слишком страшно. Я не могу так рисковать. Свой телефон я держу выключенным. Использовать мобильную сеть в моём положении — чистое самоубийство. Со вчерашнего дня он лежит без сим-карты, обмотанный фольгой на дне выключенной микроволновки. Родители наверно до сих пор пишут мне в мессенджерах и пытаются дозвониться. Жалко их.

Я строго выполнил все цифровые инструкции, которые скинул мне в даркнете парень с ником ЮЮ1997. Ноутбук я загрузил с его «чёрной» флешки с Tails OS. Я получил её курьером — пакет просто оставили под дверью. Я намертво заклеил глазок веб-камеры. К сети я подключился через направленную антенну, взломав старый роутер соседа сверху — пусть алгоритмы зачистки думают, что шифрованный трафик идёт из его квартиры. У меня есть ровно три минуты, чтобы прочитать новые сообщения в чате, пока маскировочные скрипты не начали сбоить. Для этого я ставлю таймер для варки яиц в форме дурацкой пластиковой курицы, и она зловеще тикает, как часовая бомба. Наготове я держу подушку, чтобы закрыть пасть цыплёнку, когда он начнёт неистово звенеть. Ещё месяц назад я с трудом разбирался в установке приложений на компьютер, а теперь проделал столько сложных операций. В критическом положении иногда удивляешься тому, какими навыками можешь овладеть. Не отрицаю, что ЮЮ кажется мне больным безумцем с паранойей, но выбора у меня больше нет. Он говорит — я выполняю.

Я сажусь на продавленный матрас и подтягиваю к груди свои неестественно вытянувшиеся ноги. Кости внутри них больше не ломит, но по тканям то и дело разливается ледяной озноб, сменяющийся приступами сильной дрожи. Теперь я научился предугадывать эти волны страдания. Секунда... Другая... Начинается! О господи, как я ненавижу это...

Во время приступов меня скручивает пополам, я валюсь на бок и начинаю биться в жестоких конвульсиях. Тяжёлая, чужеродная вибрация пробивает всё моё существо насквозь. Это мерзко и абсолютно невыносимо. Боль такая, какую я раньше и вообразить не мог — она вспыхивает глубоко внутри, напоминая непрерывный удар током. Когда судороги наконец отпускают, тело ещё несколько минут остаётся мягким и податливым, точно сырая резина. Я пластом лежу на полу и не могу пошевелить даже пальцем. Меня дико тошнит, голова раскалывается, а кожа истекает чем-то липким, похожим на пот. Но я знаю — это не пот.

Ещё немного, и тело снова обретёт прежнюю твёрдость. Кости словно застывают, наливаясь тяжестью. Я медленно, со стоном поворачиваюсь на бок. От любых движений и соприкосновений с полом воспалённые ткани болят так, будто я превратился в одну цельную гематому. Ползти приходится предельно осторожно, чтобы хоть немного приглушить эту вспышку. Тянусь к пластиковой бутылке. Пить я пока ещё могу. Делаю всего пару маленьких глотков. Руки дрожат, но я отчаянно слежу за тем, чтобы не уронить ни единой капли на кожу. Когда судороги окончательно стихают, я нащупываю рулон бумажных полотенец и принимаюсь аккуратно промакивать тело. Бумага намертво прилипает к порам и нехотя, с сухим шуршанием отдирается: выделяющаяся жидкость стала слишком вязкой, липкой и приторно-вонючей. Салфеток уходит прорва. Мокрые, тяжёлые комки я брезгливо швыряю в ту же кучу гниющего мусора в углу. Дышать в этой бетонной коробке уже почти невозможно. Кондиционер я не включаю — его внешний блок на фасаде зашумит, и я себя выдам. Единственное спасение от удушливой жары — узкая щель приоткрытого окна, откуда тянет сыростью и дымом.

Господи, как же я устал! Нет больше слёз, грусти, отчаяния — эмоции страданий сошли на нет и заменились бессвязным, однообразным, повторяющимся сном выживающего.

В последних сообщениях девушка с ником Бёрд попрощалась со всеми нами. Её текст был рваным, надрывным, полным невыразимого отчаянья. Вчитываясь в эти строчки, я почти физически слышал её давящие рыдания и сорванный от боли голос. Она просто написала, что больше не может. Что это выше её сил. Бедняжка сдалась на этапе выпадения зубов и необратимой деформации суставов. Я её не виню. Я прекрасно её понимаю. Сам нередко думал о том, чтобы покончить со всем этим, пока корчился в агонии на полу. Но сейчас приступы стали мягче. Тело почти завершило перестройку. Во что именно я превращаюсь — я не знаю, но отчётливо чувствую, что финал близко. Сколько нас ещё осталось в живых? Тех, кто сумел дотянуть до этой стадии? А сколько сломалось, сошло с дистанции и выбрало исход Бёрд? Я не знаю. И из последних сил заставляю себя не смотреть на счётчик пользователей, оставшихся в онлайне.

Я валюсь на матрас и открываю крышку ноутбука. Завожу дурацкого цыплёнка-таймера и лихорадочно бегу глазами по новым сообщениям в Session. Самые длинные простыни текста — от ЮЮ1997. Сводка фиксации новых аномалий в трёх точках города. Локация первая: остров Чинг-И, вантовый мост Стоункаттерс; гравитационный сдвиг несущих тросов, движение полностью перекрыто военными. Локация вторая: Коулун, подземный узел станции метро MTR «Монгкок»; взрыв пространственного сгустка прямо на платформе красной ветки, половина центрального вестибюля намертво застыла уродливыми волнообразными складками бетона. Локация третья: остров Гонконг, пешеходный перекрёсток Козуэй-Бей; радиус поражения — три жилых квартала.

Под логом Козуэй-Бей висит медиафайл длительностью тридцать семь секунд. Набирая полную грудь удушливого воздуха, я кликаю на кнопку воспроизведения. Мои глаза тут же снова наполняются вязкой липкой жижей, мешая смотреть. Картинка на экране смазанная, трясущаяся, снятая в панике. Но судя по узнаваемым силуэтам двухэтажных трамваев, это действительно тот самый культовый перекрёсток у торгового центра SOGO. На видео люди в ужасе смотрят издалека на происходящее, кто-то бежит сломя голову, кто-то оцепенело снимает всё на смартфон. Посреди асфальта, прямо на белых полосах пешеходной зебры, раздувается пульсирующий сгусток пространственного искажения. Словно гигантская живая линза, он уродливо преломляет кусок улицы и будто пытается всосать всю окружающую реальность внутрь себя. Жутко, но из этого марева торчит человеческая рука, пальцы которой намертво сжимают свисающий собачий поводок. Пространственный пузырь издаёт выворачивающие душу звуки: уличный гул и крики внутри него идут задом наперёд, в замедленном темпе, и от этого неестественного акустического реверса по моему телу волной пробегают ледяные мурашки. Внезапно сгусток резко схлопывается, втягиваясь в собственную ось — торчащая рука с сухим хрустом ломается в костях, асфальт под сгустком лопается, а огромный рекламный экран в отражении линзы и на самом здании напротив одновременно покрываются сетью глубоких трещин. Пузырь мгновенно расширяется, на долю секунды всасывает в себя весь неоновый свет ночных вывесок, превращаясь в абсолютную, бездонную чёрную дыру, и детонирует. Смартфон падает на землю, а из динамиков ноутбука вырывается запредельный, утробный рокот пространственной волны. От этого звука у меня в груди и ногах снова судорожно завибрировали кости.

Я торопливо закрыл вкладку с видео и размазал липкую жижу по лицу грязной салфеткой. Цыплёнок продолжал своё неумолимое, сухое тиканье. Секунды таяли. Я лихорадочно листал комментарии под постом ЮЮ1997, выхватывая взглядом рваные строчки: «Подозрение на теракт... В официальных СМИ полная тишина... Власти пытаются замолчать масштабы... Почему взрывают только Гонконг? Вдруг в других мегаполисах то же самое, просто блокируют трафик?»

Механический стук пластиковой птицы подгоняет. Я перевёл испуганный взгляд на таймер и покрепче перехватил подушку. На экране вспыхнуло последнее сообщение ЮЮ: «Важно! Пропала связь с несколькими пользователями: user13765, BUCU@G, моя_кожа_слезает. Высокий риск того, что их раскрыли и повязали. Будьте бдительны! Строго соблюдайте протоколы маскировки, если вам дорога жизнь...»

Резкий, пронзительный звон пластмассового будильника разрезал удушливую тишину комнаты. Вздрогнув от неожиданности, я навалился на него всем телом, намертво вдавливая цыплёнка в матрас и заглушая звук тяжелой подушкой. Свободной рукой я вслепую нащупал кнопку питания и опустил крышку ноутбука.

Я ложусь на матрас и сжимаюсь в калачик. Перед глазами ещё стоит образ ломающейся руки с поводком. Кажется, до этого момента она принадлежала ещё живому человеку. Страшно представить, что происходит с теми, кто оказывается внутри аномалии. От мыслей по телу бежит ледяная дрожь.

Я закрываю газа и пытаюсь выключить мысли, живот начинает урчать, хочется есть. Вспоминаю что осталось всего три пачки лапши. А что дальше? Что делать?

Я поворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Бесполезно, сон всё равно не придёт. В темноте перед мысленным взором лихорадочно проносятся лица матери, отца, парней из бригады… Начальнику я отправил короткое сообщение, что сильно простудился. Но спасёт ли это? Господин Ван Цян далеко не дурак и обезопасил себя. Он отправил всех не легальных работников по домам и только потом вызвал полицию. Я представил как у него на столе лежит отпечатанный список бригады, подготовленный для властей. И в этом стройном, аккуратном списке смертников значится моё имя — Мао Чэнгун. А возможно, к нему уже наведались люди из Комитета безопасности. Единственное, что меня пока спасает — Ван Цян не знает адреса моей съёмной квартиры. Я ведь только-только приехал из Гуандуна, меня не успели оформить легально, работал за наличные.

В памяти навязчивым кошмаром снова всплывают подробности той проклятой ночи. Бригада перекрыла на плановый ремонт выезд из Тоннеля Кросс-Харбор. Около трёх часов утра, в самый пик удушливой гонконгской жары, когда над нашими головами натужно гудел гигантский вентиляционный узел подземки, это и случилось. Сначала погасли прожекторы. Они не просто выключились — электрический свет от мощных ламп вдруг начал неестественно вытягиваться вниз длинными светящимися нитями, словно плавясь и капая в воздухе. Я замер, выронив из ослабевших рук лопату. Прямо посреди залитого свежим, дымящимся асфальтом перекрёстка, всего в паре метров от нашего тяжёлого дорожного катка, возникла крошечная, угольно-чёрная точка. Вокруг неё пространство в долю секунды превратилось в жидкое, бешено вращающееся марево. Бетонные стены тоннеля, яркие оранжевые конусы ограждения и испуганные лица моих напарников потекли, смешиваясь друг с другом, точно акварельная краска под проливным дождём. В уши ударил невыносимый, царапающий мозг скрежет — звук был таким, словно весь грохот мегаполиса одновременно запустили задом наперёд на сумасшедшей скорости. А затем пузырь искажения лопнул. Воздушная волна не сбила с ног — она прошила моё тело насквозь жуткой, высокочастотной пульсацией. Многотонный дорожный каток перевернуло в воздухе и вмяло в стену, как пластилиновую игрушку. Парни из бригады, стоявшие ближе к центру зебры, просто испарились, оставив на растрескавшемся асфальте лишь дымящиеся обрывки оранжевых жилетов. Меня швырнуло назад, спиной на бетонные разделители артерии. Помню только, как из носа и ушей толчками хлынула горячая кровь, а в глазах застыли ядовито-зелёные фосфорные пятна. Через сорок восемь часов у тех немногих из нас, кто выжил после удара, началась агония мутации. И никто из нас не пошёл в государственную больницу. У нас просто не было ни местной страховки, ни чертовых денег.

Я открываю глаза и смотрю на экран телефона — прошло всего десять минут. Время взаперти тянется невыносимо долго. День и ночь сменяют друг друга незаметно, сливаясь в сплошное серое безвременное существование. Я подползаю к окну и едва заметно раздвигаю пластины плотных жалюзи. Дневной свет безжалостно бьёт по воспалённым, слезящимся глазам. Зрение изменилось сильнее всего. Стоит мне сфокусировать взгляд, как я начинаю видеть пугающе далеко — на километры вперёд, будто сквозь мощную увеличительную оптику. Этот необычный результат мутации можно было бы счесть удивительным даром, если бы за каждую попытку рассмотреть детали на крышах дальних небоскрёбов я не расплачивался резкой, вспыхивающей в черепе болью и последующей кратковременной слепотой. Я всматриваюсь в шумящий Гонконг и жадно ловлю запахи, пробивающиеся сквозь щель: едкий смог, ароматы дешёвой уличной еды из лавок внизу, душные испарения раскалённого бетона и неожиданно тонкие, далёкие ноты цветов. Как же мне хочется оказаться там, внизу. Просто сделать глубокий вдох. Но это невозможно. Всё кончено…

Люди пришли бы в ужас, увидь они то, во что я превратился. Из мутного зеркала в санузле на меня уже несколько дней смотрит жуткое человекоподобное существо. И это не кинематографичный образ из дешёвых хорроров, а нечто такое, от чего у любого нормального человека мгновенно сработает рвотный рефлекс — так подкатывает к горлу тошнота, когда видишь сочащийся гной или чувствуешь въедливый запах тухлого мяса. Липкое, неизбежное, всепоглощающее отвращение к самому себе. К такому нельзя привыкнуть, с этим невозможно смириться. В кино подобных мне тварей выслеживают и убивают, расчленяют ради изучения или консервируют в банках с формальдегидом, чтобы спрятать в самых тёмных подвалах секретных лабораторий. Я судорожно, горько усмехаюсь, и в ушах вдруг всплывает ласковый мамин голос. Раньше она часто трепала меня по волосам во время семейного ужина и с улыбкой приговаривала: «Чэнгун, до чего же хороший парень у меня вырос. Правда, страшненький малейко — нос и уши точь-в-точь как у покойного деда Бо. Девушку себе долго искать будешь. Но ничего, ты характером своим честным точно возьмёшь». Эх, мама… Как же хорошо, что ты меня больше никогда не увидишь. Страшненький... Я закрываю лицо руками и снова начинаю беззвучно рыдать. Господи, как же я ненавижу эту вонючую липкую слизь. Отматываю бумагу — скоро и она закончится.

Голод снова даёт о себе знать. Теперь урчание в желудке сопровождается резким, болезненным спазмом. Я до хруста стискиваю зубы, вернее то, что от них осталось, но эта тупая боль — сущая ерунда по сравнению с судорогами мутации. На коленях я подползаю к стопке картонных стаканчиков с лапшой быстрого приготовления. Всего три штуки. Начинаю лихорадочно подсчитывать: если сегодня поем всего один раз, растяну запасы ещё на пару суток. Но смогу ли я выжить на таком скудном пайке с учётом того, как прожорливо моё меняющееся тело? Будет тяжело. А что потом, когда опустеет последняя банка? Может, заказать доставку еды через даркнет на адрес соседней пустующей квартиры и указать в примечании: «Оставить у двери»? Но как быть с оплатой? Наличные курьеру не всучишь, а использовать личную банковскую карту — значит мгновенно подставиться под правительственные алгоритмы. Думай, Чэнгун, думай! К чёрту всё. Надо спросить совета в чате. Да, спросить. Не я один заперт в этих бетонных гробах без еды.

Я беру стаканчик с лапшой и сдёргиваю фольгу. Чиркнув кремнем, зажигаю походную газовую горелку. До чего же хорошо, что я притащил её с собой из дома, когда только ехал в Гонконг и понятия не имел, найду ли нормальное жильё. Электричеством я почти не пользуюсь, боюсь включать даже тусклую лампу над раковиной — ЮЮ1997 предупреждал, что умные счётчики фиксируют любые колебания сети. Слив в унитазе я тоже спускаю строго один раз в сутки, нажимая на рычаг с замиранием сердца. Подобные меры предосторожности со стороны кажутся абсолютным безумием и дикой паранойей, но животный страх перед зачисткой начисто выжигает из головы любое внутреннее возмущение.

Вода в старом алюминиевом ковшике начинает бодро пузыриться. Я какое-то время заворожённо смотрю на поднимающийся пар — эта примитивная медитация ненадолго отключает воспалённый мозг от тяжёлых мыслей и дарует несколько блаженных секунд покоя. Выключаю горелку и заливаю лапшу крутым кипятком. Сижу неподвижно целых пять минут, тупо пялясь на дешёвую цветную упаковку, по сотому кругу перечитывая состав и инструкцию. Книг я с собой из провинции не привёз. И я всем сердцем проклинаю себя за это. Раньше-то я читать терпеть не мог, а теперь отдал бы всем богам по дню своей никчёмной, изуродованной жизни хотя бы за одну тоненькую книжицу. За любую, самую глупую брошюру.

Ем я быстро, жадно, почти не разбирая вкуса. Жевать тем месивом, что осталось у меня во рту, невыносимо больно. Кое-где ещё торчат острые обломки старых зубов — они ноют, а дёсны вокруг них давно опухли, гноятся и кровоточат. Вместо коренных зубов наружу проросло нечто чужеродное, похожее на губчатые, пористые костяные наросты. Из этих тёмных отверстий то и дело сочится вязкая жижа со сгустками сукровицы, особенно когда в полости забиваются жёсткие кусочки пищи. Местами на дёснах прощупываются пугающие мягкие провалы — кажется, челюстная кость под ними просто растворилась. Но самое жуткое, что в этих изменённых, омертвевших зонах полностью пропала какая-либо чувствительность.

Аккуратно, до последней капли выпиваю горячий бульон — пустой желудок благодарно сжимается. Теперь нужно снова проверить сеть. За эти две недели цепочка действий превратилась в монотонный, почти религиозный ритуал: ноутбук, пластиковый цыплёнок, зловещее тиканье, подушка наготове.

Бегло просматриваю общую ленту чата. Там разгорелась новая волна паники. Цифра счётчика активных пользователей на периферии экрана снова уменьшилась. Кто-то панически капсом пишет о массовых ночных облавах в соседнем квартале. Никакой внятной информации о том, что именно спецслужбы делают с теми, кто попал под пространственный удар, по-прежнему нет. Возможно, несчастных увозят в закрытые медицинские боксы и пытаются лечить, а возможно — просто хладнокровно ликвидируют как биологический брак. Короткие, рваные сообщения в ленте не дают ни малейшего понимания происходящего. Один из пользователей скинул текстовое сообщение, что у него только что вытек левый глаз. Месиво букв. Это звучит настолько мерзко, что будит во мне очередную волну тошнотворного отвращения и дикого страха за собственное тело.

Я в третий раз дублирую свой вопрос про доставку и оплату, но в общей суматохе его никто не замечает. Все обезумели, люди больше не способны концентрироваться на чужих проблемах. В груди закипает глухая злость. Кухонный таймер неумолимо отсчитывает последнюю минуту безопасности. Быстро копирую текст, перехожу во вкладку приватных диалогов и отправляю его напрямую ЮЮ1997. Экран ноутбука тускло бликует на моих влажных щеках. И вдруг под моим сообщением загорается серый индикатор: «user_YY1997 набирает текст...». Сердце тревожно колотится о рёбра.

Наконец в серой темноте приватного диалога вспыхивает долгожданный текст: «Ситуация становится критической. Идёт тотальная массовая зачистка мутирующих. Сегодня ночью провожу операцию по эвакуации выживших. Чат больше не используй. Финальные инструкции скину лично. Жди». В ту же секунду пластиковый цыплёнок на полу взрывается резким, дребезжащим звоном, мгновенно выдёргивая меня из немого оцепенения. Сердце делает кульбит. Я коршуном наваливаюсь на проклятый таймер, намертво утыкая его в грязный матрас. С ума сойти. Только бы стены в этом улье оказались чуть толще, чем обычно. Только бы соседи снаружи ничего не услышали... Затаив дыхание, я свободной рукой вслепую бью по клавишам и с захлопываю крышку ноутбука. Комната снова погружается в удушливую, глухую тишину.

Я лежу, уткнувшись лицом в грязный матрас, и слушаю своё хриплое дыхание и судорожное, паническое биение сердца. Мысли хаотично снуют внутри черепной коробки, точно испуганные ящерицы, пойманные в плетёную корзину-ловушку — они чувствуют смертельную опасность, но слепо повинуются древнему инстинкту: «беги». Именно это мне сегодня и придётся делать — бежать. Ломать голову над запасами еды больше нет никакого смысла. Отныне цель осталась всего одна — спасение собственной мрачной, исковерканной жизни. Я сам удивляюсь этой внезапной мысли и отчаянному желанию спастись, всей этой неистовой, почти животной жажде. Как такое вообще возможно в моём положении? Зачем этому уродливому монстру, в которого я превращаюсь, вообще оставаться в живых? Но тело решает за меня. Оно хочет дышать.

Самое сложное для меня теперь — это дотянуть до наступления ночи. Это сводит с ума. В тёмной комнате, где у тебя ничего не осталось: ни интернета, ни книг, ни собеседников, кроме собственных мыслей и боли изменяющегося тела, часы тянутся жестокой вечностью. Дни этих двух недель и так стали невыносимыми. Я ещё в детстве слышал, что люди лишаются рассудка взаперти и в одиночестве. Теперь я проверяю эту версию на собственной шкуре. Сейчас даже тонкая нить связи с ещё живыми людьми и подобие общения в виде чата разорвались, насильно отправляя меня на новый круг ада.

ЮЮ знает, что делать. Ему можно доверять. Точнее, мне придётся ему довериться, потому что больше в этом проклятом городе мне помогать некому. Из нашей редкой личной переписки я узнал, что сам он не попал под пространственный удар и его тело не меняется. Эта беда случилась с его младшим братом. Удивительно и дико, что его альтруистический порыв распространился на остальных запертых в клетках бедолаг вроде меня. В нашем циничном мире это достойно глубокого уважения. Как же мало людей сейчас способно протянуть руку кому-то, кроме себя и своей семьи. Настоящая фантастика. Этот невидимый парень кажется мне подлинным супергероем из комиксов. Я вот совсем не уверен, что на его месте поступил бы так же. И это порождает внутри меня тяжёлые, смешанные чувства: с одной стороны — параноидальное недоверие и страх ловушки, а с другой — бесконечная благодарность и почти религиозное преклонение перед единственным спасителем.

От безделья я начинаю фантазировать. Представляю себе этого ЮЮ — обязательно в очках с тонкой оправой, наверное, потому, что в моей голове очки всегда были атрибутом умников, сутками торчащих у мониторов. Я вижу, как он лихорадочно суетится у постели корчащегося в судорогах младшего брата. Тот бьётся в агонии и хрипло умоляет о спасении, а ЮЮ со слезами на глазах клянётся, что сделает всё, что в его силах. И лицо у него в моих мыслях такое благородное, красивое и полное решимости — точно у героя сопливой корейской дорамы. Мне внезапно становится тошно от собственной глупости. Какая же это нереалистичная чушь. Отрываю голову от матраса и смотрю на часы: 12:40. Всего лишь 12:40 дня. До ночи ещё целая вечность. «Ненавижу тебя, время!» — эти слова я зло произношу вслух.

Куда деться? Чем заняться? Нужно собрать вещи с собой. Я достаю сумку и мысленно составляю списки. Одежда. Всё грязное и воняет, но ничего. Складываю вещи неровной стопкой, то и дело оставляя на ткани влажные, липкие следы от собственных ладоней. Пожитки у меня скудные. Когда я уезжал из Гуандуна, всё моё имущество легко поместилось в одну дешёвую спортивную сумку. Документы и бумажник засовываю во внутренний карман куртки. Пакую газовую плитку, рулон полотенец и оставшиеся стаканчики рамэна. Осознаю с прискорбием, насколько мало всего осталось. Хорошо, что этот вопрос теперь не придётся решать. Странно… Я ведь всегда считал себя самостоятельным, упрямым и решительным человеком. И никогда в жизни бы не подумал, что буду до слёз радоваться тому, как какой-то абсолютно незнакомый парень из интернета в критическую секунду просто возьмёт и заберёт ответственность за мою жизнь. От этого подсознательного облегчения мне кажется, будто я превратился в маленького, напуганного и совершенно беззащитного ребёнка, который ждёт, когда его наконец заберут домой.

Мне в руки попадается старый, слегка сдутый футбольный мяч — единственная и самая дорогая сердцу ценность, которую я притащил с собой из родного дома. Пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз гонял его по полю… Не могу. Точно очень давно, в какой-то прошлой, чужой жизни. До чего же глупо и сентиментально было тащить его сюда. С того самого дня, как я снял эту каморку, он так и провалялся, покрываясь пылью в самом дальнем углу.

Перед глазами мгновенно всплывают лица соседских парней с материка, с которыми мы часами напролёт пропадали на старом, разбитом футбольном поле. Сейчас бы туда, к ним… Просто бежать по клочкам жухлой травы и песку, захлёбываясь ветром, слушать их вечные крики и беззлобную ругань: «Чэнгун, да пасуй ты уже!». Я впервые за все эти недели ловлю себя на том, что улыбаюсь. И тут же с ужасом осознаю, как болезненно стягивает от этой улыбки мёртвое подобие кожи на моём лице. Я опускаю взгляд на свои неестественно вытянувшиеся, длинные руки и ноги. Мяч-то, пожалуй, теперь придётся заменить на баскетбольный… Тихо хихикаю в темноту над собственной тупой шуткой, но сердце больно, до крика щемит от жестокого сарказма моего нынешнего положения: «Баскетболист-монстр снова роняет мяч, потому что его руки слишком липкие».

Опять оно! Проклятый приступ… Меня мгновенно ломает пополам, выбивая из лёгких весь воздух. Скручиваюсь в узлы от дикой боли, валюсь прямо на грязный пол и беззвучно рыдаю. Бёрд… Бёрд всё сделала правильно. Она оказалась сильнее меня. Она набралась мужества и всё поняла. Она просто приняла тот факт, что для таких, как мы, этот мир кончился. Я люто ненавижу себя за собственную трусость и слабость. Эта упрямая, слепая жажда жизни кажется мне сейчас абсолютно иррациональной, безумной. Зачем мне это? Какого чёрта мы не способны просто приказать своему сердцу остановиться, а лёгким — не дышать? Какого чёрта мы до последнего, ногтями и зубами, цепляемся за это подобие существования?! Но тело не слушает разум. Оно бьётся в судорогах и цепляется за жизнь.

Я поворачиваюсь к часам и тупо, стеклянным взглядом смотрю, как сменяются электронные минуты. Начинаю мысленно считать до шестидесяти, пытаясь хоть чем-то занять плавящийся мозг. Так проходят долгие десять минут. Глаза дико устают от неподвижности, и из них снова принимается сочиться вонючая липкая жижа. Всё, пора проверять сеть. Я медленно, превозмогая боль в суставах, ползу к лежащему на матрасе ноутбуку. Заводить дурацкого пластикового цыплёнка больше нет никакого смысла. Экран вспыхивает, открывается вкладка приватных диалогов, но новых сообщений от ЮЮ1997 там нет. Пусто. Сердце камнем падает вниз, вдребезги разбиваясь об острые скалы этой мёртвой тишины и глухого разочарования. Ожидание финальных инструкций превратилось в какую-то изощрённую форму мазохизма, от которой я физически не способен отказаться.

Внезапно за дверью, в бетонном коридоре, раздаются живые молодые голоса. Мужской и женский. Парень пытается шутить — глупо, натужно и совершенно неуместно, но его спутница в ответ неприлично звонко и беззаботно смеётся. Обычно, когда я слышу чужие шаги за порогом, во мне срабатывает один из двух сценариев: я либо испуганно забиваюсь в туалет и замираю там, затаив дыхание, либо ползу к выходу и липну глазом к оптическому глазку. И череду этих странных, иррациональных выборов я делаю всё то время, что заперт тут. Их логика мне самому до сих пор непонятна. Но сейчас я решаю смотреть.

Два силуэта смазанной цветной вспышкой проносятся мимо моей конуры и останавливаются чуть дальше по коридору, у соседней двери. Я делаю судорожный глубокий вдох, протягиваю длинную руку, осторожно щёлкаю замком и приоткрываю входную дверь — совсем чуть-чуть, на пару миллиметров. Щель получается крошечной. Мой изменённый правый глаз, работающий теперь как хищная увеличительная линза, жадно ловит их фигуры в тусклом свете люминесцентных ламп. Я всматриваюсь в эту молодую парочку, точно больной, обезумевший маньяк, затаившийся в засаде. Господи, да ещё месяц назад мне бы и в страшном сне не пришло в голову шпионить за соседями. От одной только мысли о подобном неуважении я бы на месте сгорел от стыда. А сейчас мне плевать.

Девушка очень милая. На вид ей всего лет двадцать. Не красавица, но сейчас кажется мне слишком очаровательной. На ней много косметики, и она приятно пахнет. Ощущение что, выбрав в пару себе татуированного парня с плохо крашенными в блонды волосами, она выражает внутренний бунт против консервативных взглядов общества и родителей. Сложно ещё представить, почему девушки могут западать на таких странных типов, как мой сосед. Для меня всегда это было загадкой.

В груди черной смолой закипает зависть. Кажется, я ведь за всю свою жизнь так ни разу и не был по-настоящему влюблён. Помню, мне нравилась одна девчонка в старших классах школы, но испытывал ли я к ней те самые сильные, книжные чувства — бог весть. А теперь этот шанс закрыт для меня навсегда. Недоступен. И мне дико, невыносимо паршиво от этой мысли. Я хочу оказаться на месте этого соседа. Смертельно хочу.

Парень прижимает её к облупленной стене коридора и что-то горячо шепчет на ухо. Девушка опускает глаза в пол, загадочно, смущённо улыбаясь. Его рука медленно скользит ей под короткую юбку. Я с трудом сглатываю вязкий ком в пересохшем горле, но упорно не отрываю взгляда от неприличной картинки. Мразью или извращенцем я себя при этом не чувствую. Это вообще не похоже на привычное человеческое возбуждение — мне кажется, всё моё паховое сплетение давно омертвело, сгнило изнутри. Нет, это сидит гораздо глубже, на уровне первобытных инстинктов мозга и отравленной крови. Это дикий, неутолимый голод. Голод по самому ощущению жизни, по простым человеческим действиям, которые у меня отняли…

Я не без интереса наблюдаю сквозь щель, как девчонка извивается от удовольствия под его настойчивыми руками. Затаив дыхание, я жду, когда её стоны станут громче, а плавящееся возбужденное тело выдаст долгожданный фейерверк наслаждения. Но она не оправдывает ни его, ни моих извращённых ожиданий. Словно опомнившись, она бодро отпихивает соседа в сторону и грубо бросает: «Да прекрати ты! Я и так уже опаздываю». При этом резком движении из полуоткрытого кармана её сумки на грязный бетон коридора с тихим шуршанием вылетает маленький розовый блокнот. Потеря так и остаётся для неё незамеченной.

Девушка быстро, со звонким хохотом убегает вниз по лестничному маршу. Сосед, издав разочарованный возглас: «Да ладно тебе, Чун!», устремляется следом за ней. Коридор мгновенно пустеет. А я в этот момент мысленно благодарю всю вселенную за этот яркий артефакт, одиноко лежащий на полу. Если в этом проклятом, искривлённом мире ещё остались боги, то они меня наконец услышали.

Я с нетерпение жду, когда в коридоре воцариться тишина или, вернее сказать, её подобие. Сейчас вылазка в наружу для меня похожа на выход в открытый космос. Я готовлюсь морально и физически. Набросив на себя одеяло, надеюсь, что оно выполнит мистическую роль плаща-невидимки. Если меня заметят, то не сразу рассмотрят мою новую суть и не позовут на помощь. Скорее всего подумают: Это просто какой-то больной придурок в одеяле, но нас это не касается. Стою у двери и делаю глубокие вдохи, словно собираюсь нырять в холодную воду.

Ещё один глубокий вдох. Вперёд! Мои шаги получаются рваными, быстрыми и бесшумными, взгляд намертво прикован к добыче. Выскакиваю в коридор, хватаю блокнот и в ту же секунду слышу, как снизу по бетонной лестнице кто-то тяжело поднимается, перепрыгивая через несколько ступеней разом. Паника бьёт по нервам. Я бросаюсь назад в своё убежище и захлопываю дверь в тот самый миг, когда на этаже появляется сосед. Он весело пролетает мимо моего порога, на ходу активно напевая и жестикулируя — кажется, бубнит под нос какой-то рэп собственного сочинения.

Я судорожно, со свистом дышу, прислонившись спиной к косяку, и мысленно праздную свою первую за две недели маленькую победу. Драгоценный розовый блокнот зажат в кулаке. Ловлю себя на горькой мысли, что прямо сейчас пугающе похож на Голлума, который спрятался в пещере и чахнет над своим Кольцом. Чёрт, а ведь это слишком реалистичное и правдивое сравнение для моей нынешней ситуации.

Но теперь мне точно будет легче дождаться финальных инструкций и дотянуть до этой проклятой ночи. Только бы в моей неожиданной сокровищнице оказалось хоть что-то ценное. Побольше связного текста, господи, просто побольше букв... Быстро пролистывая растрёпанные бумажные страницы, я с облегчением замечаю, что блокнот исписан гораздо больше, чем до половины. Это настоящий успех!

Я бреду обратно к матрасу и бросаю на него своё одеяло. Осторожно, ещё на пару сантиметров приподнимаю пластины плотных жалюзи, впуская в комнату больше дневного света. Мои воспалённые глаза-линзы мгновенно улавливают этот скудный источник. Я сажусь у самого окна, поджимаю под себя длинные резиновые ноги и раскрываю первую страницу.

Полосатый лист встречает меня именем владелицы, старательно обведённое легкомысленными рисунками цветов, котиков и птичек, — Ли Чун. А чуть ниже красуется размашистая надпись: «Бумага стерпит всё. Даже меня, мой бред и мои безумные фантазии». Что ж, начало многообещающее. Я аккуратно, боясь порвать бумагу своими длинными липкими пальцами, перелистываю страницу. Передо мной открывается ровный, аккуратный список, где некоторые пункты уже жирно вычеркнуты чёрной ручкой. Настоящий виш-лист гонконгской студентки: купить платье от Гуччи, украсть какую-нибудь мелочь из супермаркета, полететь на воздушном шаре, переспать с подругой, стать известной певицей…

Некоторые откровения заставляют меня искренне округлить глаза — до чего же оригинальные и дикие желания. Мне, деревенскому парню, подобные вещи даже в голову никогда не приходили. Всматриваясь в эти строчки сквозь щель в жалюзи, я внезапно понимаю: по сравнению с ней я вообще никогда не жил. А эта девчонка к своим двадцати годам уже успела провернуть магазинную кражу и переспать с подругой. И это рождает внутри меня не просто уколы зависти, а какое-то странное, глухое уважение. Она живёт на полную катушку. Свободно.

А я? Что я сам успел сделать за свои двадцать пять лет? Даже в футбол играл паршиво, в школьную сборную у себя в провинции так и не взяли. Господи, как же сильно я хотел бы сейчас поменяться с этой девчонкой местами. Хотя бы на один единственный день. Я продолжаю бережно листать маленькую книжицу. Узнаю, как Ли Чун пытается писать стихи, как ходит на вечерние уроки вокала. Как любит часами сидеть в стеклянных атриумах торговых центров, разглядывать случайных прохожих и придумывать им вымышленные судьбы. Пожалуй, это и правда удивительный, красивый способ скоротать время. Мы ведь в обычной жизни так редко по-настоящему всматриваемся в тех, кто нас окружает.

Я зажмуриваюсь. В темноте за веками я вдруг отчётливо представляю, как сижу на фудкорте с ней рядом, плечом к плечу, и указываю пальцем на проходящего мимо мужчину в строгом дорогом костюме.

— По-моему, это какой-то крупный банкир? — говорю я Ли Чун и с громким, весёлым хрустом всасываю остатки прохладного коктейля через пластиковую соломинку.

— Да ну тебя! Перестань, Чэнгун, ты невыносим! — она звонко смеётся и шутливо пихает меня локтем в бок. — Какой из него банкир? Обычный мелкий бухгалтер. Ты на его туфли посмотри — дешёвка потёртая. Видимо, на распродаже в аутлете урвал. На пиджак кое-как наскрёб, а на нормальную обувь денег уже не хватило. А дома его, между прочим, ждёт уставшая беременная жена.

— И поэтому он сегодня допоздна задержится в офисе, — подхватываю я её игру, — потому что до смерти боится начальника. А после работы пойдёт и втихаря опрокинет рюмашку рисового вина в ближайшем дешёвом баре.

— Да, точняк, скорее всего так и будет, — Чун поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза, тепло и открыто. — Слушай, а у тебя неплохо получается, Чэнгун. Видно, что фантазия у тебя живая, работает. И я впервые за вечность искренне, благодарно улыбаюсь ей в ответ.

— Слышь, Чун… Ты прости, что я вообще залез в твой дневник. Я бы никогда не стал, честно. Если бы не всё это… если бы не запертая дверь…

— Да ладно тебе, брось. Я не сержусь, — она отворачивается и смотрит куда-то вдаль, за панорамное стекло молла, делая маленький глоток из своего стакана. — Мне просто очень жаль тебя, Чэнгун. Безумно жаль, что с тобой всё это случилось.

Я мысленно смотрю на её идеальный профиль и внезапно проваливаюсь в тёмную, клокочущую бездну. Внутри меня одновременно вспыхивают и дикая благодарность, и бешеная, удушающая злость: «Жаль?! Тебе просто жаль?! Но ты, чертовка, не на моём месте! Ты не гниёшь заживо в вонючей клетке! Ты не превратилась в безмозглого монстра взаперти! Ты ходишь по улицам! Ты дышишь! Ты мечтаешь! Господи, я хочу быть тобой, а не этим месивом!»

Я резко открываю заплаканные, склеившиеся от липкой слизи глаза. Иллюзия испаряется. Я снова лежу на грязном матрасе и тупо пялюсь в серую облупившуюся стену.

Биология безжалостно напоминает о себе, заставляя вспомнить про существование санузла. Еле переставляя резиновые ноги, я ковыляю в тусклую, пахнущую сыростью клетушку туалета и справляю нужду. Затем опираюсь руками о края раковины, поднимаю голову к мутному зеркалу и уныло всматриваюсь в собственное уродливое отражение. В следующую секунду желудок сводит диким спазмом, и меня с силой выворачивает прямо на грязный фаянс. Вонючее, склизкое месиво из полупереваренной лапши, тёмных сгустков крови и каких-то бурых ошмётков, подозрительно похожих на куски сырой печени, медленно стекает в сливное отверстие. Похоже, мои внутренние органы окончательно решили сдаться, распадаясь вслед за костями. Плевать. В этот миг я напрочь забываю о конспирации и умных счётчиках. Зажмуриваюсь и резко бью ладонью по рычагу смесителя, пуская воду. Стоит струе коснуться раковины, как всё моё существо внутри начинает буквально выворачивать наизнанку от жуткой резонирующей вибрации, но я стискиваю зубы и терплю. Смываю грязь. Короткое резкое движение — и кран перекрыт. Торопливо я возвращаюсь назад в комнату. Делаю два маленьких глотка из пластиковой бутылки, чувствуя минутное облегчение.

Всё. «Соберись, Чэнгун, тряпка!» — яростно приказываю я своему разваливающемуся, склизкому существу. Нужно снова проверить сеть. Точными, до автоматизма заученными движениями выполняю привычный ритуал. Вскидываю крышку ноутбука. Экран моргает, и я наконец вижу долгожданное приватное сообщение от ЮЮ1997: «В 3:00 у твоего дома встанет жёлтый фургон. Не мешкай ни секунды. Времени в обрез, долго ждать не будем».

Из груди вырывается хриплый, свистящий выдох. Внутри, где-то под деформированными рёбрами, впервые за две недели вспыхивает пьянящее ощущение свободы. Всё изменится сегодня ночью. Ровно в три часа. Я наконец-то покину эту проклятую бетонную коробку. Я выйду наружу. Я вдохну настоящий, живой воздух! От дикого эмоционального взрыва мысли лихорадочно путаются, пульс зашкаливает, и я в панике не знаю, куда себя деть от охватившего меня возбуждения.

Но этот внутренний триумф длится всего несколько секунд. Внезапно к горлу с новой силой подкатывает удушливая волна тошноты. Едва успевая переставлять непослушные ноги, я бросаюсь в туалет и мерзким, горячим потоком изливаю остатки желудка прямо в унитаз. В этот раз мир вокруг меня начинает бешено вращаться. Голова сильно кружится и раскалывается от такой адской боли, словно по черепу изнутри безжалостно стучат тяжеленным кузнечным молотом.

Моё истерзанное тело полностью вымотано этими извращёнными физическими пытками. До своего мерзкого лежбища я ползу на четвереньках, волоча за собой непослушные резиновые ноги. Падаю на матрас без сил. Сердце в груди колотится как бешеное, готовое вот-вот разорвать рёбра — такого дикого пульса у меня ещё никогда не было. На мгновение мне искренне кажется, что я просто не дотяну до трёх часов ночи. И эта пугающая мысль почему-то дарит странное, умиротворяющее ощущение облегчения. Ну и пусть не дотяну. К чёрту всё. Зато весь этот затянувшийся кошмар, в который я провалился за какие-то неведомые мне грехи, наконец-то закончится.

На часах всего 16:28. Время жестоко, оно застыло на месте. Впрочем, больше это не имеет никакого смысла. Лежать неудобно, под лопаткой что-то настойчиво втыкается в спину. Я медленно шарю измученной рукой под собой, и мои липкие, влажные пальцы нащупывают твёрдый прямоугольник. Блокнот. Да, моя драгоценная, спасительная находка. Я открываю этот случайный артефакт чужой жизни и снова с головой погружаюсь в яркий, чистый и живой мир юной гонконгской студентки.

— Чэнгун, соня, вставай! — доносится до меня далёкий, удивительно приятный голос.

Глаза мои едва открываются. Привычная мутная слизь мешает смотреть, размывая очертания мира, но постепенно силуэт передо мной становится чётким. Ли Чун ласково улыбается мне. В этот миг она кажется настоящим ангелом с сияющим нимбом из яркого солнечного света. На фоне неестественно лазурного, пронзительно чистого неба, где нет ни единого облачка, эта картинка выглядит потрясающе волшебно.

— Я его купила! Купила! — радостно пищит Чун.

Её движения кажутся нарочито детскими, наивными и лёгкими. Она резво вскакивает на ноги и принимается кружиться вокруг своей оси, раскинув руки. Я с трудом приподнимаюсь на локтях и заворожённо рассматриваю её новое розовое платье — то самое, под первым номером из блокнота. В косых лучах полуденного солнца тонкая ткань кажется почти прозрачной, мягко обрисовывая её безупречно стройную фигуру.

— Ты очень красивая, Чун, — отвечаю я с искренним, щемящим восхищением.

Она послушно перестаёт кружиться. Подходит ко мне с заговорщицкой, хитрой улыбкой и садится рядом. Не сводя с меня пристального взгляда, она вдруг в лоб спрашивает:

— Я ведь нравлюсь тебе, Чэнгун?

Меня мгновенно охватывает паническое смятение от такой прямоты. Я какое-то время глупо мнусь, не зная, куда деть руки, и отчаянно пытаюсь усмирить свои смущённые мысли.

— Нравишься, — наконец выдавливаю я из себя, почти шёпотом.

— А я так и знала! — Чун забавно хмурит тонкие брови. — Но боже, какой же ты несмелый! Это просто бесит. Мы бы с тобой уже тысячу лет могли встречаться…

— Да чего ты от меня хочешь?! — меня внезапно ослепляет ярость, и я срываюсь на крик. — Ты что, ослепла?! Не видишь, что я теперь уродливое, вонючее чудовище?!

В ту же секунду лицо Чун горько перекашивается, точно у смертельно обиженного ребёнка, а из глаз крупными каплями принимаются катиться слёзы. Она демонстративно отворачивается от меня, пряча лицо в ладонях, и начинает громко хныкать, мелко вздрагивая всем своим хрупким, беззащитным телом. Меня моментально прошибает острая вина — перегнул палку, сорвался на девчонку, довёл до слёз. Я быстро вскакиваю и придвигаюсь к ней вплотную.

— Прости… — виновато шепчу я, ласково касаясь её содрогающегося плеча. — Прости меня, Чун. Просто я… я до смерти устал от всего этого кошмара.

— Ты дурак! Самый настоящий дурак! — резко бросает она сквозь рыдания, злобно отказываясь поднимать лицо. — Ты правда думаешь, что если будешь бесконечно жалеть себя, то хоть что-то в твоей жизни изменится? Заперся в четырёх стенах и трусливо ждёшь спасения от чужаков из интернета, которых ты даже в глаза не видел. Ты просто трус, Чэнгун. Обычный трус.

— Да... Я трус. Ты абсолютно права, — тихо соглашаюсь я, признавая каждое её жестокое слово, и от этого признания горько и тупо щемит где-то в глубине груди. — А что бы ты сама сделала на моём месте, Чун?

Она ничего не отвечает. Внезапно встаёт и стремительно идёт вперёд, прочь от меня. Только сейчас я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что мы стоим на огромной, залитой солнцем бетонной платформе. Кажется, это крыша нашего стоэтажного дома-муравейника. Я вскакиваю на ноги и испуганно тороплюсь за ней следом. Чун останавливается у самого края бездны и легко, в одно движение забирается прямо на узкий бетонный козырёк ограждения. Этот безумный жест до смерти пугает меня. Набирая воздух в лёгкие, я подбегаю ближе, готовый схватить её, удержать, спасти... Но, кажется, она вовсе не собирается прыгать вниз. Да нет, этого просто не может быть. Эта легкомысленная девушка слишком, слишком сильно любит жизнь.

— Смотри, Чэнгун! Этот мир меняется на наших глазах, — выдыхает она, и на её лице неоновым огнём светится возбуждённое, почти безумное любопытство. Заплаканные глаза Чун блестят, точно редкие драгоценные камни, пойманные солнечными бликами. В этот миг она чертовски прекрасна. Я физически чувствую, как под моими изуродованными рёбрами сердце наполняется доселе неведомыми, тёплыми и приятными ощущениями. Мне невыносимо сложно оторвать от неё взгляд.

— Ну чего ты замер? — ласково улыбается Чун, оборачиваясь ко мне. — Давай, поднимайся сюда.

Я запрыгиваю на узкий бетонный козырёк, становлюсь рядом с ней и смотрю вниз, на расстилающийся под нами мегаполис. Но это больше не тот Гонконг, который я знал. Привычная геометрия разрушена, пространство изломано и перекручено, словно город превратили в безумный калейдоскоп из тысячи кривых зеркал. Небоскрёбы Коулуна плывут, деформируются и жидкими волнами втекают друг в друга. Огромные рекламные вывески разрывают саму ткань воздуха, пробивая другие бетонные поверхности насквозь, будто цифровые объекты, навечно застрявшие в текстурах сломавшейся видеоигры. Голограммы на них смазаны, сбиты в ядовитые глитч-полосы и абсолютно непонятны. Кажется, какая-то невидимая исполинская длань обезумевшего демиурга взяла и грубо, с хрустом перемешала всю земную реальность, превратив её в уродливое салатное месиво. И ни одной живой души внизу. Ни единого человека на искорёженных автострадах. От этого абсолютного мёртвого вакуума внутренняя скорбь и леденящий ужас сжимают мне горло.

— Тебе просто не дано разглядеть в этом истинную красоту, Чэнгун. И мне искренне, всем сердцем жаль тебя, — тихо произносит Чун, заворожённо глядя на этот кошмарный пейзаж. — Это ведь настоящее, высшее искусство. Великое всё и абсолютное ничто. Искусно созданный хаос, вырвавшийся из оков искусственного порядка. Смерть старого и привычного. А помнишь, как говорил Питер Пэн: «Смерть — это тоже великое приключение».

Чун тепло, по-особому нежно улыбается мне и протягивает свою тонкую, сияющую в солнечных лучах руку. В этот миг мне кажется, что я по-настоящему влюбился в неё. Возможно, это и есть то самое великое чувство, которое я так глупо упустил за свою короткую, недолгую жизнь. Я отчаянно тяну к ней руку в ответ, но внезапно тишину разрывает громкий, тяжёлый стук. Лицо Чун по краям начинает размываться, растворяться в бензиновых глитч-разводах. Нет, пожалуйста… Я не хочу это терять, только не сейчас! Это чудовищно несправедливо! Прошу…

Стук становится оглушительным. Бьют в дверь. Я резко открываю слипшиеся, горящие глаза. Тщетно пытаюсь рукавом вытереть остатки липкой слизи. Боковым зрением сквозь пелену выхватываю светящиеся цифры на часах: 00:15. За порогом слышны топот, грубый шум и чужие отрывистые голоса. Сердце делает последние жёсткие и оглушительные удары — мой личный внутренний цыплёнок-таймер. Теперь — точно всё… Меня нашли.

В панике я закрываю глаза, с головой укутываюсь в затхлое одеяло, превращая его в свой последний, жалкий спасительный кокон, и изо всех сил прижимаю к груди розовый дневник Ли Чун. Только бы не отобрали! Только бы не потерять! В раскалывающейся голове бессвязным шёпотом проносится какая-то старая, полузабытая деревенская молитва. С жутким грохотом и треском ломающегося пластика распахивается входная дверь. Бедная дверь… Наверное, ей сейчас так же невыносимо больно, как и мне. Слишком яркий, слепящий свет тактических фонарей мгновенно пробивает ветхую ткань одеяла, безжалостно выжигая глаза. Чужие, мертвые механические голоса из-под фильтров противогазов командуют: «Он тут! Забирайте!». Куда... куда они хотят меня забрать? Господи, я не хочу, чтобы они ко мне прикасались. Не трогайте меня своими холодными перчатками… Я хочу обратно к Ли Чун. Туда, на залитую солнцем крышу. Прошу вас, умоляю, уйдите… Оставьте меня в покое.