Midlife crisis (гет)

Очередные препирательства о том, кому следует присутствовать на собрании Предвестников в пятницу, вызвали у меня приступ мигрени. Практически круглосуточное нахождение в компании самого себя могло свести с ума кого угодно. Будто голоса из головы шизофреника выбрались наружу. (Ха-ха, разве это не факт?)

Я тер виски, сидя в углу, пока Омега до раздражения монотонным голосом повторял, что его очередь наступает только на следующей неделе, хотя все знали, что это не так. Иногда он напоминает мне психопата...

Как сегменту, мне часто приходилось слышать бестактные вопросы относительно собственной физиологии. На мой взгляд, со стороны старика было жестоко наделять нас типичными человеческими проблемами: голодом, желаниями, непрошеными реакциями организма, потребностью во сне, близорукостью и уж тем более головной болью. Впрочем, мысль о том, что Омегу тошнило за борт корабля, пока он мотался по закоулкам Тейвата, приятно бодрила...

Пока остальные отвлеклись на юного 18-летнего сегмента, который, лопаясь от раздражения, швырнул один из образцов препарата в стену, я незаметно выскользнул в коридор. Неужели мы один человек с этим несдержанным ребенком?

Виски пульсировали. Я стянул маску, прижался лбом к прохладной поверхности металлической двери подсобки, закрыв глаза. Минута спокойствия закончилась, не успев начаться. Зазвучали шаркающие шаги и стук трости. Старик. Я попытался нырнуть за дверь, чтобы не слушать нудное брюзжание, но та, как назло, оказалась заперта.

— В чём дело? — проворчал Зандик. — Ваши вопли слышно даже на втором этаже.

— Догадайся... Омега снова отлынивает от обязанностей.

Старик нахмурился, поправляя монокль. Я заметил, что узловатая рука сжимает папку. Сегодня он выглядел как-то особенно сурово — может, суставы ломит...

— Ну а ты что тут делаешь? Я же велел внести данные по препаратам в реестр.

— Попробуй поработать в такой обстановке сам! У меня, между прочим, голова раскалывается. — Собственный тон напомнил мне тон маленького Зандика, который жаловался, что его снова заставили мыть пробирки. Я раздражённо стиснул зубы.

— Выпей таблетку и займись наконец делом. Тебе 45, а ведёшь себя как маленький. — От старого зануды другого ждать не приходилось. Хоть Панталоне и утверждал, что Зандик в старости стал сентиментальным и возраст сгладил острые углы характера, ни я, ни другие сегменты этого не ощущали.

— Совсем как Зандик изначальный, не правда ли? — съязвил я, получив в ответ злобный блеск алых глаз.

— Вот... Спускайся в прозекторскую. — Он с силой ткнул синюю папку с эмблемой Фатуи мне в живот. — Только что совершили очередное покушение на Феофана в опере. Неудачно. Погиб офицер из его охраны. Скорее всего, яд. Нужно вскрытие, образцы тканей и подробный протокол. — Отчеканил фразы скрипучим голосом. — Будь добр, закончи к вечеру. Ядом я займусь сам.

Я выдохнул. Это было интереснее, чем монотонное составление реестров. К тому же работа в одиночестве доставляла мне гораздо больше удовольствия, чем компания самих себя. Папка перекочевала в мои руки.

Старик скрылся за дверью, откуда доносились голоса, каждый из которых пытался перекричать другого. Раздался его крик и удар трости о стену... Иногда он ведёт себя как дрессировщик в цирке, честное слово.

Продолжение этой бравады мне было неинтересно. Надев очки на нос, я уже шагал по коридору к лестнице на цокольный этаж, где был зал для вскрытий.

По дороге пролистал бумаги. Офицер Фатуи Виктор Соколов, 30 лет, женат, последние семь лет работал в охране Дельца. Женат, двое детей. Я задержался на фотокарточке. (Кажется, видел его пару раз. Неважно...) В антракте спустился с Панталоне в буфет. Ужинал с начальником и ещё одним офицером. Подавали осетрину, салат с гребешками, бисквитные пирожные. Предположительно, яд находился в десерте. Панталоне и второй офицер от сладкого отказались. Прим.: у Феофана последнее время обостряется гастрит от масляного крема. (Какая ирония — его спасла давняя хворь). Через полчаса Соколов почувствовал сильную боль в груди и удушье. Вероятность инфаркта и других патологий низкая. Медицинский осмотр проходил три дня назад (результаты прилагаются). Скончался на выходе из театра. (Верно, красивая смерть...) Остальные посетители буфета на самочувствие не жаловались...

Продолжая изучать сухие факты, я толкнул тяжёлую дверь прозекторской и вошёл внутрь. Наконец-то долгожданная тишина, хоть и половину черепа по-прежнему будто сверлили шахтёрским буром.

Зал был тускло освещён, лишь железный стол с прикрытым трупом заливал яркий свет. Я закатал рукава, надел резиновый фартук и высокие перчатки. Бросил папку на письменный стол, заметив, что на углу стоит контейнер с пирожными. Похоже, те самые, что не съели Феофан и второй охранник. Выглядели аппетитно...

Что тут у нас? Под белой простынёй скрывалось синюшное тело крепкого блондина с выраженной мускулатурой. Сосудистая сетка на теле ярко выделялась необычным, почти чёрным цветом.

Я хмыкнул, нарушив тишину, и потянулся за шприцем, чтобы забрать образец крови из яремной вены, как вдруг до ушей донеслось тихое пение из самого тёмного угла зала.

— Коломбина? — Осколок души внутри меня потеплел.

Она выплыла из темноты, слегка паря над полом.

— Добрый вечер, Доктор. — Невинный голосок вкупе с кукольной внешностью ярко контрастировал с тёмной репутацией Лунной Богини.

Девочка любила развлекаться тем, что появлялась в самых разных местах замка. Многие уже смирились с её странными повадками. Впрочем, заплутавших в коридорах замка агентов, она всё ещё доводила до белого каления своими играми.

Крылышки над её головой слегка трепетали, пока она медленно кружила вокруг стола.

— Решила проведать меня? — Мне давно льстило, что она предпочитает мою компанию другим сегментам. Вероятно, секрет заключался в моей выраженной, по сравнению с другими, человечности... (Ведь правда?)

— Я услышала про труп и решила посмотреть. — Пролепетала девушка.

Ну конечно, штучки в её вкусе — её так и тянуло к мертвечине. Пару недель назад Сандроне закатила истерику, когда обнаружила коллекцию мёртвых птиц у себя в постели, — Коломбина всего-то хотела показать, какие у них красивые пёрышки.

— Ты сегодня без маски, Доктор... Это необычно. — Добавила она, останавливаясь у меня за спиной.

Я перелил чёрную, отравленную кровь из шприца в пробирку и поставил на штатив.

— А ты сегодня чересчур любопытна. — Я слегка толкнул её бедром, когда она попыталась нырнуть мне под мышку, чтобы оказаться ближе к холодному телу.

— Можешь остаться, только не мешай, хорошо? — Коломбина хоть и была многовековой богиней, но иногда ничем не отличалась от восьмилетнего сегмента, который то и дело норовил сунуть свой любопытный нос туда, куда не следует.

Пока я орудовал скальпелем, тонкая ручка скользнула в карман брюк — мои пальцы, сжимающие скальпель, дрогнули.

— Коломбина... — строго начал я, не отрывая холодное лезвие от бледной кожи.

Она осторожно извлекла остроносую маску из кармана и отплыла в сторону, держа её на уровне глаз, прикрытых кружевной повязкой. Подобный жест вызвал у меня лёгкий смешок. Чем бы дитя ни тешилось...

Тело офицера обнажило своё нутро, и я приступил к извлечению органов. Металлические лотки заполнялись органами: печень, кишечник, желудок... Затем отточенная пила с сухим звуком заходила по костям грудной клетки.

Неожиданно сзади на виски легли изящные руки.

— Коломбина, ты решила меня довести? Мне сейчас не до игр, милая.

— У тебя голова болит. Ты хоть и доктор, а с такой мелочью не можешь справиться... — Проговорила Третья Предвестница, нежно массируя виски.

— Пользуешься тем, что у меня перчатки испачканы и я не могу тебя оттолкнуть, чтобы не испортить твой наряд. — Мой голос звучал спокойно, но сердце стало биться чаще.

По моим наблюдениям, каждый из сегментов испытывал к Коломбине чувства... Разные. Малыш Зандик, несмотря на свою замкнутость, любил иногда присоединяться к её играм, наполненным чёрным юмором. Юноша Зандик, краснея, заглядывался на её ноги, едва прикрытые полупрозрачной тканью. Дотторе 25 любил поболтать с ней на какие-то дурацкие темы, вроде того, влияет ли близость моря на вкус снега в Морепеске. Омега питал к ней научную страсть и под любым предлогом старался затащить в лабораторию. Пожилой Дотторе угощал её сладкими сиропами от кашля в своей аптеке. Даже оригинал был с ней приветлив (наверное, это имел в виду Феофан под «сглаженными углами характера»). Что насчёт меня? Я стремительно таял, как мороженое в пустыне, под её прикосновениями в этот самый момент. Проклятый старик, разве не это называется кризисом среднего возраста? Спасибо, я, кажется, застрял в нём навечно!

Коломбина наконец отпустила меня и снова скрылась в тени. Я продолжил работу, стараясь унять симпатические реакции собственной нервной системы. Она снова запела, скрываясь в полумраке. По голосу я понял, что она медленно двигается по комнате.

Красивые розоватые лёгкие шлёпнули о металл подноса, и я неожиданно поймал себя на том, что в моём черепе больше не орудует дрель.

— Тебе лучше, — раздался голос Коломбины откуда-то сзади.

Оглянулся: она сидела на письменном столе, беззаботно болтая ногами в воздухе.

— Ради такого и божьим рабом стать не жалко, — пошутил я. — Спасибо, Коломбина. Боль действительно отступила. Только не говори Омеге, что умеешь проворачивать такие фокусы, он обязательно попытается докопаться до сути, приковав тебя к операционному столу.

Предвестница, кажется, не оценила юмор — в ответ я получил только тишину.

Тем временем под скальпелем обнажился череп, я потянулся к пиле. Быстро бросил взгляд на настенные часы. Почти восемь. Старик вернётся где-то через час-полтора. Наверняка дремлет в кресле у себя в кабинете после разбора полётов с самим собой. Постоянно запирается и твердит, что работает с бухгалтерским учётом, а сам преспокойно храпит в потолок. Маленький Зандик однажды подсмотрел в замочную скважину... Вот же старый негодяй. Впрочем, ночью он активизируется, не заботясь о шуме и о том, что некоторые его версии в это время спят.

— Хочу есть. — Пискнула Коломбина.

— Что предпочитаешь: почки, сердце или другие потроха? — Я повернулся к ней с улыбкой, кивая на лотки с органами.

— Можно мне съесть это? — В её руке был зажат розовый персик зайтун. На прошлой неделе Панталоне решил порадовать старика и велел доставить целый ящик прямо к нему, чтобы тот вспомнил вкус родины.

— Конечно, милая. Этого добра у нас навалом... — Небрежно бросил я, извлекая мозг.

До ушей донеслись влажные причмокивания и протяжное «м-м».

Я разделил доли мозга, отмечая про себя особенности структуры. Снова бросил взгляд на часы... Хм... Предстояло ещё занести данные в протокол — ненавижу возиться с бумажками.

— Но вообще-то я бы предпочла сердце. — Коломбина выплыла по другую сторону стола, облизывая пальцы.

— Намекни старику. Ты ему нравишься, может, он поделится с тобой одним из тех, что стоят в его кабинете.

Её губ наконец коснулась едва заметная улыбка.

— Я хочу, чтобы подарил ты...

К щекам прилил жар, голова склонилась ниже. Впрочем, от неё это вряд ли можно было утаить. Она замечала изменения в настроении собеседника, не прибегая к зрению. Не найдя, что ответить, я промолчал. Коломбина продолжила блуждать по прозекторской.

Труп наконец отправился в холодильную камеру. Перчатки полетели в ведёрко для отходов. Остальным предстояло заниматься оригинальному Зандику. Я потянулся, хрустнув уставшей спиной. Готов поклясться, старый хрыч наслаждался, зная, что мы испытываем проблемы, свойственные разным этапам его жизни. Ну и пусть... Тела сегментов всё же были гораздо более прочными, чем его собственное, к тому же не были подвержены изменениям даже спустя годы. Стоит отдать должное оригиналу: он был в неплохой форме в моём возрасте.

Я сел за стол, доставая бумагу и перо, щёлкнул настольной лампой. Протокол — привычное дело, но занимает много времени.

Тонкие руки обвили мою шею подобно лианам из леса Дхармы.

— Десерт был такой вкусный, есть ещё? — Горячее дыхание Коломбины коснулось моего уха.

Перо дрогнуло, оставляя кляксу на кремовой поверхности листа.

— Ты сегодня не только чересчур любопытна, но и чересчур игрива, Коломбина. — Я повернул голову к ней.

— Это всё из-за сладкого. — Она абсолютно непринуждённо потёрлась носом о мой нос, после чего перо упало на стол.

Я слегка отстранился, глядя на неё: за кружевом виднелись сияющие фиолетовые глаза. Подобное я видел лишь несколько раз за всё время нашего знакомства. Глаза она открывала только будучи в сильном волнении или... возбуждении. Неужели это я так на неё подействовал? Ну уж точно не дурацкие персики.

Медленно, чтобы не спугнуть мою голубку, я приблизился к её лицу, рука легла на порозовевшую щёку, губы осторожно коснулись её, без напора, лишь слегка прощупывая почву. Она неумело ответила, обнимая крепче.

Это продлилось лишь мгновение. Мы прервались, и я вновь посмотрел на неё затуманенными глазами.

— Ты такая... Сладкая. — Неловко выдавил и коротко поцеловал приоткрытые губы ещё раз. — Неужели это всё зайтун?

Коломбина лишь хихикала, тыкаясь носом в мою щёку. Я притянул её, усаживая на колени. Она не сопротивлялась. Ладони легли на прохладную кожу бёдер, я был готов мурлыкать, как кот, дорвавшийся до сливок. Слегка скользнул вверх, очерчивая тонкую талию, под тканью платья можно было пересчитать все её рёбрышки. Я не решился коснуться груди, кажется, это было слишком...

— Щекотно... — Тихо фыркнула она и поёжилась, когда кончик носа тронул её за ушком. Я обнял её крепче, зарываясь лицом в тёмные волосы. Едва уловимый запах сгоревшей золы... Значит, так пахнет Луна?

— Ты знаешь, что я люблю тебя? — Голос прозвучал сдавленно, будто я был готов заплакать.

— Знаю, Зандик. — Она чмокнула меня в щёку и осторожно поднялась, выпорхнув из объятий.

В голове совсем помутилось. Коломбина виделась мне самой настоящей Луной в окружении крохотных звёздочек, под видом которых скрывались сегменты Зандика. Феофан бы удивился, узнав, что я обогнал оригинал на десятки очков вперёд в состязании по сантиментам.

Дверь за Коломбиной закрылась, я остался в звенящей тишине в компании выпотрошенного офицера Фатуи.

Откинулся в кресле, стянул очки и потёр глаза. Романтика романтикой, но следовало вернуться к работе.

Обычно каллиграфически выведенные буквы теперь выдавали моё волнение слегка неровными линиями.

Протокол был готов через час. Как раз вовремя. Дверь открылась, и на пороге появился Зандик.

— Надеюсь, ты тут не мух считал. — Проворчал старик. (Ну точно добрый отец семейства, правда, Панталоне?)

— Всё готово. — Я поднялся, собираясь как можно быстрее удалиться.

— Не так быстро. — Рыкнул Зандик.

— Что не так? — Я остановился у двери.

— Куда делись образцы пирожных? И что это такое?! — Длинные паучьи пальцы держали пустой контейнер, на дне которого виднелись крошки. — Ты что, сожрал отравленные бисквиты? Совсем рехнулся? С чем я должен по-твоему работать?!

Брови поползли вверх. Теперь понятно, почему губы Коломбины показались мне такими сладкими...

— Да, съел. — Соврал я. — Откуда мне было знать, что это те самые пирожные?

Судя по тому, что щёки Зандика стали стремительно покрываться красными пятнами, он был в шаге от того, чтобы взорваться.

— У меня нет слов, чтобы выразить своё разочарование, что яд не способен убить искусственную форму жизни! — Проревел старик, размахивая тростью.

Дальше он окончательно разошёлся, и мне пришлось выслушать целую тираду о том, каких недоумков он создал из собственной души. Впрочем, мне было плевать — мысленно я сжимал в своих объятиях Коломбину. Над богинями человеческий яд, к счастью, также был не властен.

Разве не чудесно было бы преподнести ей сердце старика в качестве подарка после его смерти? Ведь сердце, которое билось в его груди, было и моим тоже...