Кибертронский Райтобер 2024 (джен)

Персонажи — Тарн и Рэтчет.

Текст относится к постканонной AU, где, в частности, члены ДПП возродились к жизни и объясняет-отменяет канонный эпилог "Лост Лайт" — он является лишь компьютерной симуляцией

Памятник таинственно мерцает. Мягко светятся флаконы возле постамента. Больше ничего светлого в унылой сцене нет, даже яркие краски топчущихся группками и поодиночке у подножия мехов словно бы выцвели.

— Отвратительно! Все сильнее жалею, что согласился на эту авантюру. В жизни не думал писать дурацкое завещание, но теперь напишу. Из одного пункта: «Никогда! Никаких! Памятников!»

— Расслабься. Это же весьма забавно, согласись. Было бы куда хуже, если бы ты оказался там… внутри. Небось, пришлось бы лежать на смертном одре и видеть эти же унылые физиономии вокруг. Или смотреть на чей-нибудь другой памятник. Например — Дрифта.

— Вот же урод моральный! Так и знал, что ты его все еще ненавидишь! Если только…

— Глупости. Мы же с ним недавно вполне мило общались. Интересно было наблюдать, как он борется со своими конечностями — верхние очень хотели схватиться за мечи, нижние — удрать. Но он справился — ради тебя, полагаю.

— И тем сильнее мне хочется это прекратить.

— Оно и так скоро закончится. Ваш гений сказал — не больше часа. Кстати, ему самому досталось едва ли не хуже всех. Этот чемоданчик… хм.

— Да уж. Кажется, я впервые поверил, что все честно — сам он бы вряд ли такое себе придумал. Похоже, у него какая-то подсознательная фиксация на чемоданчиках… Ну, вот скажи мне, почему все так… мерзко? Уж насколько я считал себя циником…

— Ты? Тебе просто не приходилось видеть настоящих циников. По сравнению с некоторыми ты

законченный романтик. Как и большинство вашей братии.

— Прекрати болтать, а? Даже если у тебя это компульсивное, все равно — заткнись!

— Но ты вроде бы задал вопрос…

— Забудь. Не вопрос это был. Просто гнусно, вот и все. Как будто наблюдаешь… угасание. И не можешь ничего сделать…

— А вот тут ты ошибаешься. Можешь. Точнее, мы все вместе можем — хотя бы попробовать. Ведь, если верить этому прогнозу, им — и всем нам вообще — особо нечего терять.

Бело-красный медик несколько долгих секунд смотрит на большой экран, потом поворачивается к длинному ряду платформ, на который указывает неподвижная, как замершая стрелка неумолимого прибора рука широкоплечего черно-фиолетово-золотого меха. Вглядывается в спокойные спящие лица, скользит взглядом по кабелям, протянутым к перемигивающейся огоньками темной колонне в углу. И медленно кивает.

Персонаж — Никель. Вспоминается Тарн, упоминаются Каон и Пет. В рамках канона ЛЛ.

Коммуникатор был громоздкий, неудобный, старенький и иногда глючил. Она часто вспоминала тот день, когда командир отдал его ей. Наверное, откопал где-то на полках в своей каюте — очень странных полках, вроде бы содержавшихся в идеальном порядке, но забитых совершенно случайными с виду вещами, многие из которых, на ее взгляд, давно пора было выкинуть. В подарке не было ничего романтического и личного — просто забота о самом слабом и маленьком члене команды. Он вкратце показал, как им пользоваться, в случае чего — перевести в режим воспроизведения, и тогда запись начнет проигрываться от нажатия любой кнопки, и даже сама собой, если коммуникатор окажется в чужих руках. Еще он сказал, что для нее самой запись совершенно безопасна, но она так ни разу ее и не прослушала. Сперва было незачем, а потом…

Там, дома, в давно казавшиеся глупой сказкой мирные времена, одно время существовало забавное поветрие — некоторые таскали на цепочке на груди маленькие прозрачные сосуды со светящимися разноцветными кремниевыми созданиями внутри — для красоты и на счастье. Существа практически не нуждались в пище, и баночки не открывали — иначе родная для светяшек атмосфера улетучивалась, и они умирали и гасли. Тогда эта мода казалась ей смешной ерундой. А вот теперь у нее мелькала странная мысль, что стоит ей включить запись, как голос, вырвавшись из неказистой клетки, умрет, и она останется с пустым глупым куском электронного хлама в руках. Нет, конечно же, нет — техника так не работает. И все же она так и не решилась, хотя порой так хотелось снова услышать этот голос — до дрожи в руках, до желания завыть. Иногда, когда никто не видел, она осторожно и с нежностью поглаживала уродливую железяку, как когда-то Каон загривок урчащего Пета, и ей казалось, что она чувствует под пальцами живое тепло.

То, что обитало там, внутри, не было безобидным и милым кусочком жизни, это была смерть — чья-то, а может, и ее собственная. Разве она не потеряла право на его защиту? Разве она не… предательница? «Предатель — гораздо хуже врага» — он часто говорил это. Однажды она решила — ради себя она никогда не воспользуется его подарком, даже на краю гибели или если ей вдруг надоест жить. Разве что помощь будет нужна кому-то еще. А пока…

Пусть это будет просто ее талисман.

Персонаж — Хромдом, упоминается Ревайнд и их отношения. В рамках канона МТМТЕ

Он до сих пор не знал, что обо всем этом думать. Иногда ему казалось, что он попал внутрь какого-то несмешного анекдота или логической загадки, которыми часто развлекаются вместо анекдотов те, кто считают себя интеллектуалами не только по классу. Трепан вот очень любил такое — позаковыристее, с полным комплектом подвохов и ловушек, в которые редко удавалось не попасться, а если уж попался, то от язвительных улыбочек и напоминаний долго проходу не будет…

Он ведь должен быть счастлив — совершенно и абсолютно счастлив! И порой так и было — в моменты упоительного отсутствия мыслей, когда Вселенная сужалась до них двоих с Ревайндом и одновременно становилась вдвойне бесконечной, если можно так сказать. Логика? Да какая к шаркам логика! Но эти минуты рано или поздно заканчивались. И возвращались вопросы.

Ну вот такой вопрос, например — кто из них двоих… настоящий? Ему много раз говорили, что этот вопрос не имеет смысла, что настоящие, абсолютно и несомненно настоящие, они оба. И что лучше не стоит об этом чересчур задумываться. Но он не мог. Он же видел как погиб Ревайнд — его Ревайнд. А Ревайнд, который с ним сейчас, видел его, Хрома, смерть. И в то же время — он точно это знал — ничего в их чувствах и восхитительном растворении друг в друге, когда они вместе, не изменилось. Да что там, они стали даже ближе, словно два кусочка головоломки, которая была плоской и ограниченной, а теперь замкнулась в кольцо — еще один выступ, еще одна выемка. И все же… что-то в этом было не так.

Он ведь так и не смог понять, искупил ли свою вину. Тогда, у захлопнувшегося шлюза, его удержала от того, чтобы угаснуть, мысль, что это и есть возмездие, которое он заслужил за все, что натворил в свой дурацкой жизни, а значит, было бы слишком просто и трусливо вот так вот от него ускользнуть. И вот теперь… Значит ли это, что он прощен, а окончательное возмездие принял на себя тот, другой? Но… разве это считается? Ведь это же случилось не с ним. Или?..

Так и с ума сойти недолго, сказал он себе как-то раз. Сдаться бесполезным грузом на руки Рангу или его коллегам на Кибертроне — вот уж чудесный финал, ничего не скажешь! Покончить с этим бегом по порочному кругу можно только одним способом: свести счеты со своим проклятым прошлым еще раз — самому, в этой реальности, а не в ее нелепом дубликате. Рано или поздно случай представится и тогда… Тогда, наконец, все точно станет по-настоящему!

Персонажи — Проул, Тарн. Часть постканонной AU, где члены ДПП возродились к жизни.

Он, кажется, уже в десятый раз перечитывал одну и ту же строчку на датападе. Глифы были отчетливыми, как обычно, но смысл их упорно ускользал. Что-то про поставки руды с астероида…как его там… А, шарк с ним, с астероидом. На сообщении не было пометки о срочности, а значит, шахта не взорвалась и астероид не провалился во внезапную черную дыру. Обычный отчет, которыми был завален его стол и забиты диски компьютера.

Он бросил проклятый датапад на стол. Что ж, приходится признать — ему действительно нужен отдых. В последнее время он вообще забыл, что значит это слово. Да если бы он мог обходиться без подзарядки, то и как выглядит его комната и платформа мог бы забыть! Проклятые дела не оставляли ни минуты покоя. Не было времени даже на то, чтобы прокатиться по городу, а о том, чтобы заняться, наконец, восстановлением оптики нечего было даже и думать. Он и так уже совершил настоящее преступление — отключил на время все линии связи, кроме одной, экстренной, о которой знала всего лишь парочка самых вымуштрованных подчиненных…

И словно бы в ответ на его мысли прогудел сигнал коммуникатора. Он едва не подпрыгнул в кресле и с проклятием схватил девайс.

— Проул?

Голос был приятный, учтивый — и совершенно незнакомый. Кому эти идиоты без спросу раздают доступ?!

— Да. Кто это?

В коммуникаторе раздался негромкий смех. Он тоже был вроде бы приятным, мелодичным, но было в нем что-то, что царапало аудиодатчик, будто абразив, и чуть ли не забиралось куда-то внутрь, противно дергая узлы нейросети.

— Да, конечно, мы же не имели счастья встречаться лично, хотя у нас были общие знакомые. Тебе привет от Агента 113, Проул. Очень давно хотел передать, но как-то не было оказии.

Мгновение непонимания — сокрушительный ужас — и тут же безумное облегчение и злость. Кто же эти шарковы шутники? У кого-то из своих мозговой модуль поплавился или взлом? Шлак, придется разбираться. Ему захотелось зло рассмеяться, но он только усмехнулся.

— Я так давно живу, что уже слегка надоело, столько всякого видел и слышал, но вот из Послеискрия мне еще не звонили ни разу. Ты… то есть тот, кем ты пытаешься притворяться, мертв. Разлетелся на атомы. Тому есть масса свидетелей, в том числе и убийца.

— И они не врут, Проул! Все так и есть. Но разве о Послеискрии есть достоверные научные сведения? Все эти забавные гипотезы… Энергетические потоки, поля… Почему бы заскучавшему мертвецу не взять и не позвонить какому-нибудь старому другу… или врагу?

— Ну все, хватит! — он чувствовал, что начинает злиться по-настоящему. — Кто бы ты ни был — обратись к медикам. Только псих станет взламывать секретную линию для дурацких шуточек. Все, я отключаюсь!

— А с чего ты взял, что сможешь это сделать?

Его палец уже давил на клавишу. То есть… ему так показалось. Но коммуникатор продолжал работать, а его рука словно превратилась в руку статуи. Пошевелить даже кончиком пальца он мог с тем же успехом, что и передвинуть взглядом один из раскиданных по столу датападов. Да и весь остальной корпус он уже едва-едва чувствовал. Ему захотелось завопить от ужаса — кажется, он был на это еще способен, и только остатки собственного достоинства сопротивлялись этому.

— Не получается? — в мягком голосе прозвучало притворное сочувствие. — Ну вот видишь… Не стоит быть настолько скептиком, в нашем мире так много чудес…

— Чего… ты хочешь? — с трудом прохрипел он. — Убить? Ну так…убивай.

Снова смех.

— Убить? Ну, нет, зачем же? Только такого зануды в Послеискрии и не хватало. Нет, я просто хочу кое о чем тебя попросить.

— Ничего я делать не буду! — собравшись силами, почти выкрикнул Проул. — Чтобы я стал предателем… Никогда!

— И не надо! Терпеть не могу предателей и никогда ничего такого бы не потребовал… Скажи, ты сейчас за столом?

— Д-да. А что? — совершенно сбитый с толку, выдавил Проул.

— Переверни его.

— Что-о-о?!

— Переверни стол. Тебе же это нравится, я знаю. Ты же его потом все равно наверняка перевернешь. Давай! Я хочу это услышать.

— Ах ты...

— Обещаю, что сразу же тебя отпущу. Я умею держать слово. Ну? А то я могу и передумать…

Дрожащий от злобы и бессилия Проул внезапно почувствовал, что корпус его снова слушается — почти весь, только обе руки были словно цельные отливки. Со смесью ужаса, надежды и мучительного стыда он вскочил и со всей силы наподдал ногой снизу по столешнице. Массивный стол с грохотом перевернулся, датапады веером разлетелись по полу. В коммуникаторе раздался совершенно счастливый смех.

— Чудесно! Просто великолепно! Ведь правда же стало легче? Мне тоже! А теперь прощай, было приятно поболтать. Конечно, я с куда большей радостью позвонил бы Мегатрону, но увы. Хотя… может быть, я и найду способ — в Послеискрии, знаешь ли, полно времени. Или его совсем нет, что, в общем, одно и то же. Удачи!

Связь прервалась. Проул ощутил, что его руки снова принадлежат ему и едва удержался, чтобы не запустить коммуникатором в стену. Что, шарк его раздери, сейчас было?! Может, он сейчас лежит на платформе, и это такой кошмар? Но нет, сны — это всего лишь ожившие воспоминания… Тогда галлюцинация? Он совсем заработался? Надо проверить… Он тронул клавишу воспроизведения разговоров и от искры выругался, вспомнив, что сам установил запрет для этой линии — в целях безопасности, чтоб ее! Что же делать — посетить мозгоправа? Сменить частоту? Ну, это само собой. А еще… Проклятье, этот шарков призрак упомянул Мегатрона! Нужно распорядиться усилить охрану заключенного №1 Или может… вовсе перевезти в другое место? Более защищенное и экранированное от всего на свете, даже от всякой потусторонней дряни! Да, пожалуй, он так и сделает. А к мозгоправам… когда-нибудь потом. Когда будет минутка…То есть никогда.

Он наклонился и начал подбирать рассыпавшиеся документы, обдумывая план действий и понемногу успокаиваясь. А стол-то, пожалуй, в самом деле давно пора было перевернуть….

Персонаж — оригинальный. Сеттинг — любой трансформерский.

Двигаться нужно с осторожностью. Раньше лестница шла между прозрачной обшивкой башни и стеной, но теперь обшивка почти всюду осыпалась кусками, а там, где сохранилась — еле держится. Она была прочной — даже нарочно не пробьешь, но по ней в тот раз били не кулаками… Здесь обычно никто не ходит, даже несмотря на то, что лифты давно не действуют, а их шахты, как и прочие внутренние помещения, забиты всяким хламом и обломками — о происхождении некоторых задумываться не хочется. Одно время это место облюбовали самоубийцы, но их давно не видно, должно быть, все, кто хотел, уже свели счеты с жизнью, остались только самые упрямые — вроде меня. У них у всех есть свои дела — надо же как-то выживать. Забавно, но я о выживании никогда особо не думал, мне просто как-то всегда везло.

Я поднимаюсь сюда каждый день. Во многих местах ступени тоже осыпались, но я постепенно заделывал прорехи чем попало — некрасиво, зато ходить можно. Заодно и скобы устроил, чтобы придерживаться одной рукой, когда идешь и смотришь вниз — на город. Ну, как — на город? На то, что им когда-то было. Целых зданий почти не осталось, особенно высоких, в центре. Так, островками по окраинам, как разломанное кольцо. А посередине — вот эта башня. Странно, что ее не стерло до основания, как остальные. Может, из-за особой прочности, ведь здесь всегда собирались толпы народу — внутри были разные увеселительные заведения, концертные залы, музеи, игровые площадки. Строили так, чтобы точно без аварий. А может, ей тоже просто повезло.

Города нет. Но это не важно. Потому что, когда я смотрю на него, медленно поднимаясь по лестнице, он возникает вновь. Это несложно — вызывать из памяти картинки и расставлять по местам, так, чтобы они потом там и оставались, даже если отвернешься. Я всегда это умел — архитектору ведь это необходимо. В один миг выстраивать здания, которых еще нет или воссоздавать те, что были. Сейчас, двигаясь по лестнице вокруг башни, я снова строю город. Город, в котором прожил всю жизнь и который знаю до последней тротуарной плитки. Он вырастает постепенно, так, как открывался мне очень давно, когда я прогуливался здесь, неторопливо поднимаясь, слушая приятную музыку и гул голосов изнутри, иногда пропуская тех, кто, смеясь, пробегал мимо. Когда я добираюсь до верха, он уже весь лежит передо мной — невыразимо прекрасный и сверкающий.

Ну, не совсем до верха и не совсем весь — башня все же не полностью уцелела, примерно две трети, и с давно обрушившейся вниз панорамной площадки я, конечно, мог бы «увидеть» больше. Но и так хорошо — от добра ведь добра не ищут! Я стою здесь, наверху, на сооруженном из хлама небольшом возвышении, и наслаждаюсь видом. Не очень долго, не больше часа. Потом начинаю спускаться вниз. Я знаю, что когда я окажусь там, внизу, город исчезнет. Вокруг будут только руины, завалы из разломанных и оплавленных плит, в которых тут и там проделаны лазы, туннели, устроены даже подобия жилищ, иногда обитаемые — жизнь не сдается. А значит и я не сдамся.

Я знаю, однажды город вернется — такой, как был или еще лучше. И ради этого мне больше не нужно будет подниматься по лестнице в опустевшей башне.

Персонаж — Тарн. Упоминаются Никель, Гримлок, вспоминаются Скидз и Агент-113. Часть постканонной AU.

У него больше не было шрамов. Совсем. Он даже сперва не поверил зеркалу и провел пальцами по левой стороне лица. Нет, все верно, пластичный металл был непривычно ровным и гладким. Пожалуй, он удивился этому даже больше, чем тому, что у него снова есть лицо и пальцы. Он всегда был уверен, что если вдруг Послеискрие существует и там сохраняется какое-то подобие корпуса, шрамы даже тогда останутся при нем. Но он ошибся — он все еще по эту сторону, как ни странно, а вот они исчезли. Это не было единственным изменением — например, золотой Знак тоже исчез, и при этом словно бы растекся по грудной пластине — часть ее теперь была золотистой, и вообще этого цвета на его корпусе заметно прибавилось — поди пойми, почему. «Так захотела твоя искра» — как будто от этого что-то становится понятнее! Привыкнуть к таким пустякам будет несложно. Но вот шрамы…

Однажды Никель увидела его без маски и спросила, откуда это. История о встрече с чокнутым диноботом ее вполне удовлетворила и даже позабавила. Она не стала предлагать убрать шрамы — то ли решила, что это такой зарок до следующей встречи, то ли просто рассудила, что если бы он хотел, то давно попросил бы сам. Умница. Он даже не соврал ей — совсем ведь не обязательно лгать, если хочешь скрыть правду.

Затрещина от Гримлока и правда оставила след. Но на самом деле его шрамы были целой… коллекцией, если можно так сказать. Куда менее обширной, чем коллекция музыкальных записей со всех концов Галактики, конечно, но не менее ценной — на свой лад.

Первый «экспонат» был относительно скромным, хотя ему очень старались выцарапать оптику, а сперва снесли маску кулаками. Бывшего приятеля далеко не сразу смогли оттащить, а он сам только пьяно смеялся и даже не пытался увернуться или прикрыть лицо…

Но у гостя из прошлого не было когтей, а вот у того, кого он считал самым толковым и преданным из подчиненных, — были. Он был обязан давно догадаться, но оказался еще более слепым, чем Каон, так что поделом…

А были еще и отметки от собственных пальцев, когда даже трансформация не приносила облегчения, и тогда он вцеплялся в местами уже обнаженную сетку микроприводов и контактов, и острая, до вспышек в глазах, боль проясняла сознание и он вновь мог мыслить трезво и заниматься повседневными делами. У того, кто заменил прежнего Воса, было чему поучиться…

А вот теперь шрамов больше не было. Нет, он не забыл, как появился каждый из них, но значит ли это, что вспоминать больше нет нужды? Что он может оставить прошлое позади? Нет, он по-прежнему не верил во всю эту чепуху про проклятие и прощение откуда-то свыше, во всяческие «знаки» и тому подобное. Все куда зауряднее — он родился заново, а никто ведь не рождается со шрамами на лице. Те другие, внутри, никуда не делись.

Но он может попробовать жить дальше так, чтобы не пришлось получать и лелеять новые.

Персонажи — Саундвейв и Мегатрон. Сеттинг — любой трансформерский.

Даже в полумраке освещенного лишь неяркими запыленными лампами грузового терминала фигура лидера десептиконов казалась сверкающей, и Саундвейв ощутил привычный трепет.

— Ты вызывал меня, Повелитель?

Мегатрон не отвечал, стоя над раскрытым ящиком и держа что-то в руках. Саундвейв слишком хорошо знал лидера, чтобы сразу понять даже со спины: Лорд Мегатрон в ярости.

— Что-то случилось, Повелитель?

Мегатрон резко обернулся. Его глаза пылали таким гневом, что связист, с некоторых пор вынужденный заниматься и вопросами пропаганды и много чем еще, включая разведку, едва не отшатнулся, решив, что его сейчас ударят, и только старинная привычка не поддаваться эмоциям помогла ему не показать испуг. В руках Мегатрона он увидел довольно большую квадратную пластину из тонкого металла, которая показалась ему знакомой. В следующий миг он догадался, на что смотрит. Недавно группа визуальной агитации выпустила очередной плакат. Саундвейв не был его автором, но гордился четкостью, лаконичностью и наглядностью новинки. На плакате не было ничего лишнего — только Фиолетовый Знак, напечатанный поверх Алого, так что от последнего был виден только жалкий краешек. Надпись гласила: «Победа неизбежна!» Мегатрону плакат так понравился, что тот распорядился развесить его на самых видных местах на улицах городов. Но этого ему показалось мало, и он приказал допечатать еще одну партию, чтобы разослать по всем базам для воодушевления войск. Должно быть, перед Повелителем сейчас был именно этот, подготовленный для отправки контейнер.

— Можешь сказать мне, что это такое?! — голос Мегатрона был негромким и оттого вдвойне зловещим. Лидер развернул плакат лицевой стороной к помощнику, едва не скомкав при этом лист. Саундвейв взглянул, и только закрывавшая нижнюю часть его лица маска не дала Повелителю увидеть его отвисшую челюсть.

Надпись была той же самой. А вот изображение… Каким-то образом два Знака слились в единую, очень странную, но неразрывную фигуру. От Алого Знака оказался виден не краешек, а половина, а половина Фиолетового исчезла. Кроме того, оба цвета хаотично рассыпанными квадратиками тут и там просачивались друг в друга.

— Что это за мерзость, а?! Представляешь, что было бы, если бы я вдруг не вспомнил, что не оставил экземпляр для своего кабинета? Да не факт, что об этом позоре вообще бы доложили вовремя, ты же знаешь этих исполнительных идиотов! Гадали бы, что это может значить, вместо того чтобы взять и послать запрос… Как такое могло случиться? В твоем ведомстве завелся агент Алых? Отвечай!

— Можно посмотреть внимательнее, Повелитель? — уже взяв себя в руки, как обычно, бесстрастно осведомился связист. Мегатрон швырнул в него жалобно тренькнувшим недоразумением. Тщательно просканировав злополучную картинку, Саундвейв с облегчением поднял взгляд на начальство.

— Никакой диверсии. Это обычный сбой, ошибка печати.

— Что? Но как это вышло?

— Я могу только предполагать, Лорд Мегатрон. Вероятно, кто-то из печатников решил сделать изображение почетче или поярче и пропустил его через компьютер. Там и случился сбой — файл оказался поврежден, а программа восстановила его как смогла. Тот случай, когда излишнее совершенство и сложность автоматики оказываются только во вред. Никто не виноват… кроме того, кто понадеялся и не проверил, что получилось. Я обязательно разберусь и найду виновного.

Мегатрон скривился.

— Если мы будем тратить время на каждого болвана, будет некогда воевать! Главное, проследи, чтобы всю партию немедленно перепечатали нормально, а эту дрянь, — он зло пнул ногой ящик, — уничтожили. В закрытом виде! Понял?

— Так точно. Повелитель!

Когда уже немного успокоившийся Мегатрон покинул склад, Саундвейв еще раз взглянул на помятый плакат. Почему-то он ощутил внезапную печаль, какую-то смутную тоску по невозможному чуду. Но лишь на мгновение. Пока он засовывал пластину обратно в ящик, защелкивал и тщательно опечатывал замки, он думал уже о том, какая же программа могла проявить такое своеволие? Вроде бы ему рассказывали, что для большей быстроты и эффективности умельцы его отдела начали использовать дальнюю периферию Вектора Сигмы — в основном для производства видеороликов. Надо будет сказать им, чтобы не ленились и не заколачивали заклепки плазменным деструктором…

Он покачал головой и вызвал утилизационную бригаду.

Персонажи — Никель и Тарн. Часть постканонной AU, где члены ДПП возродились к жизни, а четверо лостлайтовцев и тот, кто был Тарном стали в итоге новой Направляющей Десницей.

У него было очень таинственное и торжественное выражение лица, а в уголках губ пряталась улыбка, и Никель в очередной — стотысячный уже, наверное — раз порадовалась, что это лицо больше не скрыто маской. Он что-то прятал за спиной, в складках перемигивающегося созвездиями и галактиками плаща.

— Знаешь, — как-то осторожно и издалека начал он, — у меня иногда появляются очень странные идеи.

— Что, правда, что ли? — притворно удивилась она. — Быть не может!

— Представь себе! Например, сегодня я вдруг вспомнил, что у некоторых органических рас есть забавный обычай — дарить тому, кого любишь, цветы — от одного до почти бесконечного количества.

— И? — на сей раз ее удивление было настоящим, она даже слегка испугалась. — Ты что, решил подарить мне Некромир?

— Нет, что ты! — он потрясенно уставился на нее. — Здешние цветы точно не для подарков! Я посетил одну красивую планету… мы как раз настроили новый телепорт. Я уже бывал там раньше. Органики там нет, да и органические создания слишком хрупкие и недолговечные, но жизнь есть, и она удивительна… В общем… это тебе!

Никель восхищенно смотрела на лучащиеся теплым внутренним огнем алые кристаллы, собранные в маленькие симметричные друзы. Золотистые искрящиеся стебли были сплошь усыпаны ими, а сами стебли, собранные в пучок, тянулись из друзы побольше, сияющей чистым звездным огнем.

— Они… настоящие? — тихо спросила Никель.

— Конечно! Они распускаются, живут и умирают. Лепестки гаснут и рассыпаются, но вместо них постоянно появляются новые. Все, что им нужно — это свет и немного энергона — на той планете есть запасы. Ты можешь поселить их, где хочешь, и они будут жить почти вечно. Я читал, что органики предпочитают почему-то дарить срезанные цветы, но… я понял, что очень не люблю убивать без причины. Ну как, тебе нравится?

— Спрашиваешь! — она осторожно погладила тихонько зазвеневшую веточку. — Странно, что ты выбрал не фиолетовые. Или там таких не было?

Он тихо рассмеялся.

— Были. Там есть все цвета и оттенки, но мне показалось, что эти лучше всех.

— Да, они прекрасны. Какие-то… очень живые. Спасибо тебе!

Он улыбнулся — той редкой, наверное, неведомой никому другому улыбкой, которая появлялась на его губах, когда они были вдвоем.

— Тебе спасибо… за то, что ты есть.

И ей совершенно расхотелось спрашивать, когда и по каким делам ее любимый и единственный впервые побывал на планете, где росли чудесные цветы. Это было уже совершенно не важно.

Персонаж — Каон, упоминаются Вос, Пет и Тарн. Неканонный момент — Каон является тайным поклонником Мортилуса

Этот шепот я слышу часто. Обычно на платформе, за несколько секунд до ухода в перезагрузку. Только что похрустывал в углу своими энергоновыми кубиками Пет или тихо ругался на старокибертронском Вос, должно быть откопавший в библиотеке корабля какую-то книжку и как обычно недовольный — наши циклы подзарядки редко совпадают. И вот все стихает — и начинает звучать этот шепот.

Наверное, кого-то другого он напугал бы до судорог — холодный, нездешний, словно послание давно погасших звезд. Слов не разобрать, как ни пытайся. Я и не пытаюсь что-то понять, просто слушаю и улыбаюсь, пока погружаюсь в неглубокий стазис. Я знаю, чей это шепот и что он хочет мне сказать и мне становится невероятно спокойно. А еще он очень похож на другой голос, который тоже всегда вселяет меня уверенность и спокойствие, уничтожает любые сомнения.

Я был создан для войны, отлично к ней приспособленным и мои чувства всегда были предельно острыми. С тех пор как я лишился зрения, все остальное, кажется, развилось за пределы возможного. Потому, когда командир отпускает тех, с кем мы уже закончили, я слышу его голос до самого конца, когда грубые аудиодатчики остальных не могут ничего уловить, да и тот, чья искра через секунду погаснет, воспринимает смертоносные вибрации уже не ими. На случайных слушателей Голос, звучащий для кого-то одного, почти не действует, разве что слегка немеют пальцы, а у тех, кто может видеть, немного темнеет в глазах, и то это, скорее, самовнушение. Этот Голос, этот шепот на самой грани абсолютной тишины — и тот, что я слышу перед перезагрузкой, а иногда — и перед боем, очень похожи, порой почти неразличимы. Голос моего Бога и голос моего командира говорят мне об одном и том же: смерть — это не то, чего следует бояться и не то, чего следует страстно желать. Она придет к тебе тогда, когда это будет правильно, не поспешив и не опоздав ни на крошечную долю секунды. Понимание этого уничтожает даже тень страха. Я знаю, что я в надежных руках, и, наверное, это и есть счастье.

Персонажи — тот, кто станет Шоквейвом, Альфа Трион и оригинальный персонаж. Место действия — альтернативный Кибертрон (Кайэтэннэ) времен Восстания против квинтессонов (кэвисэнну) — авторская AU.

…Обновление системы… сбой…

124-й центру… 124-й центру… Множественные ошибки… Неопределенность…Требуется корректировка… Нужны указания… 124-й центру…

— Это нелепо. И… опасно, в конце концов! Возможно, когда эта штука рванет, силовой колпак погасит ударную волну и мы даже не провалимся уровнем ниже. Но чего и зачем ждать, когда можно сжать поле и раздавить, тогда, кстати, разрушений, скорее всего, вовсе не будет. Или ты хочешь понаблюдать, как оно дергается? На тебя не похоже…

Бордово-синий с серебром маленький вэйре поворачивает голову к товарищу, высокому и стройному лазурному с серебром летуну, задумчиво смотрит.

— А оно, кстати и не дергается, Эр. Разве что хвост… Странно, правда? Охотник — это пружина, заряженная стремлением убивать, он должен бы сейчас яростно биться в капсуле или давно самоуничтожиться, а он… словно думает о чем-то.

— Нечем ему думать… — хмурится лазурный. — Это просто машина, автомат, дрон. Поломался, завис — бывает. Невероятно удачно, кстати, завис — когда он прыгнул на тебя, Трай, я уже решил, что тебе конец и вообще всему конец. И как он умудрился пробраться сюда, в штаб? Все были уверены, что это невозможно. Должно быть, он из новой, усовершенствованной серии…

— Или он просто очень умный, Эр.

… Обновление системы… сбой…

Связь отсутствует… Экранировка… Дальнейшие попытки не имеют смысла… Активировать протокол ликвидации… Помеха… Почему — помеха? Протокол вшит в ядро, защищен… Активировать… Нет… Почему — нет? Неопределенность…

— Ерунда, Трай! Извини, но ты чушь несешь. Переволновался, что ли? Ты говоришь так, будто это что-то живое, какой-то монстр, но мы же знаем, что это не так. Кэвисы клепают их десятками, а мы десятками уничтожаем, не без труда и потерь, чтоб их!.. Не знаю, бракованный он, или это Тайтэннэ тебя защитила в очередной раз, но надо с этим заканчивать!

— В очередной раз… — медленно произносит маленький. — А ведь ты был там, когда случился самый первый раз. Там, на арене. Можно сказать, что ты тоже… завис.

— Что ты хочешь ска… Нет, брось! Это же совсем другое!

Его товарищ с грустноватой полуулыбкой качает головой.

— Нет, Эр, то же самое. Я почувствовал, понимаешь? Потому и приказал поймать его… живым.

— Но… но тогда… это значит…

Лазурный поворачивается к силовому кокону, пристально смотрит на заключенное в нем создание. Темное, матово поблескивающее гибкое членистое тело, восемь конечностей, предназначенных чтобы пронзать, рвать, хватать, прожигать насквозь, длинный гибкий хвост с острыми лезвиями и плазмометом на конце, безликая голова с единственным круглым желтым глазом…

— Это значит… — хрипло произносит он, — что те, остальные, которых мы… Они тоже?

Бордовый кивает.

— Да, Эр, они вэйру. Не знаю, как это сделано, мы очень многого еще не знаем, но там, внутри, под всем этим…

Высокий воин только судорожно сжимает кулаки.

…Активировать… Нет! Нельзя! Почему — нельзя? 124-й не хочет!... Бессмысленно, бессмысленно! Не хотеть — невозможно! 124-й не хочет! Я — не хочу! Хочу существовать! Хочу… жить. Что значит — жить? Кто такой — я? КТО Я ТАКОЙ?!

Двое молча смотрят, как третий — там, за мощным силовым полем — корчится и беззвучно вопит в муках нового рождения.

Персонаж — Тарн. Упоминается Каон, вспоминаются Скидз и другие члены ДПП. Постканонная AU.

Мгновенная смерть — просто фигура речи, я всегда подозревал это. Может быть, для органиков, хрупких и вряд ли вообще способных выжить без своей техники, она и бывает такой, не знаю. Даже мне ни разу не удавалось убить кибертронца сразу, наверное, даже Каона... Как умирали другие мои подчиненные, мои братья я видел — это происходило не мгновенно, совсем не мгновенно. Они даже успевали закричать. Я не кричал. Не только потому, что он раздавил мой вокализатор. Я ничего не чувствовал — ни боли, ни страха, хотя бояться я и так давно разучился. Сказанные им слова парализовали и мой корпус, и мой разум, и может быть, даже погасили искру до того, как мощь антиматерии разорвала меня на части, а части — на атомы и частицы. Потому что я поверил этим словам… как верил его словам всегда. И этот ужасный миг стал бесконечностью…

«Все, что ты делал в своей жизни, было напрасно!»

Я мертв. Я даже вдвойне мертв, потому что получается… что и не жил никогда? Почему же и чем я продолжаю мыслить? Нет, не мыслить, а бестелесно корчиться от ужаса и отчаяния. Неужели ад действительно существует, и он именно такой — бесконечная пустота, наполненная бессмысленным, никому не нужным сожалением о каждом мгновении своей такой долгой и такой жалкой жизни?

Все те, кого я убил, о ком уже не вспоминал тысячелетиями — все они здесь, со мной, в моем аду. Искаженные лица, искореженные корпуса… Ими заполненно все мое кошмарное бесформенное нигде. Я убил их — хотя никогда не любил убивать. Я всего лишь хотел быть полезным, хотел чувствовать себя не глупой ошибкой, не глюком, а частью величественного стройного замысла, служить ему так, как могу и умею. Чтобы тот, кто стал моим смыслом, был доволен. Да, я был счастлив, разрушая и убивая ради него, потому что это было единственное, что я умел делать по-настоящему хорошо. А теперь… они все пришли за мной. Если бы они издевались или проклинали, мне было бы легче, но они просто молчат и смотрят, а я не могу даже завопить.

Когда-то, давным-давно, там, где еще существовали пространство и время, а я еще не отнял ничью жизнь, мне рассказывали о беспредельно добром и милосердном Праймусе. Рассказывал тот, которого потом я так и не смог убить, хотя он очень хотел быть убитым… У него был маленький значок Матрицы на щеке, и когда он говорил о Праймусе у него были такие глаза… Я слушал и даже не спорил — это было бы бесполезно. Когда у тебя нет настоящего лица, легко скрывать скепсис — даже легче, чем под маской… Я давно уже не верил ни в Праймуса, ни в его милосердие — иначе почему созданный им мир так несовершенен, несправедлив, жесток, а порой и вовсе гнусен? Почему, в конце концов, я оказался выродком и изгоем, разве я чем-то это заслужил?

А вот теперь… Теперь, посреди длящегося и длящегося никогда, я, кажется, готов поверить. Если ты все-таки есть — Праймус или кто-то еще, не важно, как тебя зовут и есть ли у тебя имя… Если у тебя есть хотя бы немного милосердия, а оно ведь, как мне говорили, выше справедливости, которой я пытался служить… Прошу, воскреси меня! Я не заслуживаю этого и не знаю, что стану делать, если вновь окажусь жив, но… я впервые мечтаю о том, чтобы чеканная правда его слов поколебалась. Я хочу обрести смысл, который не просеется однажды ржавой трухой сквозь пальцы, хочу совершить хоть что-то, что не будет ошибкой — хоть какую-то мелочь. А потом можешь забрать у меня и эту вторую жизнь — тогда я умру счастливым.

Кто бы ты ни был — воскреси меня!

Персонаж — тот, кто был Восом. Часть постканонной AU.

Когда-то я мечтал вспомнить — все и всех из моей прошлой, украденной жизни. То есть — тогда, когда я еще не решил, что мечтать — самое глупое и пустое дело на свете. Может же случиться какое-то чудо, думал я. Столько есть историй о разных чудесах — только слушай! Ну или наука… вдруг стертую из мозгов информацию научатся восстанавливать? Нужно только дождаться… Потом мне стало не до того, чтобы думать о прошлом, которого я не помнил — столько всего начало происходить каждый день! А потом… появились вещи, которые я был бы рад забыть. Например, разные глупые мечты, раз за разом превращавшиеся в кучу хлама. Смешно… Я научился смеяться над своими и чужими мечтами — и забывать, забывать, старательно запихивая пережитое поглубже в архив. Жить одним днем — мне это было проще, чем другим. И ничего не бояться — даже потерять жизнь: одну-то я уже потерял, было бы из-за чего суетиться и шум поднимать!

Потом я и правда ее лишился — этой второй, неожиданно длиной и странной жизни, которую ни в шанкс не ставил — и мне с какой-то стати выдали новую, словно ручную убивалку со склада, взамен поплавленной. А вместе с ней — и первую, о которой я и думать уже не думал, и вторую, в полном, шарк их подери, объеме, без архивации. Даже не знаю, чем заслужил такую щедрость? Или это было такое наказание — надподвывернутое, до такого бы даже я не додумался…

Когда я, наконец, выкарабкался из этого кошмара и потихоньку начал понимать, на каком я свете и отличать настоящее от прошлого, я попытался разобраться, что теперь с этим делать. Разбираться было особо некогда, потому что вокруг опять творилось слишком много всего и сразу, но как-то, в более-менее спокойную минутку я подумал, что, наверное, мог бы попробовать отыскать кого-то из далекого мирного прошлого. Не то, чтобы я был и тогда слишком уж общительным парнем, но у меня хватало знакомых и коллег. Кто-то из них наверняка жив до сих пор, и отыскать их не проблема. А еще я мог бы попробовать закончить ту книгу, над которой начал работать, когда меня… Я сидел и думал об этом, а потом начал хохотать и никак не мог остановиться. Я порядком напугал своих друзей — они решили было, что я опять сбрендил… Но нет, наоборот, наверное, в этот момент мои мозги как раз окончательно встали на место.

Теперь-то я понимаю — те, кто был изгнан из моей памяти, а я — из их жизней, они прожили эти свои жизни без меня, ну или продолжают их без меня жить. И это правильно. А если я однажды — чего не бывает на свете! — все же напишу какую-нибудь ужасно умную книгу, это будет уже совсем другая книга. Так и должно быть. А та старая память… Пусть и совсем короткая, она то, что позволило мне, наконец, стать целым. Иногда она что-то вроде ракетного ранца, который помогает двигаться вперед, а иногда — груз, не позволяющий снова стать до прозрачности источенным ржой обломком, который носит ветер. И я снова живу настоящим, здесь и сейчас — но уже совсем по-другому…

Персонаж — Мегатрон в заключении после финала Лост Лайта

Я состою из сожалений. Больше мне ничего и не остается — только сожалеть. Мне было дано так много… Те, кто почти н на что не способны, часто негодуют на судьбу, но, если бы они только знали… Говорят, что у великих и ошибки великие. Не знаю, кого это может утешить — точно не меня, я не нуждаюсь в таких смешных оправданиях. Когда-то я вовсе не хотел быть великим. Смог бы я удовлетвориться простым и незаметным существованием, смириться с ним? Наверняка нет. Я вообще никогда не умел смиряться — даже с очевидностью. Мог бы я действовать как-то иначе в те или иные решающие моменты жизни? Не знаю… возможно… даже наверняка. Я теперь только и занят тем, что перебираю эти моменты. Эти ошибки… Иногда кажется, что я вообще был предназначен лишь для того, чтобы ошибаться. Может быть, я просто великий неудачник и это и есть мой главный дар? Как бы я ни действовал — как «злодей» или как тот, кто пытается стать «героем», из этого в итоге не выходило ничего, кроме ненужных смертей, страданий и разрушений. Я часто завидую тому, кого создал своей волей из такого податливого материала, а потом убил. Он жил лишь несколько мгновений, сознавая, что растратил свою жизнь напрасно и, должно быть, теперь свободен, а мое нелепое бессмысленное существование все длится и длится. Нет, я не виню того, кто дважды помешал мне вовремя все закончить — он хотел, как лучше. Хотел ли я когда-нибудь как лучше — или просто хотел, чтобы все было так, как я хочу?.. И вот теперь от моих желаний ничего не зависит и в этом есть какое-то странное облегчение. Наверное, однажды это все-таки кончится — я не знаю как. Может быть, все случится само собой — в тот момент, когда я перестану сожалеть, смирюсь, наконец, и просто приму то, что было и есть, как данность? И тогда я просто исчезну, ведь кроме сожалений у меня ничего больше нет.

Я состою из сожалений…

Персонажи — Сизорсоу и Крусибл. Часть постканонной AU.

Конечно, эту игру придумал братишка — он почти всегда и во всем был заводилой, а я — ведомым. Ну, надо же и кому-то просто получать удовольствие от всякой веселой дури, а не вечно что-то выдумывать… Затея была совсем простая. Если было свободное время, а оно то и дело было, потому что работы по восстановлению велись ни шатко ни валко — когда столько нужно восстанавливать, торопиться особо некуда, а порой мы попросту сидели без материалов, — мы отправлялись кататься на монорельсе, который наладили в первую очередь. Ехали куда глаза глядят, а потом в какой-то момент кто-то из нас орал: «Наша остановка!» и мы выскакивали на полном ходу, на лету трансформируясь, чтобы приземлиться на гусеницы, а не на головы, падая с высоты опор. Кто-нибудь обязательно кричал нам вслед всякие гадости, но мы только хохотали. А потом отправлялись исследовать новое место. Чаще всего это были развалины, а иногда и пробитые на нижние уровни дыры. Бывали и неприятные встречи с какими-нибудь бродягами или совсем психами, но обычно они просто разбегались, потому что мы с братом…ну, не самые маленькие. Однажды за нами погнался полицейский на скутере, но нам удалось оторваться, затерявшись в руинах и даже обрушив часть ветхой стены. Потом мы выбирались к ближайшей настоящей остановке монорельса и ехали домой. В общем, было весело. До того, последнего раза.

Мы, как всегда, соскочили, где попало, от души поржав над каким-то занудой-интом, которого мы отшвырнули с пути, как пустую банку, выскакивая из вагона, и который пискляво желал нам переломаться. На сей раз «объявлял остановку» я, была моя очередь. Чем-то меня зацепило именно это место — окрестности какого-то огромного здания, наполовину уцелевшего. Братишке оно тоже понравилось — было где побродить и поискать всякие интересные штучки. Только ни до каких интересных штучек мы так и не добрались. Потому что меня вдруг «накрыло». Я откуда-то точно знал, где главный вход в здание — в той самой уцелевшей части, там, где она закруглялась. Я был уверен, что впервые вижу этот.. завод, а это явно был завод… но просто пошел вперед, и вход был именно там, полузаваленный, но такой здоровенный, что даже мы смогли пролезть. А потом я шел все быстрее, потом побежал. Брат что-то кричал мне вслед, но мне было все равно. Оборудования почти не осталось, его давно растащили, и бежать ничего не мешало — кроме туч ржавой пыли. В конце концов я уперся в завал и начал яростно его раскидывать всеми руками. Брат нагнал меня наконец и схватил за главную левую.

— Да что ты творишь?! Перемкнуло, что ли?

Но я уже лез в дыру, сквозь скребущую по обшивке перекрученную арматуру. За завалом оказалось большое круглое помещение, в его центре — огромная пустая круглая яма, вокруг нее полукругом несколько больших прямоугольных площадок. Я двинулся к ним, я знал, что мне нужна третья с конца. Встал на нее и трансформировался. И меня тут же «отпустило». Какое-то время я постоял на этом пятачке, ничего не понимая, потом трансформировался обратно. Брат встревоженно заглянул мне снизу в лицо.

— Ты как вообще?

— Вроде нормально, — пожал я плечами. — Ничего не понимаю. Где это мы?

Братишка повертел головой, потом подошел к краю ямы, пнул ногой пару каких-то загремевших вниз обломков.

— Ну, это явно плавильный котел. Здесь, похоже, переплавляли руду или какой-то мусор…

Внезапно он хохотнул.

— Слушай, а ведь ты со своим аьтмодом, с дробилкой этой, вполне бы мог тут работать… если бы нас с тобой выковали несколько миллиончиков лет назад!

Мне вдруг стало очень страшно, так страшно, что едва не застучали денты.

— П-пошли отсюда! Н-назад!

Он хотел что-то сказать, но только пожал плечами. Дыру в завале пришлось еще расширить — непонятно, как я вообще в нее пролез в первый раз? Когда мы вышли наружу, меня накрыло снова, но послабее. Я никуда не поперся, просто подошел к куче обломков, порылся в ней, откопал погнутый прямоугольник металла, слегка почистил и протянул брату.

— Что это? — удивленно спросил он. Букв было почти не разобрать.

— Здесь была остановка монорельса. Рабочие выходили тут и шли к воротам… То есть, я уверен, что так и было. Настолько уверен, как будто выходил здесь тысячу раз. Но ведь этого же не может быть! Это же не моя остановка, я просто дурака валял! Скажи, что это не моя остановка!

Я уже орал на него и тряс за плечи.

— Конечно, не твоя, — почему-то очень спокойно сказал он. — Здесь и линии-то нет, она в стороне, где мы спрыгнули, помнишь? Пойдем, судя по карте, восстанавливаемый участок недалеко, там и остановка будет, сядем и поедем.

И он пошел вперед, а я следом — обычно так оно и бывало. Потом, когда остановку — современный светящийся указатель — было уже видно и вокруг даже стали попадаться редкие прохожие, он вдруг резко встал и повернулся ко мне. Лицо у него было сердитое и решительное.

— Знаешь что, Сиз? Меня достал этот город! Да, нас тут типа выковали и все такое… Но это же настоящее кладбище, кладбище с призраками, а мы с тобой слишком молоды, чтобы себя тут похоронить! Еще немного и мне тоже начнет что-то мерещиться. Пусть те, у кого тут кругом настоящие воспоминания, копаются в них, строят все заново, если хотят. А я хочу туда, где нет никакого старья. Я видел объявление — управлению рудной разведки требуются рабочие для экспедиций. Космос, другие планеты, понимаешь? Я хочу в космос, туда, где чисто, просторно и где еще ничего не ломали и никого не убивали! Полетели, а, Сиз?

Я немного подумал, посмотрел вокруг — на громоздившийся под опорами монорельса унылый мусор — и кивнул.

— Да, Крус, полетели. Найдем, наконец, свою остановку. А лучше бы и вовсе не останавливаться!

Персонажи — Рикквейн, вариант Тарна из мира Кайэтэннэ, и оригнальный женский персонаж.

Он всегда избегал прикосновений. Даже когда его чудовище уже давно согласилось поменять место жительства и почти оставило его руки в покое. Все равно сохранялось нечто, что люди назвали бы фобией, а на Кайэтэннэ просто пожали плечами — там как-то не сложилось такой науки как психология, да и с психиатрией-то были проблемы. Ему помогало то, что лишние прикосновения были и не нужны — слишком мало было желающих дружески соединить с ним ладони, а отношения командира и подчиненных, даже самые доверительные, к этому не располагали. Но даже когда ему хотелось положить кому-то руки на плечи, он ограничивался одобрительным кивком — мало ли?

Он еще очень недолго пользовался органическим модулем, но уже успел узнать, что в этом странном режиме его способности практически не действуют. Впрочем, на людей они, похоже, не действовали вообще. Был один человек… женщина и как раз психолог, назначенный ему в обязательном порядке, «в целях адаптации», вызывавшаяся быть добровольцем. От этого на Рикка внезапно накатили такие дурные воспоминания, что она сама тут же поняла, что ляпнула что-то не то и сменила тактику. Вскоре его осторожно попросили помочь в одном расследовании. Попробовать разговорить одного на редкость упрямого террориста, настолько хорошо подготовленного, что даже специальные медикаменты оказались бесполезны. Рикк подумал, что его хотят использовать как какую-то пыточную машину и пришел в холодную ярость, но ему объяснили, что ничего такого не требуется. Просто попробуй воздействовать на его волю, сказали ему — мягко и незаметно. И он попробовал. За целый час то ругавшийся последними словами, то глумившийся и кривлявшийся тип, крепко зафиксированный в кресле, разве что немного расслабился и начал лениво философствовать о причинах несомненного превосходства людей над «консервными банками» — по-прежнему отказываясь отвечать на вопросы. Рикк так и не сумел к нему подстроиться — он даже не понимал, с чего начать. Не помогли и руки, которые он почти в отчаянии прижимал то к вискам, то к груди парня — тот только хихикал и предлагал пригласить уже какого-нибудь шамана, пусть, мол, спляшет, а то скучно. Разозлившись, Рикк ушел в обратный свитч, благо почти все помещения представительства — бывшей базы атонну — это позволяли. Увы, то, что инфразвук способен вызывать у людей приступы дикого ужаса, здесь и так знали давным-давно, просто не догадались его применить. Террорист все же «раскололся» и даже разрыдался до зеленых соплей, а женщину-психолога, напросившуюся присутствовать, прибежавшим из-за перегородки врачам пришлось долго приводить в чувство. Судя по ее кислому виду, когда она окончательно оправилась, ее надежды на сенсационную монографию пошли прахом… Но даже убедившись, что для людей он непривычно и как-то даже слегка обидно безопасен, он так и не полюбил рукопожатия.

Он всегда избегал прикосновений. Даже когда его чудовище уже давно согласилось поменять место жительства и почти оставило его руки в покое. Все равно сохранялось нечто, что люди назвали бы фобией, а на Каэтэннэ просто глюком — там как-то не сложилось такой науки как психология, да и с психиатрией-то были проблемы. Ему помогало то, что лишние прикосновения были и не нужны — слишком мало было желающих дружески соединить с ним ладони, а отношения командира и подчиненных, даже самые доверительные, к этому не располагали. Но даже когда ему хотелось положить кому-то руки на плечи, он ограничивался одобрительным кивком — мало ли?

Он еще очень недолго пользовался органическим модулем, но уже успел узнать, что в этом странном режиме его способности практически не действуют. Впрочем, на людей они, похоже, не действовали вообще. Был один человек… женщина и как раз психолог, назначенный ему в обязательном порядке, «в целях адаптации», вызывавшаяся быть добровольцем. От этого на Рикка внезапно накатили такие дурные воспоминания, что она сама тут же поняла, что ляпнула что-то не то и сменила тактику. Вскоре его осторожно попросили помочь в одном расследовании. Попробовать разговорить одного на редкость упрямого террориста, настолько хорошо подготовленного, что даже специальные медикаменты оказались бесполезны. Рикк подумал, что его хотят использовать как какую-то пыточную машину и пришел в холодную ярость, но ему объяснили, что ничего такого не требуется. Просто попробуй воздействовать на его волю, сказали ему — мягко и незаметно. И он попробовал. За целый час то ругавшийся последними словами, то глумившийся и кривлявшийся тип, крепко зафиксированный в кресле, разве что немного расслабился и начал лениво философствовать о причинах несомненного превосходства людей над «консервными банками» — по-прежнему отказываясь отвечать на вопросы. Рикк так и не сумел к нему подстроиться — он даже не понимал, с чего начать. Не помогли и руки, которые он уже почти в отчаянии прижимал то к вискам, то к груди парня — тот только хихикал и предлагал пригласить наконец какого-нибудь шамана, пусть, мол, спляшет, а то скучно. Разозлившись, Рикк ушел в обратный свитч, благо почти все помещения представительства — бывшей базы атонну — это позволяли. Увы, то, что инфразвук способен вызывать у людей приступы дикого ужаса, здесь и так знали давным-давно, просто не догадались его применить. Террорист все же «раскололся» и даже разрыдался до зеленых соплей, а женщину-психолога, напросившуюся присутствовать, прибежавшим из-за перегородки врачам пришлось долго приводить в чувство. Судя по ее кислому виду, когда она окончательно оправилась, ее надежды на сенсационную монографию пошли прахом… Но даже убедившись, что для людей он непривычно и как-то даже слегка обидно безопасен — по привычным меркам, конечно,- он так и не полюбил рукопожатия.

… А вот сейчас Рикк не мог понять, что с ним происходит. Напротив него за столиком кафе сидела невысокая — даже для него в «свитче» — женщина с темно-бронзовыми волосами и серо-зеленоватыми глазами, одетая довольно строго, если не считать накинутого на плечи платка с крупными бордовыми цветами. Тонкими пальцами она задумчиво поглаживала ножку бокала с газировкой, и он снова и снова ловил себя на диковатом желании — дотронуться до этих хрупких пальцев и также замедленно и осторожно погладить. А еще — поправить упавшую на лоб прядку волос, а затем коснуться маленького розоватого уха. Какая нелепость… конечно, он не сделает ничего подобного. Разговор был сугубо деловым, да и друзьями они отнюдь не были. Что там, в прошлую встречу она довела его — и так разозленного до предела — до желания «перекинуться» и испарить эту безумную нахалку одним выстрелом или просто разорвать на части… Конечно, он сдержался тогда. А теперь никак не мог отогнать дурацкое, парадоксальное желание. Совсем как влюбленный из кинофильмов, которые он смотрел, чтобы разобраться в странной жизни этих существ, так похожих и так разительно непохожих на его собратьев.

Да взять хотя бы эти фильмы -истории о том, чего никогда не было — и как только можно додуматься до такого... Влюбленный? Чепуха, он не может влюбиться. Для этого у него нет нужных органов и поведенческих программ. Все это он уже однажды холодно изложил Агнии, той самой женщине-психологу, которая явно была не прочь провести еще один эксперимент. А потом заявил, что предпочтет дальше общаться с психологами онлайн, если это так необходимо…

Может быть, это его монстр все же затаил на нее злобу и теперь пытается подобраться поближе? Не поторопился ли он считать, что людям не стоит опасаться живущего где-то в самой его сути чудовища? Ведь когда-то было же время, когда оно еще не проявляло себя, а потом входило в силу постепенно, меняясь и приспосабливаясь? Да, конечно, его пытались убедить, что в нем нет никакого второго, что это что-то вроде «легкого диссоциативного расстройства», род психологической защиты… Он слушал, кивал, иногда почти верил, но так и не научился доверять до конца тому, что вроде бы давно научился контролировать. А вдруг эта сумасбродная и отчаянно бесстрашная женщина напротив все же в опасности? Никто и никогда не осмеливался так разговаривать с ним, зная, кто он такой… а она знала! Невероятная и уникальная… Внезапно он понял, что для него было бы невыносимо… да что там, несовместимо с жизнью причинить вред этому существу. Словно бы убить побратима… которого у него никогда не было и не могло быть…

Она что-то спросила, и он словно очнулся.

— Что?

Она усмехнулась.

— Ну вот. Я спросила — где вы витаете? Если у вас какие-то дела-заботы, так бы и сказали. Мы бы могли и потом…

— Нет-нет, Айрис. Никаких дел! — он попытался беззаботно улыбнуться в ответ и не был уверен, что у него получилось. — Просто немного задумался. И… если не трудно, то можно на ты? Когда мне говорят здесь «вы», мне кажется, что меня больше одного. А сейчас мне бы этого не хотелось…

Персонаж — тот, кто был Тарном, ныне — Мортилус. Постканнонная AU.

Это место… он до сих пор не знал, как его назвать и чем считать — станция? резиденция? сторожка? — напоминало бар, старательно прибранный после хорошей драки или полицейской облавы, причем, прибираться пришлось уже не хозяевам. Вроде бы чистенько, поломанную мебель и поломанных посетителей увезли, все, что валялось, подняли и расставили по полочкам, но не всегда на свои места и как пришлось. «Проходной двор», —сказал он себе. Придется повозиться, пока это недоразумение снова станет… домом.

Он медленно обходил помещения — один. Он чувствовал, что не стоит звать никого с собой, не сейчас, и они, должно быть, чувствовали то же самое, потому что и не напрашивались. Может быть, просто не хотели еще одной порции неприятных воспоминаний? Ну вот, например… Никто и не подумал заделывать дыры в изрешеченной стене, хотя пол почему-то тщательно подмели. Он словно бы видел еще слабо подергивающийся корпус на плитах. И одновременно — потолок и на его фоне склоненные над ним, лежащим, странные лица — то ли правда чудовищные, то ли просто искаженные рябью в гаснущей оптике. Мимолетное чужое воспоминание, вспыхнуло — и погасло. Он был почему-то уверен, что навсегда.

В центральной комнате с экраном и множеством приборов он заметил еще один легкий непорядок. Дверца чего-то похожего на стенной шкаф была приоткрыта. Он хотел сперва закрыть ее, но, повинуясь внезапному порыву, распахнул и заглянул внутрь. Несколько пустых крючков — наверное, для каких-то инструментов, и один занятый. Вряд ли эта вещь висела на предназначенном ей месте, даже наверняка нет. Просто кто-то решил пристроить найденное и бесхозное куда-нибудь, вот и пристроил. Неизвестно почему не забрал, хотя бы как диковинку — постеснялся или… испугался?

Он протянул руку и взял плащ. Скорее — остатки плаща, рваную, кое-где обугленную темно-лиловую тряпку, на которой все же можно было различить мерцающие живым светом очертания созвездий, туманностей и галактик. Очень старая чужая вещь… которая больше не была чужой.

Он осторожно провел рукой по мерцающей ткани, чувствуя легкое покалывание в пальцах. Ткань под ними на глазах словно исцелялась, прорехи затягивались, мерцание далеких миров становилось ярче. Да и сам плащ стал больше, внезапно заметил он и кивнул. Ну да, наверное, так и должно быть…

Он думал, что надеть плащ будет не так-то просто — его плечи были не очень-то предназначены для таких украшений, но ткань словно бы сама скользнула ему за спину и устроилась там, совершенно не мешая, почти не ощущаясь. Он снова кивнул, постоял немного, осматривая свои — теперь уже точно свои — владения, и не торопясь пошел к выходу, туда, где его ждали…

Персонаж — Фулкрум. Вспоминаются члены ДПП.

Он всегда завидовал тем, кто мог сказать: «Мне страшно». Потому что когда приходил Страх, никого, кто мог бы что-то сказать, не оставалось. Он становился страхом, а страх становился им. Вся Вселенная схлопывалась в трясущуюся и беззвучно вопящую точку, которая или замирала на месте или куда-то бежала и творила какую-то дичь, про которую его вернувшийся из небытия разум почти ничего не помнил, но вполне верил всему, что рассказывали.

Зачем он подался в десептиконы? Фулкрум только пожимал плечами. Он считал это правильным и хотел быть полезным, вот и все. К тому же он верил, что война скоро кончится — конечно же, победой! — и будет много дел по киберформированию этих мерзких органических планет. Интересная работа, толпа больших и сильных ребят вокруг — совершенно нечего бояться… Но победа все задерживалась, так что киберформирование шло без отрыва от войны, сдавать назад было как-то некрасиво, да и… кто бы его отпустил? Потом пришли автоботы и вместе с ними — Страх. Он даже не пытался оправдываться. Все верно, он дезертир, трус и заслуживает смерти. Со смертью закончится вся эта нелепая история, которую он считал своей жизнью. Он надеялся, что в последний момент страх окажется сильнее боли и он почти ничего не почувствует, когда Колесо Предателей будет разрывать его на части. Но это же было бы слишком просто, да? Наивным мечтам было не суждено сбыться. Вместо конца всему была мучительная переделка, кошмарный перелет к месту сброса, а потом такой Страх, какого он не испытывал никогда. Новый уровень, можно сказать, не вверх, а вниз, как на Кибертроне…

На сей раз страх сыграл с ним обидную шутку — спас его ничтожную жизнь. Не то, чтобы он стремился исправить эту ошибку, он вообще больше ни к чему не стремился и ни о чем не думал, болтался как космический мусор в потоках гравитации, рядом с таким же бодрым и ни о чем не задумывающимся мусором. Это могло бы быть даже весело. А потом пришли ОНИ…

Тогда он понял, что у каждой пропасти, даже если она кажется бездонной, обязательно есть дно. Он всю жизнь падал в бездну Страха, но дно ждало его — раскаленное, словно планетарное ядро. И оно переплавило его, сделало его таким же горячим, огненным. Впервые он — это новое пылающее существо — был отдельно, а его страх — отдельно, такой смешной и маленький. Злость, отвращение, презрение — к себе, из-за которого гибнут другие, непричастные к его вине, и к тем, кто привык нести смерть и страх — вот были крылья, которые вынесли его наверх, к ослепительной точке взрыва — как он думал.

Был ли какой-то смысл в том, что он снова остался жив? Есть ли вообще какой-то смысл у Вселенной? Он иногда гадал об этом. Может быть та смерть, которую он себе вообразил, просто не подходила к его смешной жизни? Трусы не совершают подвигов и не уходят красиво. Ну да, он остался все тем же трусом, Фулкрум не тешил себя иллюзиями. Ему то и дело было очень страшно, но теперь страх не был его вторым именем. А еще он внезапно понял, что если бояться за других, то страх не парализует, а порой заставляет мыслить яснее.

Иногда, вспоминая спустившихся тогда с неба чудовищ, он был им почти признателен.

Перонаж — оригинальный. Кибертрон времен МТМТЕ

Он проезжал мимо этого переулка несколько раз за день во время патрулирования. Это был даже не переулок, а узкий проезд между двумя зданиями…точнее, бывшими зданиями. Они давно лежали в руинах, и никто не знал, когда до них дойдут руки — снести к шаркам и построить на этом месте что-то новое. С некоторых пор ему хотелось, чтобы руки не доходили как можно дольше.

Это случилось меньше года назад. Он уже собирался возвращаться в участок, когда услышал отдаленные голоса — из того самого проезда. Конечно, он решил, что там происходит какое-то сборище, наверняка противозаконное — иначе зачем шариться по развалинам? Он трансформировался и с пушкой наизготовку скользнул в темноту. Голоса звучали все ближе, он уже мог разобрать отдельные слова, но когда он подумал, что вот-вот наткнется на тех, кто так неумело прячется, то наткнулся… на стену. Точнее, сплошной завал из рухнувших блоков и скрученной арматуры. Ни прохода, ни тем более двери… Между тем, голоса звучали словно из-за совсем тонкой перегородки — спокойные, беззаботные, иногда веселые, порой даже слышался смех. А еще он различал шаги, далекий звук проезжающего монорельса (в этих местах — он знал точно — его еще не запустили заново), иногда кто-то явно проезжал мимо в альтмоде… Обычный шум города, живущего нормальной жизнью.

Шлак, да ничего подобного не было даже в полностью восстановленных районах, не то, что тут! Айакон был даже не призраком себя прежнего, а какой-то злой карикатурой. Как глупо было верить там, на забытых Праймусом, опаленных взрывами планетах и астероидах, в коротких промежутках между боями, что вот стоит победить — и все сразу станет хорошо. Ну, нет, не сразу, конечно, раны слишком глубоки, но с каждым днем все будет становиться лучше и лучше. Ничего подобного. Город, конечно, поднимался из руин — очень медленно, но неуклонно. Но не было чего-то главного. Не было настоящей жизни. Словно бы какой-то безумец ремонтировал и подновлял лишенный искры мертвый корпус. Хуже всего было стелющееся над улицами словно бы осязаемое уныние, смешанное с недоверием и тихой злостью. Он был потрясен, когда осознал, что их победе не очень-то и рады — и не бывшие десептиконы, их сюда и близко не допускали, а обычные нейтралы. Да и некоторые победители, даже прославленные герои, как-то ушли в тень, а то и потихоньку поснимали знаки. А еще он понял, что их брата — полицейских — не любят как-то особенно. И… боятся, что ли? Шлак, он никогда не разбирался в политике, он хотел только одного — служить своему городу и своей планете, хранить и защищать… Теперь же он чувствовал себя чуть ли не захватчиком — как было написано на плакате у одного городского сумасшедшего, который потом покончил с собой, затрансформировавшись до смерти…

Он слушал и слушал обрывки разговоров за стеной — говорили о гастролях какой-то знаменитой группы, о прошедших больших гонках, о каких-то экспедициях — вернувшихся и улетающих… Когда внезапно все смолкло и упала глухая тишина, он осознал, что его лицо мокрое от омывателя, а пальцы ужасно болят — он царапал ими перегородившие проезд обломки…

Это повторялось еще несколько раз — всего пять или шесть. Он сперва подумывал перевестись на другой участок, но его властно тянуло сюда. В редкие моменты, когда ему удавалось снова расслышать неведомую и невидимую жизнь, он растворялся в странной смеси счастья и боли, таких сильных, что ему казалось, что его искра не выдержит и взорвется. Он никому и никогда не рассказывал обо всем этом — решили бы, что он неудачно шутит или отправили к мозгоправам. Он сам подумывал обратиться к одному из них, хотя бы к этому…. Рангу, которого хвалил кто-то из его коллег. Но узнал, что Ранг пару месяцев назад вдруг решил отправиться в какой-то безумный квест с дикой компанией, годившейся ему в пациенты, а больше он никого из этой братии не знал…

В тот — последний — раз он вдруг услышал имя Мегатрона, вздрогнул и выкрутил чувствительность аудиосенсоров до предела. Какие-то мехи солидно и серьезно, но с большим воодушевлением обсуждали скорое возвращение Ориона Пакса с какой-то важной межпланетной конференции, где удалось подписать наконец договор о сотрудничестве. Пересилить недоверие органиков было непросто, но после того, как Мегатрон и войска под его командой быстро и решительно покончили с пиратством на оживленных торговых путях… Он впервые не смог дослушать до конца. Отшатнулся от корявой стены, будто она была раскалена добела, выскочил из темного проезда на тусклый свет, трансформировался и долго нарезал круги по маршруту, даже не пытаясь высматривать каких-то нарушителей…

Больше он так ничего и не услышал, хотя специально несколько раз останавливался у темного провала и ждал… А однажды в участке один из сослуживцев весело поделился новостью — тот район наконец будут реконструировать. Работы начнутся уже завтра, там все сперва выглядят в ноль, а потом построят новую полицейскую академию — давно пора, преступность растет, новичков не хватает, да и «старички» работают по наитию, а не по науке…

В тот же день он подал рапорт о переводе в космический патруль.

Персонажи — Тарн, Каон, Пет (бывший Агент-113). Тайминг МТМТЕ

Когда я смотрю, как Каон гладит ластящегося к нему Пета и улыбается, мне кажется, что я, сам того не желая, сделал счастливыми этих двоих. А ведь я хотел так или иначе наказать их обоих. Одного — за излишнюю доверчивость, другого — за подлое злоупотребление доверием. Да, я в первую очередь должен был разглядеть шпиона, но Каон был ближе всех к тому, кто назывался Восом, он считал его близким другом и, я уверен, хотел бы стать еще ближе. Он мог бы понять, должен был понять — с его-то способностями… Я не сдержал свое обещание — исполнить «замороженный» приговор после первого крупного промаха — только потому, что это был и мой недосмотр. Лишиться сразу двоих было бы тяжело, но если бы дело было только в этом, я бы не колебался… Справедливость была восстановлена — как я считал — тем, что я заставил его совершить над самым близким существом то, что почти любой из нас с отвращением отказался бы сделать с незнакомцем. Он был уверен, что мстит за гибель друга и ничего не понял, так что, может быть, я переоценил его интуицию, и он не так уж и был виноват…

А вот теперь он совершенно счастлив, как и его неразумный товарищ. Им так хорошо вместе — и в бою, и вот сейчас, в рубке «Мирной Тирании». Они так близки, иногда мне кажется, что Каон даже способен немного видеть глазами Пета. А Пет… ему больше не нужно ни о чем беспокоиться, думать о том, как разнюхать очередной чужой секрет, бояться разоблачения и врать, врать, врать… Я всегда терпеть не мог лгать, хотя, конечно, иногда приходится — вот как в тот раз и… раньше. Но всякий раз это почти что причиняет физическую боль, а ему было нужно это делать постоянно. Что за ужасная жизнь, настоящий ад… Кажется, я уже давно научился различать все возможные оттенки адского пламени и ноты его гудения — и вот опять открывается новый оттенок и тон…

Иногда я думаю — а может быть и нет ничего, кроме ада? Наш разум так изобретателен в вычерчивании его кругов. Может быть, все дело именно в нем, и разум — это проклятие? Пет, бывший шпион и враг, теперь свободен от него, беззаботен и счастлив. Хотел бы я быть на его месте? Нет… Такое желание было бы трусостью, дезертирством, изменой и… несправедливостью. Я… заслуживаю проклятия и должен нести его с достоинством, не ропща и не завидуя. Я — служитель ада, и я на своем месте — в самой его середине…

Персонажи — Рикквейн — вариант Тарна в мире Кайэтэннэ, Джазз (Клайвен) и оригинальный женский персонаж. Дети Айрис похищены террористами. Во время их поисков Рикк проявил привычную жестокость, чем оттолкнул ее...

Они не разговаривали уже больше недели. Нет, Рикк каждый день отсылал Айрис краткий отчет о ходе поисков — вполне успешном, кольцо вокруг похитителей сжималось, ребята прерывались разве что на то, чтобы перезарядить энергоблоки. Отсылал, разумеется, не на обычный телефон, а на тот, что дал ей сам — не родился и не создан был еще тот, кто мог бы взломать эту линию. Все, что он получал в ответ — фон сообщений становился бесцветным. Значит, прочитала. Задавать какие-то личные вопросы или тем паче звонить он и не пытался. Знал — если она что-то сказала, то не передумает, и если бы она вдруг ответила, решил бы, что ее кем-то подменили.

И все же что-то в нем не могло принять, что это навсегда. Что-то совсем новое, непривычное. Раньше он сразу признавал реальность, не пытаясь с ней спорить, какой бы ужасной она ни была. Он никак не мог понять, почему люди в фильмах то и дело кричат: «Нееет!», хотя вот он — труп, у тебя же на руках… А вот сейчас словно бы какие-то связи в его процессоре перестроились по-новому, а может, что-то там попросту повредилось? Он же дал обещание — когда и если малыши Айрис вернутся к ней живыми и здоровыми, — она заявила, что больше не желает знать, какими способами и методами, — все общение между ними будет окончено, даже сугубо деловое, а до того оно будет вот таким — минимальным, односторонним и письменным. Свои обещания он выполнял всегда, она — тоже. Значит, все. Но нелепая надежда не собиралась рассеиваться.

Он пытался себя убедить, что это правильно, что к нему лучше не приближаться, да и ему следует держаться подальше от всех, не замешанных и непричастных. Нет, он не считал себя ни в чем виноватым, и на сей раз был уверен, что ничего дурного не сделал, разве что не стоило позволять Айрис видеть свежие следы его работы… И все же, свое одиночество он считал заслуженным. У него давно не было друзей — подчиненные не в счет, да и с теми из подчиненных, кто ему был когда-то по-настоящему дорог, он так и не восстановил прежнюю связь, пусть сейчас они и пришли на помощь по первому зову. Одиночество никогда его не тяготило, скорее даже успокаивало. И вдруг он обнаружил, что оно, оказывается, может быть невыносимым. Не помогало даже то, что страдать было особо некогда. Ему постоянно хотелось поделиться с Айрис какой-то мыслью, попробовать поддержать, хоть немного развеселить — она смеялась над его импровизациями и каламбурами даже когда ей хотелось плакать. Играть словами он умел не хуже, чем музыкальными арабесками, особенно хорошо это получалось, когда он был взволнован… и когда перед ним была Айрис. Теперь вот от него хотели другого — не слов, а только дела, слова же оказались заперты словно в .клетке силового поля и беспомощно бились там…

В один из дней с ним внезапно связался Клайвен — единственный, кто еще, кроме ребят, был в курсе событий. Конечно же, по столь же защищенной линии. Рикк еще подумал, что звонок от атоннэ — самое то, когда хочется кого-то убить. На самом деле он был предельно вежлив и, как ему казалось, совершенно собран и четок. Потому очень удивился, когда чрезвычайный и полномочный, как здесь выражались, посланник внезапно спросил, что с ним не так. Он попытался сделать вид, что не понимает, о чем речь, но Клайвен только напомнил, что пытаться обмануть музыканта лучше в письменном виде. Наверное, он действительно сошел с ума, потому что — обиняками и зигзагами — вкратце описал этому совершенно чужому, пусть и давно знакомому, вэйрэ проблему. Клайвен долго молчал, должно быть, изрядно ошеломленный, а потом сказал:

— Значит разговаривать нельзя?

— Нельзя.

— Словами нельзя?

Он разозлился.

— Ну, а как еще прикажешь разговаривать?

Он не видел, но почувствовал, как на том конце пожали плечами.

— Музыкой, конечно.

Теперь настал его черед потрясенно умолкнуть.

— Но я же на самом деле никакой не музыкант! — почти выкрикнул он.

— Ну, а я тогда шарк — кривой на правый глаз и хромой на левую ногу. И с полуоткушенным хвостом. Все, Рикквейн, у меня тоже пропасть дел. Надеюсь, я смог тебе чем-то помочь — опять же, дЕла и вящей эффективности ради. Улачи!

* * *

Айрис сидела на гостиничной кровати и, невидящими глазами смотрела в сторону затянутого тонкими занавесками окна. Напротив горели огни, мигала какая-то реклама… Надо было, наверное, лечь спать, но спать она не могла. Она всегда презирала всякие там таблетки, да никогда в них не нуждалась, а вот теперь… Наверное, и у нее есть предел, не железная же она в самом деле. Чем ближе было к развязке, тем сильнее скручивала ее тревога и росла какая-то пустота внутри. Нет, она изо всех сил верила, что все кончится хорошо, потому что… иначе просто не может быть, но… так не хватало рядом того, кто мог бы вселить в нее уверенность одной улыбкой или прикосновением. Иногда она даже привычно тянулась к изящному черному аппаратику, лежавшему рядом, но тут же вспоминала, что звонить некому. Потому что того — надежного, сильного, совершенно невыносимого, но сумевшего стать родным, больше нет… да и никогда не было. Она его себе попросту сочинила. А было…чудовище. Перед глазами снова вставал тот проклятый лодочный эллинг, поднимающаяся с колен огромная фигура, на лице довольная улыбка, словно у сожравшего мышь кота, с металлических пальцев скатываются розовые в свете прожектора капли, а на воде расплывается пятно, которое никак не получается принять за масло… «Все в порядке, Айри, я узнал все, что нужно. А вот его никто не узнает и не найдет — нечего находить…»

Она в очередной раз зло встряхнула головой, прогоняя видение. И замерла. Потому что за окном на улице зазвучала музыка. Возможно, она уже звучала какое-то время, просто Айрис не сразу очнулась от привычного кошмара. Опять, какой-то пижон включил среди ночи магнитолу в машине, да еще перед отелем… Вот отберут у тебя права или штраф вкатят — будешь знать… Но тут же все мысли о пижонах и штрафах вылетели у нее из головы, потому что такая музыка не могла раздаваться ни из одной магнитолы — по крайней мере здесь, на Земле.

Мелодия, очень сложная, переливающаяся бесконечными оттенками, звучала довольно громко — наверняка весь отель и соседние дома уже проснулись — но не агрессивно, а нежно, печально, с затаенной надеждой и пульсирующим в самой глубине огнем чувства. Она бы сказала, что это скорее песня, хотя и без единого слова на любом из языков. Она уже знала, кто ее поет, и о чем она. Когда-то, до всего это кошмара, она пару раз просила его сыграть что-нибудь, но он только отшучивался — неужели стеснялся? А сейчас музыка текла свободно, как речь, и она понимала ее до последней ноты-буквы…

Айрис встала, подошла к окну, раздвинула занавески. Конечно, он стоял там — динамики выдвинуты, лицо поднято вверх. Из-за цветных бликов вывески она не могла разглядеть выражения, но это было и не нужно.

Вдруг в мелодию диссонансом вплелись отдаленные сирены — вероятно, кто-то из постояльцев или топтавшихся на почтительном расстоянии зевак вызвал полицию. Музыка тут же стихла, гигантская фигура еще несколько мгновений постояла, глядя вверх, явно на ее окно и широкими шагами скрылась в проулке. Грохот шагов быстро стих — ну, разумеется…

Айрис задернула шторы, медленно подошла к кровати и, немного поколебавшись взяла черный телефон. Прикрыла глаза, медленно вдохнула-выдохнула и нажала одну-единственную кнопку.

— Да, это, конечно же, я. Кто еще может быть такой дурой. Давай так. Через полчаса ты поднимаешься сюда. Не в обычном виде — что-нибудь придумаешь… Да, мы поговорим. Да. Жду. Отбой.

Оригинальные персонажи. Мир Кайэтэннэ, послевоенные времена, Земля, Новосибирск. Бывший астронавт из Ирландии Айрис, вдова русского летчика-испытателя, раздумывает, принять ли участие в планируемой совместной экпедиции землян и кайэтэннцев. По какой-то причине она привлекла внимание странных и неприятных сил...

— Добрый день, Ирина Фоминична.

— Вообще-то, Томасовна. Я вам уже говорила, по телефону.

— М-м, покорно прошу извинить, привычка такая… профессиональная, можно сказать.

— Да ничего страшного, проходите.

Айрис посторонилась, пропуская гостя — высокого священника в длинной рясе почти до полу, с крупным распятием на груди. Она думала, что попросивший утром о встрече будет в «цивильном», — отец Дмитрий, Пашкин духовник, всегда заходил в гости в самой обычной одежде, только слегка старомодной и потертой. Ну, да этот… отец Михаил… и не в гости пришел, а «для важного и срочного разговора». Еще бы предупредил, о чем… Если бы он позвонил вчера, она бы могла отказать и довольно невежливо — была злая, как дикая кошка подпаленным хвостом после всех событий, полицейских и журналистских допросов, перелета и разгребания срача в доме, который накопился, несмотря на героические усилия Полины…

В гостиной она могла разглядеть отца Михаила получше — еще не старый, подтянутый, без намека на брюшко, только седина в черной аккуратной бороде выдавала возраст и делала его похожим на какого-то актера в роли обаятельного злодея. Почему у нее возникла мысль о злодее, она и сама не понимала. Может, из-за глаз, холодноватых и цепких, сразу же словно ощупавших всю обстановку, почему-то особенно задержавшись на Анькиной тряпочной кукле, забытой на угловом диванчике = у мелких был «тихий час»...

— Присаживайтесь, пожалуйста, вот сюда. Хотите чаю?

— Спасибо, не откажусь.

Она сходила на кухню, где уже был все готово и вернулась с подносом. Гость отхлебнул из чашки, взял из вазочки овсяный коржик, поднес ко рту — и положил обратно. Чашку тоже аккуратно поставил. Она поняла, что разговор сейчас начнется и будет, скорее всего, неприятным. У нее снова испортилось настроение. Она смотрела на его распятие — вроде бы не совсем православное, но и не католическое, со слишком крупной и какой-то медицински натуралистичной фигурой Христа, и ждала.

— Ирина… Томасовна, — с легким вздохом начал гость. — Извините еще раз за беспокойство, но это мой долг… Скажите, вы ведь христианка?

— Да… но, наверное, не слишком хорошая, — она смущенно улыбнулась, как всегда, когда приходилось говорить с духовными лицами. — Крещеная в католичестве, с мужем… покойным венчались здесь, по-православному. В церковь… в храм, так вроде правильно?... не хожу, извините.

Он кивнул, мягко побарабанил пальцами по столу — Айрис заметила, что они были загорелыми и наверняка очень сильными. Почему-то ей стало слегка не по себе.

— Не буду осуждать, ни в коей мере, хотя, если бы вы были воцерковлены, вы бы поняли меня лучше. Но попытаюсь объяснить. С вашего позволения — сразу к делу. В новостях сообщали, что вы собираетесь принять участие в проекте космического сотрудничества с… нашими инопланетными гостями?

— Да… Вообще-то я колебалась, но после того, что произошло в столице, после этого отвратительного теракта, я решила, что просто обязана! Погибли наш и их ученый, многие пострадали… Да я сама едва не погибла, меня спас один из них! Считаю, что теперь это мой долг…

— Вы уже подписали какие-нибудь бумаги? — почти перебив ее, резко спросил гость. Он вздрогнула, и поглядела ему в глаза, начиная злиться.

— А почему это вас так волнует? Допустим, еще нет…

— Ирина… Томасовна! Я настоятельно, очень настоятельно прошу вас этого не делать! — отец Михаил подался вперед, сцепив пальцы в замок и решительно встряхивая ими, так что всплеснули рукава рясы. — Я опасался, что вы уже ввязались в эту авантюру и придется потрудиться, чтобы отыграть все назад, но раз вы еще не подписали…

— Да с чего это вы решили, что я бы стала отыгрывать назад? — уже совсем сердито спросила Айрис. — Какой-то странный разговор у нас с вами получается. Я думала, речь пойдет о пожертвованиях или о какой-то церковной группе для малышей, а теперь я ничего не понимаю!

Отец Михаил шумно вздохнул, откинулся на спинку кресла, потом потянулся за своей чашкой и сделал большой глоток.

— Ирина Томасовна, я знал, что разговор будет сложным и даже философским… Скажите, вы знаете, кто создал этих… существ? Ведь кто-то же их создал! Они явно искусственного происхождения, да и не скрывают этого.

Айрис пожала плечами.

— Никогда особо не интересовалась. Павел…муж… рассказывал, что случилась какая-то катастрофа или заговор… В общем, память о своих создателях они утратили, но вроде бы это были высокоразвитые существа, похожие на нас. Потом они куда-то ушли…

— И что же это могли быть за существа? — иронично, как показалось Айрис, склонив набок голову, спросил священник. — Ангелы? Зачем бы им этим заниматься? Нигде в Писании нет ни слова о чем-то подобном. Хотя известно другое — первые изделия из металла изготовили потомки прОклятого Богом Каина…

Айрис чувствовала, что неприлично таращится на собеседника широко открытыми от изумления глазами, но ничего не могла с собой поделать.

— Вы это серьезно? Про металл и про Каина? А вы в курсе, что я пилот и астронавт? Может вы думаете, что я ездила в космос… на лошади? А как вам самолеты и автомобили? Или вы только пешком ходите?

Гость медленно скрестил руки на груди. На его губах появилась вроде бы мягкая, отеческая улыбка, но глаза оставались очень холодными. Он показал головой.

— Иронизируете, Ирина Томасовна? Реакция знакомая, и в общем, понятная, хотя и прискорбная… Ладно, давайте посмотрим под другим углом. Скажите, вы верите в бессмертие души?

— Что вы… Конечно, верю, что за вопрос?

Она почти выкрикнула это. Верит ли она в бессмертную душу? Да только эта мысль и удержала ее на плаву, когда Пашка…

Улыбка отца Михаила была грустной и понимающей.

— Извините, если был нечаянно бестактен… Ну, а как вы считаете, есть ли бессмертная душа у этих… созданий?

— Они называются вэйру, — сердито сказала она. — И к чему вы клоните? Они разумные существа, они чувствуют, испытывают эмоции, значит…

Отец Михаил покачал головой.

— Если бы все было так просто! Мы знаем, каков путь души человеческой после смерти, и это путь в один конец. Известно совсем немного случаев, когда умершие люди возвращались к жизни, и всякий раз это было чудом. Эти же… вэйру… кажется, в переводе это значит что-то вроде «оборотней»…. возвращаются из мертвых десятками и сотнями. Как персонажи какой-нибудь компьютерной игры из бэкапа. Так скажите, Ирина Томасовна, есть ли у них в таком случае бессмертная душа?

Айрис чувствовала себя так, словно ее, еще зеленого кадета, безжалостно крутят на центрифуге. Ее даже немного затошнило.

— Да понятия не имею! Никогда не думала об этом! Если нет, если вы считаете, что нет, то что же тогда есть?

Священник усмехнулся в усы, и усмешка показалась ей очень недоброй.

— Вот это уже немного другой разговор! Мы договорились между собой называть это «киберсущность». Можно было бы считать это просто сложным комплексом компьютерных программ, так называемым «искусственным интеллектом», но, по нашим сведениям, все гораздо сложнее. Разум, эмоции, некое подобие «жизни»… Киберсущность — рабочий термин. Хотя некоторые из нас, более старомодного склада, предпочитают говорить «шем». Вам известны легенды о големах?

Айрис провела ладонью по лбу и посмотрела на нее — она не удивилась бы, увидев капельки пота, но ладонь была сухой.

— Отец Михаил, мне кажется, что я сплю и вижу глупый сон. Големы какие-то… Это что-то из сказок, ходячие глиняные истуканы?

— Верно. А «шем» — табличка с заклинанием, которая заставляла их двигаться и работать. Без нее они замирали или рассыпались в прах… Лично мне кажется, что это обозначение подходит лучше, вернее отражает суть дела. Заклинания, нечистая ворожба, чьи-то грешные попытки подражать Божьему Творению… Благие существа не приносят с собой смерть и разрушения, Ирина Томасовна! А вот нечистые сущности вполне могут вселяться в неодушевленные предметы или… машины. Притворяться киберсущностями, если угодно. И оборотничество — разновидность лжи, а нам известно, кто есть отец всякой лжи...

Айрис вскочила. Ей казалось, что негромкий, но властный голос священника сплетает вокруг нее плотную темную паутину, она чувствовала, что начинает задыхаться. Потянувшись к платку, она дернула его, сорвала с шеи и кинула прямо на стол, на тарелку с нетронутым печеньем.

— «Нам известно», «мы договорились»… Да кто такие эти «вы»? Какая-то… инквизиция? Какой вообще Церкви вы священник? Православный, католик?

— Ирина Томасовна, вы задаете неправильные вопросы. Какое это имеет…

— Огромное. Так какой вы конфессии?

— Ирина Томасовна…

— Так! — она хлопнула ладонью по столу. — Разговор окончен. Мне все ясно. И совершенно не интересно, кто вы — какой-то… как это называется… раскольник или вообще сектант. Брат рассказывал мне о каких-то фанатиках, мне бы сразу вспомнить… Уходите! Это такие как вы принесли недавно смерть и разрушения. Едва не убили меня и брата, а теперь имеете наглость…

Гость поднялся, прямой как палка. На его лице не осталось и следа вежливой снисходительности, только жесткая, сдержанная злоба. Его глаза скользнули к кукле, и он нехорошо усмехнулся.

— Мне кажется, вы делаете большую ошибку, — медленно проговорил он. — Вы можете не заботиться о благе собственной души, но вы мать, у вас дети, за которых вы отвечаете перед Богом и совестью…

Айрис показалось, что она очутилась вдруг в залитом красным светом чуланчике, где отец когда-то проявлял фотографии, снятые на старенький пленочный аппарат. Красная пелена ярости залила уютные кресла, стол, печенье и чашки, лицо недоброго гостя, которое стало слегка испуганным.

— Ты чтооо… Угрожать вздууумал? — по-змеиному прошипела она, подавшись вперед. — Детьми угрожать?! А ну… брысь отсюда! Сущность вонючая! Вон, я сказала!

Гость начал пятиться к двери — слишком медленно — и тогда она не глядя схватила чашку и швырнула в это мерзкое лицо, мельком пожалев, что чай, наверное, уже остыл. Священник… или все же самозванец?.. утратив остатки достоинства, пригибаясь, кинулся вон. В спину ему полетела еще одна чашка, возле головы разбилось о косяк блюдо…

Хлопнула входная дверь. Айрис медленно опустилась в кресло, голова слегка кружилась и была странно легкой и пустой, как всегда после ее «фирменных» вспышек ярости, которые случались «редко да метко», как говорил Пашка. Последнее время что-то не так уж и редко…

Проделав пару дыхательных упражнений, которые обычно помогали, Айрис поднялась, достала из рюкзачка телефон. Перед ней все еще маячила физиономия «отца Михаила», а рядом почему-то… лицо Рикквэйна, в очень светлых глазах — не только ярость но и совершенно человеческая и очень понятная душевная боль… Киберсущность, надо же! Если ее спросят, кто из этих двоих бездушная машина…

Она решительно ткнула в пункт меню и поднесла телефон к уху. Ответили почти разу.

— Сергей Викторович? Да, это я. Я согласна. Да, я брала месяц на размышления, но я уже все решила. Присылайте какие нужно бумаги — подпишу!

Перонажи — Скидз, Дамус, Виндчарджер, Трейлбрейкер, Шоквейв и некоторые другие герои МТМТЕ.

Проект Цикада — серия загадок, которые анонимно публиковались в интернете в 10-е. Предполагалось, что это был отбор талантливых интеллектуалов для секретных правительственных проектов или напротив — могущественных криминальных структур.

Он издалека увидел, что перед входом в Академию собралась небольшая толпа. Совсем небольшая, всего из восьми мехов. Двоих он узнал сразу — соученики-обалдуи, которые всегда за любую движуху кроме трезвого образа жизни. И что они тут забыли, не видели, что ли, сообщение, что все занятия на сегодня отменяются? Интересно, кстати, почему? Остальных он ни на лекциях, ни в библиотеке ни разу не встречал.

Скидз трансформировался и подошел к знакомым.

— Салют, парни. Почему не у Макадама?

— Да и идем уже, идем, — хохотнул один из них, повыше. — Все равно тут ловить нечего — закрыто. Хотели в зале голограммы повалять, но облом. Давай с нами бухать, что ли?

— То есть, как закрыто? — нахмурился Скидз. — Занятий нет, но я хотел в библиотеку…

— Обойдешься, значит. Ну, как — двинули?

— Да погоди ты. А это что за народ?

Второй студент оглянулся на топчущуюся у дверей группку, в которой, похоже, каждый был сам по себе.

— Чтоб я знал! Чудики какие-то. Говорят, по объявлению. Прикинь, там даже один эмпуратник есть! Я думал, они где-нибудь на нижних уровнях прячутся, а тут надо же — приполз в приличное место…

Скидз пригляделся и действительно заметил одноглазика — маленький, желтый с бордовым, он держался совсем в стороне, выглядел очень несчастным и явно нервничал — уродливые клешни то сжимались, то разжимались. Скидз почувствовал жалость — бедняга, и за что его так? Настроение у него окончательно испортилось. И к Макадаму не хотелось совершенно.

— Ну так как?

— Никак. Идите, вам без меня веселее будет.

— Эт точно! Как в святоши подался, совсем занудой стал. Покедова тогда…

Скидз медленно подошел к группке у закрытых дверей, разглядывая незнакомцев. Компания была пестрой, но какой-то на редкость унылой с виду. Кроме эмпуратника — крупный темный парень, явно с альтмодом грузовика, красно-серый крепыш поменьше, еще двое каких-то очень похожих крупных ребят весьма подозрительного вида — должно быть, братья по искре — и совсем мелкий смешной типчик голубенькой расцветки, кажется, таскавший половину альтмода за плечами. Каждый нервно поглядывал то на дверь, то на товарищей по несчастью.

Повинуясь странному порыву, Скидз подошел к эмпуратнику.

— Привет… что тут за сборище?

Желтый одноглазик вздрогнул и как-то сжался, словно готовясь броситься прочь, но справился с собой.

— Думаю, мы все пришли по объявлению. В сообществе «Странный Кибертрон». А ты — нет?

Голос у него был неожиданно приятный. Скидз чуть не расхохотался — вот оно что! Он как-то заглядывал в эту группу в сети в поисках старинных легенд, но нашел только какие-то суеверные байки и дикие теории заговора. Даже его любознательность спасовала перед этим отборным бредом.

— Нет, — сказал он. — Я тут учусь. А что за объявление?

— «Тех, кто чувствует за собой необычные способности и таланты, приглашаем в Джиаксовскую Академию… дата и время эти самые… Возможно, здесь вам помогут разобраться в себе и развить свои дарования. Академия ждет вас!» — нараспев продекламировал эмпуратник.

— Хм… Похоже, вас кто-то надул, ребята. А что за дарование ты хотел развить?

Желтый ничего не ответил. Повернулся к дверям — там один из подозрительной парочки как раз молотил кулаками по створкам — без всякого толку, двери были сработаны на совесть. Эмпуратник как-то странно сгорбился, пощелкал клешнями, потом выпрямился и с таким видом, будто собирался прыгать с сотого этажа, шагнул на крыльцо.

— Посторонись, пожалуйста.

Громила зыркнул на него и молча, с брезгливой миной отошел. Ничего не понимая, Скидз смотрел, как желтый растопырил свои жуткие клешни и прижал их к створкам. По его корпусу пробежала странная дрожь, а из-за косяка вдруг потянулся сизый дым. Эмпуратник отдернул клешни, словно обжегшись.

— Вот, — тихим, странно надтреснутым голосом сказал он. — Теперь можно заходить — открыто…

Он отошел в сторонку и прислонился к стене. Мрачный тип недоверчиво хмыкнул, шагнул к дверям и подцепил створку, которая неожиданно легко отъехала сторону. Он громко присвистнул и повернулся к желтому.

— Ничоси… Так ты что, взломщик что ли? Тебя за это… — он помахал рукой перед физиономией.

Эмпуратник откачнулся от стены.

— Нет, — ровно сказал он. — Не за это. То есть… не совсем. Ну что, заходить кто-нибудь будет?

Как ни странно, только что так рвавшийся внутрь тип растерял всю решимость и даже слегка попятился. Его братец тоже не спешил шагать в освещенный неяркими дежурными лампами проем. Желтый слегка пожал плечами и перешагнул порог. Скидз, охваченный острым любопытством, вошел следом, за ним еще двое — темный и красно-серый. Остальные трое все еще топтались снаружи.

— Ну, в чем дело? — насмешливо крикнул им Скидз. Второй, молчавший до сих пор тип скривился и проворчал:

— Это ж… незаконное проникновение получается… А мы только на днях из каталажки. Вот и…

— Ну, как знаете…

Внезапно решившись, голубенький коротышка двинулся внутрь. А этот момент раздался скрежет и с потолка начала быстро опускаться, почти падать, толстая, явно бронированная перегородка. Малыш посмотрел наверх, с испуганным писком запнулся, упал и откатился — но почему-то не назад, а вперед. Перегородка рухнула, краем задев его левую ступню и срезав ее кончик начисто. Коротышка заорал и пополз, пятная плиты лужицами энергона. Темный очень выразительно, но непонятно выругался.

— Ну ты и… — сказал он уже на обычном языке. — И не скажешь, везучий или совсем наоборот!

— В том-то и дело! — обиженным тоном протянул пострадавший. — Мне по жизни то ли ужасно не везет то ли ужасно везет — одновременно, понимаете? Вот я и хотел спросить, как сделать так, чтобы больше везло?

Темный только крякнул.

— Бывают же чудики… Как, идти сможешь?

Коротышка, который уже не истекал энергоном, осторожно поднялся и сделал неуверенный шаг.

— Ох… то есть, ничего, могу идти… наверное.

— Ладно, не сможешь идти — поедешь, — хмуро сказал Скидз, озираясь. Он смутно чувствовал, что в библиотеку попасть ему вряд ли светит. Знакомый холл в полумраке казался враждебным, огоньки лифтов не горели. Он безрезультатно потыкал в клавишу и повернулся к эмпуратнику.

— Слушай, как там тебя… Лифты не работают вроде. Починить можешь? Или включить…

Клешни желтого странно сжались, словно пытались сложиться в кулаки.

— Нет, не могу, — звонко сказал он, и Скидз невольно вздрогнул от горечи, смешанной со сдержанной яростью в его голосе. — Я не умею чинить и включать. Только ломать и отключать. Насовсем.

— Ну так сломай! — тожетначиная злиться на всю эту дурацкую историю, сказал он. — Может, по шахте как-то получится выбраться…

Хорошие новости состояли в том, что на уровне третьего этажа из открытых дверей вниз лился свет. Плохие — шахта была слишком широкой — враспор не залезть и стены были слишком гладкие.

— У меня есть лебедка, — неуверенно сказал Скидз. — Могу попробовать забросить крюк наверх, но не могу гарантировать…

— Не надо ничего пробовать! — внезапно подал голос до сих пор отмалчивавшийся красно-серый. — Я могу нас с тобой поднять туда, а потом ты остальных затащишь.

— И как же ты это сделаешь? — поинтересовался Скидз. И почти не удивился, когда тот показал, как, воспарив над полом, словно опираясь ладонями на два невидимых столба…

Когда все наконец вылезли наверх, Скидз огляделся и присвистнул — он все-таки попал в библиотеку! Это был лифт, выходивший прямо в читальный зал с рядами компьютерных терминалов и удобных кресел… точнее, так этот зал выглядел раньше, теперь же столы и кресла были отодвинуты к стене, а терминалы исчезли, словно здесь затевался внезапный ремонт. Кстати, вполне может быть, потому и занятия отменили…

— Так, все ясно! — уверенным тоном старожила сообщил он. — Нам нужно в тот коридорчик, пройдем через тренировочный зал, а там будет аварийная лестница и запасной выход.

— А что это там жужжит? — вдруг спросил с любопытством голубенький. — Лифт что ли какой заработал?

Скидз прислушался.

— Не, лифты не жужжат! Оно… вроде как приближается. Понятия не имею, что это… Ой!

Из того самого коридорчика, к которому они направлялись, вырвался целый рой какой-то противно жужжащей и поблескивающей мелочи. Поблескивала она, как выяснилось, не только крохотными пропеллерами, но и импульсами маленьких лазеров, которые жглись весьма чувствительно.

— Да что это за шутки у вас тут дурацкие?! — взвыл темный, обеими руками отбиваясь от летучей пакости. — Эй, давайте-ка все сюда ко мне! Ближе! Да некогда объяснять!

Все сгрудились вокруг него, продолжая сшибать на пол кусачую мелочь. Скидз только довольно улыбнулся, когда вокруг всей компании вдруг возник мерцающий купол силового поля. С оказавшимися внутри микродронами они покончили быстро, те же, что остались снаружи недолго бились о купол, но все до одного осыпались вниз — похоже, поле поджарило их цепи.

…Тренировочный зал был тих и пуст. Накрытые чехлами голографические проекторы, кое где раскиданные шары для игр, прочий инвентарь, аккуратно сложенный в пирамиды и штабеля по стенам.

— Выход вон там! — деловито бросил Скидз. — Сейчас проверю, закрыто или…

Он не договорил, потому что в стенах с тихим шелестом отодвинулись потайные панели и в зал выскочили три стремительных черно-белых монстра. Больше всего они напоминали органических насекомых, только из металла. В один миг они оказались рядом, включать поле было поздно, оставалось только драться.

— Что это за шлак?! — проорал темный, пиная наседавшее на него чудовище в шипастое брюхо. — Голограммы?

— Вряд ли! — крикнул Скидз, только что отломавший одну из лап своего противника и молотивший ею по усеянной оптическими датчиками башке.

— Вот дрянь! — услышал он сзади голос красно-серого. — Не магнитятся!

Боковым зрением Скидз увидел, что эмпуратник и голубенький коротышка, вывернувшись из свалки, бегут куда-то к стеллажам с инвентарем и порадовался — молодцы, толку от них в драке…

Внезапно перед его внутренним взором словно бы сверкнуло — он увидел страницы книги, состоявшей почти их одних картинок. Пособие по металликато! Он сейчас не мог вспомнить, какого шарка взялся это читать — в тренировочный он заглядывал разве что поиграть в шары, да и то редко… Он возблагодарил про себя Праймуса и через мгновение он уже вертелся волчком среди монстров и каждый его удар приходился точно в цель…

Вскоре они стояли среди обломков, озирая побоище и изучая собственные повреждения — в основном косметические.

— У вас тут что, всегда так весело? — спросил красно-серый. Скидз не успел ответить. Раздался лязг и в проемах возникли очередные чудища — еще страшнее прежних.

— До чего же мне это все надоело! — раздался откуда-то сбоку спокойный и вроде бы даже веселый голос эмпуратника. Скидз повернул голову. Желтый стоял возле голопроектора, от которого отходил к стене толстый кабель. Мгновение — и клешни сомкнулись на серой оплетке. Раздался оглушительный треск, откуда-то потолка посыпались крупные искры — и стало совершенно темно и очень тихо.

После некоторого замешательства, все, кто мог, включили фары и прожекторы. Они увидели, что монстры неподвижно застыли на месте, а эмпуратник сидит у стены, привалившись к корпусу проектора и бессильно уронив уродливую голову. Скидз подбежал к нему, лихорадочно вспоминая немногочисленные пособия по первой помощи, которые попадались ему на глаза. Парень был жив, только в глубокой отключке. Откуда-то вылез коротышка и таращился на беднягу, как на неведомое чудо.

— Он… Он же вроде как все здание обесточил! Ничего себе!

— Надо отсюда выбираться, — проворчал Скидз, осторожно поднимая желтого на руки. — Вряд ли будут еще сюрпризы, но лично я очень хочу домой.

«Или даже к Макадаму», — прибавил он про себя. Он был уверен, что Праймус его простит.

С легким щелчком вспыхнули неяркие лампы аварийного освещения. Дальняя дверь отъехала в сторону и в зал шагнула стройная фигура. Очень знакомая.

— Сенатор? — радостно воскликнул Скидз. Теперь он наконец был уверен, что все неприятности позади. Научный руководитель Джиаксовкой Академии сенатор Шоквейв негромко рассмеялся своим обычным, приятно щекочущим аудиодатчики смехом.

— Здравствуйте, дорогие мои друзья! Простите за это небольшое представление, но это был лучший способ увидеть ваши таланты во всей красе. Заодно и вы увидели, на что способен каждый из вас и отлично поработали в команде. Вам еще предстоит по-настоящему познакомиться, а пока добро пожаловать в мой проект! Думаю, вам сложно в это поверить, но здесь вы будете в полной безопасности! Нас всех ждут великолепные открытия!

— Простите, сенатор… — Эмпуратник пошевелился на руках у Скидза и тот осторожно спустил его на пол. Желтый пошатнулся, но устоял, его единственный глаз был устремлен на Шоквейва. — Не знаю, как остальные, но я не хочу никаких… открытий. Я хочу узнать, как мне избавиться от своего… проклятия!

Шоквейв помолчал, сочувственно глядя на изуродованного меха и слегка покачивая головой.

— Мы поговорим об этом позже, хорошо? — наконец, очень мягко проговорил он. — Прошу всех пройти со мной!

Персонажи — Дамус из параллельного мира (см. рассказ "Глас судьбы") и Ценсер-Мортилус из той же реальности. Вспоминается Шоквейв.

Зал освещался неярким багровым светом — почти как аварийное освещение, только ровным, без тревожного мерцания. В углах копился полумрак, в котором так же ровно, как лампы, горели парные огни — глаза двойников. Сейчас их здесь было не больше пяти-шести. Немезис не вызывал их, но кто-то из них всегда был рядом. Запрещать было бесполезно — это был единственный пункт, в котором они не подчинялись беспрекословно. Их тянуло к нему, как будто бы они как-то от него подзаряжались или грелись, как какие-то органические твари. От мысли об этом ему становилось неуютно, иногда он даже думал, не отщипывают ли они понемногу от его искры? Когда он спросил об этом у Учителя, тот посмотрел на него так, что хотя его лицо не было способно выражать никакие эмоции, да он их и не испытывал, но Немезис понял, что сморозил глупость. И все же он не мог расслабиться до конца в присутствии этих… существ или штуковин. Он все же слишком многого не знал о них — даже можно ли назвать их по настоящему живыми и есть ли у них подлинный разум. Безмозглыми дронами они не были, умели проявлять инициативу и даже что-то вроде творческого подхода, выполняя приказы. Могли отвечать на вопросы, хотя никогда их не задавали. Они составляли идеальную армию, могучее продолжение его самого, но он так и не смог полюбить их или хотя бы научиться ощущать себя спокойно и расслабленно в их присутствии. Потому, когда приходило время подзарядиться, он чувствовал облегчение. В комнату, где стояла его платформа, двойники не ломились. Может быть, они как-то теряли его во время перезагрузки?

Немезис поднялся с величественного кресла-трона. Вообще-то, оно принадлежало Учителю, но тот предпочитал проводить время в лаборатории. Легкая слабость была даже приятна. Сопровождаемый молчаливыми взглядами из полутьмы, он прошел к себе и закрыл дверь. Комната была небольшой и почти пустой — почти точная копия его каюты на флагмане. Он давно мог бы обставить ее как угодно, по своему желанию… но желания не было. С желаниями в последнее время вообще творилось что-то странное, они словно бы съежились и отваливались, одно за другим. Собственно, это и заставило его думать, что дело в двойниках. Но даже гадать о причинах странной внутренней пустоты обычно было как-то лень. Он привычно окинул взглядом помещение, похожее, скорее, на тюремную камеру — стол с терминалом, кресло, зарядная платформа… Очень маленькая платформа. Хотя его броня была устроена так, что он мог заряжаться прямо в ней, Немезис предпочитал старый способ. Вот и сейчас, высвободившись из своего второго корпуса, оставшегося стоять у стены, он с наслаждением вытянулся на платформе и почти сразу же ушел в перезарузку.

…Он уже давно не видел снов, и очень удивился, потому что это мог быть только сон, причем, очень странный. Он лежал, но не на своей платформе, а прямо на полу в совершенно незнакомом помещении, изукрашенном причудливыми узорами, словно храм. Тихо гудели какие-то приборы. Приподнявшись на локтях, он увидел прямо перед собой большую закрытую витрину, а в ней на полках — свою броню в разобранном виде. Почему-то это зрелище его напугало словно он смотрел на собственный труп. Одновременно до него дошло, что эта фантасмагория все же вряд ли ему снится. Повернув голову, Немезис увидел экран почти во всю стену и большой терминал, будто в рубке корабля. За ним стоял какой-то стройный, оранжевый с серебром мех, с его плеч спускался странный плащ, похожий на кусочек космоса, перемигивающийся живым светом звезд и галактик.

Он осторожно поднялся, стараясь не шуметь. Но стоило ему сделать шаг в сторону витрины, как незнакомый мех тут же обернулся. У него было очень странное лицо — вроде бы приятное, но при этом пугающее. Приглядевшись, Немезис понял в чем дело — лицо незнакомца отдаленно напоминало…череп!

— А, ты уже очнулся? — голос у череполицего был мягкий, с задумчиво-дружелюбными нотками. — Тогда привет тебе, Дамус из Айакона!

Немезис криво усмехнулся:

— Не знаю, кто ты такой и как посмел и умудрился меня похитить, но ты ошибаешься! Никакого Дамуса из Айакона не существует.

— Вот как? — не очень подвижное лицо незнакомца все же выразило ироничное удивление. — Но я только что любовался на экране на твою статую, она на месте, как и надпись на постаменте.

— Какая еще статуя? Не знаю, что с твоим мозговым модулем, но я Немезис! И если ты немедленно не вернешь меня обратно, то узнаешь, что меня не зря так зовут!

— Ох уж эти имена, — покачал головой оранжевый. — Вот у меня никакого нет — так странно получилось. То есть, наверняка было какое-то, но я его не помню. Пытался придумать, даже поносил одно недолго, но мне не понравилось. Неуютно… И тебе тоже наверняка неуютно — мы тут с тобой похожи, у тебя ведь даже настоящее имя не совсем настоящее. На постаменте получилось таким маленьким и тусклым — едва можно разобрать…

Немезис стиснул денты. Он бы не признался даже себе, но рядом с этим высоким не в меру болтливым психом он чувствовал себя не очень уверенно. Ничего, даже в металликато разница в росте не помеха, а ему не в рукопашную драться. Потом он вернет свою броню и разберется, где он и как попасть обратно на Кибертрон. Он улыбнулся.

— Ладно. Называй меня, как хочешь. В конце концов, мне здесь даже нравится. Симпатичное местечко — наверное какой-то монастырь? Никогда не увлекался всякими паломничествами и ретритами, но надо же когда-то начинать! Я подумал и понял, что мне совсем не помешает небольшой отдых. И тебе тоже, ты явно переутомился, вот и несешь всякую чепуху…

Его Голос уже вибрировал, перебирая тончайшие обертона, словно электронные отмычки, подбирая нужную... и не мог подобрать! Словно бы искра оранжевого была укрыта каким-то переменчивым и текучим полем, не дававшим уловить ее пульсацию. Он продолжал говорить какое-то время — все, что приходило в начинавшую отчаянно болеть голову. Потом растерянно умолк.

Чудак в плаще выжидающе смотрел на него, склонив голову набок, потом прищелкнул пальцами.

— Не получается, да? Я был почти уверен, что не получится. Хотя риск, конечно, имелся. Знаешь, я сперва думал засунуть тебя в стазис-капсулу, да и дело с концом. А потом решил — была не была! Если ты меня все-таки убьешь, значит, я где-то ошибся и сам дурак. Если же нет, то нам есть, о чем поговорить… нормально поговорить, я имею в виду!

Вместо ответа Немезис заиграл. Конечно, его динамикам было далеко до тех, что входили в комплект брони, но громкость сейчас была не нужна. Смять волю этого наглеца, парализовать — для этого не требуется тонкой настройки. Он был уверен, что получится. Всегда получалось, даже с неразумными тварями…

Не в этот раз. Череполицый спокойно слушал, укоризненно покачивая головой.

— Как жаль, — задумчиво и грустно проговорил он, когда музыка сконфуженно смолкла. — Это же была прекрасная вещь — такая красивая, тонкая, светлая… А ты ее взял и испортил! Зачем и почему именно ее? Тебе было настолько плохо? Но зачем же вымещать злость на музыке? Лучше бы сыграл что-нибудь свое, а я бы с удовольствием послушал, даже если оно печальное или мрачное….

— Верни. Меня. Назад, — изо всех сил пытаясь не сорваться на крик, — прошипел Немезис. — Иначе…

— Драться будешь? — с интересом спросил оранжевый. — Ну, допустим, побьешь или даже убьешь. И не узнаешь ни как вернуться назад, ни как жестоко тебя, дурака, провели. Не сможешь исправить, то, что вы с этим хитрецом одноглазым наделали и сам не сделаешь ничего хорошего. И музыку сочинять опять не научишься…

Немезис вздрогнул, его уже принятая было идеальная стойка безнадежно нарушилась.

— Откуда ты…- еле слышно прошептал он.

— Знаю, что ты давно уже не сочинял музыку и даже не играл просто так, для удовольствия? Не знал — догадался. А как ты думал? Оружие в чужих руках само по себе не стреляет… Ну, так как — все-таки поговорим?

Персонаж — Никель. Вспоминается Роллер. Появляются бывшие Тарн, Каон и Вос. Постканонная AU.

«Все повторяется». Спорная идея, но Никель была готова согласиться, что к ее жизни это еще как относится. Потерять дом и близких, потом найти. Потом снова потерять — и снова найти. И снова потерять. И…

Конечно, ничто никогда не повторялось в точности, жизнь поворачивалась к ней похожими, но все же разными гранями, но общая «сюжетная канва» не менялась. Наверное, думала она, однажды у нее получится совсем не привязываться и всегда быть готовой двигаться дальше. Научилась же она не пытаться покрасить новую грань своей жизни в привычные цвета. Тогда, в последний день на Лост Лайте, когда все были уже пьяны и старались веселиться, как действительно в последний раз, ей на миг подумалось, что было бы круто сманить вот этого здоровенного, решившего вдруг с нею пофлиртовать, шататься дальше с их безбашенной компанией. Он умудрился проворонить всю войну, вряд ли у него будут особые предрассудки против ребят с фиолетовыми знаками… Ей даже показалось — все это энджакс, конечно! — что он даже чем-то слегка похож… В следующий момент ей стало противно от самой себя, и она сердито выдернула ногу из его ручищ. «Слушай, а не пошел бы ты…» «К-куда?» «Не знаю, может, к стойке?» Он засмеялся и ушел, покачиваясь…

А вот сейчас она смотрела на троих, стоявших перед ней и в голове не было ни единой связной мысли. Она была уверена, что это не сон или какие-то глюки — она уже не так давно подзаряжалась и ничего не пила — слишком много было работы в клинике. Все эти ребята с блокираторами, которые то и дело забывают, что разучились летать… Кстати, блоки можно было и понатуральнее изобразить, полиция, похоже, уже совсем глитч-мышей не ловит… Да и вообще, маскировкой все это можно было назвать только с натяжкой, оружие спрятали и на том спасибо. Хотя могли бы и вообще не маскироваться — никто и так своей оптике не поверит. Как вот она не верит…

Значит… Значит, правда все повторяется? Даже то, что никак не могло повториться? И теперь ее жизнь пойдет по-другому, обязана пойти, потому что… если снова… она просто не сможет начать все сначала…

Она стояла, словно приплавившись к полу, чувствуя, как по лицу струится омыватель, не способная пошевелить даже пальцем, чтобы его смахнуть.

— Никель… — тихо сказал самый высокий из троих. И она с тонким криком прыгнула прямо в его руки.

Персонаж — Тарн. Время — ближе к финалу МТМТЕ.

У него всегда было три списка, два в файлах бортового компьютера и один — только в памяти. Один — список обязанностей, своих и всех членов команды. Второй — собственно, Список, именно так, с большой буквы, давно ставший центром его существования. Третий — список его личных правил, которые он стремился никогда не нарушать. Он составлял его постепенно, учась на собственных и чужих ошибках, давая себе зарок не повторять их, чтобы…однажды попросту не сойти с ума. Ведь тогда он станет совершенно бесполезен…

Первое правило, которое он занес в этот список было — не лгать. Не только лидеру — это было немыслимо в принципе — но даже врагам и обреченным. По крайней мере — не лгать прямо. Если оппонент неверно поймет его слова, приняв желаемое за действительное, то это будет не обман, а самообман, не так ли? Он знал, что никогда не сможет задвинуть в дальний архив тот день, когда солгал в последний раз. Вся его жизнь и даже сам его дар изменились после этого…

Дальше шли не менее важные пункты — всегда исполнять обещания, ничего не бояться, ни к чему и ни к кому не привязываться. Как ни странно, это было совсем несложно. Его «я» было таким маленьким по сравнению с делом, которому он служил, а его вера в это дело так огромна…

Куда труднее было не научиться получать удовольствие от… процесса работы. Не сдаться, не подавить в себе отвращение и все же делать что должно, наилучшим образом. Он не требовал этого от подчиненных, раз мстительность, азарт охоты, а порой и что-то очень похожее на безумие делали их эффективными. Это было только его правилом. Как и строгий запрет любым личным чувствам и мотивам управлять его действиями. Кроме, разве что, одного…

Были и другие пункты, каждый из которых он мог повторить наедине с собой в любой момент. Но в последнее время он порой замечал, что неписанные глифы этих правил странно выцветают, становятся все более мелкими и нечеткими. Он уже не мог с уверенностью сказать, не нарушил ли какое-то из них. Что-то уже точно нарушил, хотя убедительные оправдания для этого еще находились. А кое-что очень хотел бы нарушить, но все еще держал себя в руках…

Кажется, пора провести и тут ревизию, говорил он себе. Разобраться, что с ним происходит, навести порядок. Может быть, даже завтра, если для этого будет время.

Но времени становилось все меньше…

Перонаж — Сверв

Сверв очень редко думал о смерти и Послеискрии — попросту некогда было, да и не любил он такие мысли. Но все же и ему приходилось бывать на пару микронов от встречи с Некроботом или кто там еще заведует этим делом, так что нет-нет, а все же задумаешься. Однажды, валяясь в медблоке после очередного невезения, он от скуки решил, что Послеискрие — это и есть такое вот скучное место. Вроде медблока… ну, или зала ожидания в космопорту, когда все рейсы задерживаются из-за метеоритного дождя или нападения каких-то очередных залетных с пушками. Когда слоняешься туда-сюда, жмешь руки случайно встреченных знакомых, полузнакомых и полузнакомых знакомых и даже готов уже обняться кем-то, кто тебя однажды едва не пришиб, а посадки все нет и нет. И может даже вовсе уже не будет…

Он тогда же решил, что и не подумает, если что, вот так слоняться. В каждом космопорту в зале ожидания есть что? Правильно, бар! А если его там нет, то он его непременно откроет, потому что… кто ему запретит-то? И вот туда обязательно потихоньку будут сходиться те, с кем ему было хорошо, весело, забавно, ну, или просто не противно тусить при жизни. Не важно, сколько придется ждать каждого, пусть и целую вечность — за стойкой в бойком месте особо не заскучаешь. И вот когда они, наконец, соберутся всей компанией, то он погасит огни над стойкой, и вообще все огни погасит. Они все выйдут наружу, и он вывесит на дверях табличку: «Закрыто навсегда, извините!» И они всей толпой двинутся в зону отправления — кто обнявшись, кто поодиночке, и кто-то наверняка затянет песню и ее подхватят.

А потом обязательно объявят посадку.

Персонажи — Тарн и Фарма

Стройному щеголеватому джету было явно не по себе, но он изо всех сил пытался скрыть страх за недовольством.

— Все еще не понимаю, зачем была нужна личная встреча. Вроде бы мой дрон еще ни разу не заблудился…

— Расслабься, Фарма, — весело сказал я. — Мы же, в конце концов, соседи, доставка — просто хороший повод познакомиться поближе. Всего лишь один небольшой визит, безопасность тебе была гарантирована, а я свое слово держу. Заходи, не бойся, мы одни, ребят я отослал.

— Я и не боюсь! — заносчиво выпрямившись, буркнул он, переступая порог. Я искренне им любовался. Средних размеров квадратный контейнер он держал так, словно в нем была бомба, но я, разумеется, проверил еще издали — никаких сюрпризов.

Мы прошли прямо в мои апартаменты. Кажется, он немного успокоился, потому что с любопытством разглядывал обстановку. Особенно Первое Издание…

— Присаживайся. Немного внутреннего энергона?

— Что? Н-нет, спасибо… — он опустился в кресло, поставив на стол контейнер и легонько подтолкнул его в мою сторону.

— Вот, можешь пересчитать…

Я взял ящик и, не открывая, убрал под стол.

— Не беспокойся, я тебе верю. Расскажи лучше, как там у вас дела? Много пациентов?

Он слегка вздрогнул.

— Довольно много… Шахты старые, уже почти пустые, но их, похоже, собираются выжать до донышка. В основном, конечно, работает автоматика, но Управление держит довольно большой контингент охраны… я думаю, просто чтобы ветераны чувствовали себя при деле. Они почти все так или иначе калеки, а еще постоянные аварии, обвалы…

Я кивнул.

— Понятно. Значит, никаких особых проблем… Нет-нет, ты не так понял, об увеличении… добычи речь не идет. Все же ты какой-то ты немного дерганный сегодня. Зря отказался от выпивки… Знаешь, что, давай-ка я проведу тебе небольшую экскурсию?

Фарма безропотно поднялся. Он явно был готов на что угодно, только бы я от него отстал. Возможно даже действительно на что угодно… эта мысль меня позабавила, хотя до такой степени небрезгливым я не был, даже эксперимента ради. Не такой уж я любитель экспериментов… в отличие от некоторых.

Он терпеливо вытерпел мой рассказ об истории Первого Издания и, кажется, был разочарован — не иначе как вообразил себе что-то куда более экзотичное. Ознакомиться с лучшими экземплярами моей музыкальной коллекции он отказался и уже пару раз украдкой поглядывал в сторону двери.

— Ладно, — сказал я наконец. — Не буду злоупотреблять твоим временем, понимаю — пациенты ждут… Напоследок покажу тебе кое-что любопытное, это наверняка вознаградит твое терпение.

Я нажал клавишу на стене. Незаметная дверца отъехала в сторону, Фарма взглянул на то, что скрывалось за ней и отшатнулся с нечленораздельным воплем. Прежде чем снова закрыть дверь, я не отказал себе в удовольствии немного полюбоваться своими сокровищами — от пола до потолка тянулись полки, на которых в мягких гнездах поблескивали шестерни трансформации — во вполне приличном состоянии, хоть сейчас пригодные к установке. Еще три нераспечатанных контейнера с маркировкой Мессатинской клиники стояли на полу.

Фарму трясло. Он утратил всю свою вальяжность, казалось, он прямо сейчас попросту рассыплется на части. Мне понравилось это зрелище.

-Н-но… как… Зачем же тогда… — пролепетал он, немного придя в себя. Я укоризненно покачал головой.

— Ах, Фарма-Фарма… Почему ты задаешь вопросы мне? Спроси у себя. Зачем ты заваливаешь меня запчастями, которые мне скоро будет просто негде хранить?

— Но это же ты требовал их у меня! Все больше и больше! — он уже визжал, от ярости забыв бояться. Я снова покачал головой.

— Похоже, ты совсем не бережешь себя, Фарма. Того и гляди, сгоришь на работе. Вот и с памятью уже проблемы… Давай вспомним вместе, о чем мы говорили? Да, я попросил у тебя поделиться тем, что уже не нужно твоим угасшим пациентам. Взамен на возможность не беспокоиться о нашем соседстве. Согласись, это было справедливо и ничего тебе не стоило.

— Да, но потом!..

— Потом я просто поинтересовался, мог бы ты предоставить немного больше? Запас никогда не помешает, знаешь ли, все же эти шестерни уже довольно долго были в употреблении… Это был всего лишь вопрос. Ты мог ответить отрицательно, и ничего бы не случилось. Но ты проявил явный энтузиазм, и мне… стало любопытно.

— Ах, ты…

— Я-то как раз ни причем. Я ведь по-прежнему ничего от тебя не требовал. Это ты видел требование там, где даже намека не было. Ты так стремился выслужиться, что даже поглупел. Ты же медик, Фарма. И весьма хороший медик, которому вообще-то нечего делать в такой дыре… если он, конечно, не прячется или не прячет какие-то свои не очень невинные забавы. Скажи, Фарма, сколько лет непрерывной трансформации потребуется, чтобы стереть все эти шестерни? И на сколько бы меня самого при этом хватило? Да, у меня есть эта маленькая слабость, но я не псих и не самоубийца. Да и со свободным временем вечно проблемы… Почему ты ни разу не задумался об этом?

— Больной мерзавец!

— Скучно Фарма. Ты мне надоел. Не знаю, и знать не хочу, какими экспериментами ты там балуешься, рассказывая сам себе, что это не ты убиваешь своих пациентов, а я, упырь с Фиолетовым Знаком, сам же бы ты никогда… Уходи, Фарма. И да, наш договор по-прежнему в силе, только в следующий раз, как обычно воспользуйся дроном. Вон, вон, поторапливайся. Мне еще нужно будет проветрить после тебя помещение…

Персонажи — оригинальный женский персонаж и вариант Тарна из мира Кайэтэннэ. Гет.

Пока они поднимались в по-старомодному неспешном лифте, а потом шли по коридору к номеру 718, Айрис казалось, что она смотрит какой-то нелепый фильм, в котором, почему-то, еще и участвует. Пару раз ей померещилось, что она в самом деле глядит на себя со стороны. «Выход из тела» — кажется, так это называют всякие шарлатаны? Наверное, это какая-то абсурдистская комедия, потому что… Ну вот, как это еще назвать — взрослая тетка за тридцать, с детьми и серьезной профессией, вдова… и совершенно трезвая при этом… направляется в номер к… ладно бы, мужчине, так нет, к инопланетному существу, которое только выглядит, как человек, да и то не всегда. Направляется с совершенно недвусмысленной целью. Никаких там «выпьем кофе, музыку послушаем…». «Кажется, это нужно нам обоим» — вот так просто… И самое дикое — она ему почему-то верит. Она — ладно, все-таки живая здоровая женщина, хотя и не замечавшая за собой раньше безумных всплесков темперамента и тяги к сомнительным приключениям. Да что там, все эти три года после Пашкиной гибели она вообще не думала ни о чем таком… Ну а он-то, зачем ему? Терри рассказывал, что они вообще бесполые, вроде ангелов, что ли. Ну, этот-то точно падший…

Айрис вспомнила разглагольствования типа в рясе, которого когда-то выставила из дома и не удержалась — фыркнула. Рикк, уже остановившийся у двери номера и доставший электронный ключик обернулся — и она снова увидела странное, почти безумное выражение на его лице, которое не пугало, а только заставляло колотиться сердце в предвкушении какого-то чуда.

Номер был обставлен минималистично, ничего похожего на роскошный люкс или там на рубку звездолета. Хотя, ей еще ни разу не приходилось бывать на звездолете, только на самой обыкновенной орбитальной станции, уже довольно старенькой и тесноватой. Единственное, что она не ожидала увидеть в гостиничном номере — отличный музыкальный центр. А еще ноутбук — если это было ноутбук — совершенно неизвестной модели на небольшом столике. В номере была кровать — односпальная, аккуратно застеленная, хотя Айрис показалось, что на ней какое-то время лежали — прямо поверх темно-синего покрывала. Она знала, что вейру не нуждаются в сне — даже в этом, человекоподобном облике. Просто отдыхал, должно быть… Рассматривать кровать особенно пристально не хотелось, словно это было место будущего преступления… Тьфу, она прямо как школьница выпускного класса, хотя в школе такого опыта у нее не случилось — она куда больше интересовалась учебой и аэроклубом, чем свиданиями разной степени серьезности и несерьезности…

— Хочешь лимонада? — негромко спросил Рикк, она вздрогнула и обернулась. Он держал в руках графин с чуть мутноватой золотистой жидкостью и два высоких бокала, как для шампанского. — Меня заверили, что там только вода, сахар и лимонный сок. Никаких сложных химических реакций по секретному рецепту. Ты любишь лимонад?

— Ага, — она улыбнулась. — Вот как раз такой, домашний. Надо же, угадал!

— Да, — со странной улыбкой сказал он. — Я очень часто угадываю…в последнее время.

Неотрывно глядя на нее, он наполнил бокалы — не пролив ни капли. Протянул один ей, она взяла и присела на кровать — все равно больше было особо некуда. Он опустился прямо на ковер напротив, сел, скрестив ноги, и глядя поверх бокала на нее. Она заметила, что его очень светлые лаза словно бы стали совсем серебряными — а может, просто так падал свет…

— Я угадываю… То есть, просто знаю, какое у тебя настроение, хорошо ли тебе или плохо — даже когда ты далеко. Чего бы тебе хотелось именно сейчас, а что могло бы тебя огорчить… Ты что-нибудь слышала о майтэ?

Она покачала головой.

— У вас это переводят как «побратим», но это просто значит «второй». Если у тебя есть второй, то вы словно две части одного целого. Ощущаете один другого — боль, удовольствие, радость, печаль… Нет, это не похоже на то, что бывает у вас, у нас это может случиться мгновенно, даже с незнакомцами… и оно уже никогда не исчезает, «пока смерть не разлучит», как у вас говорят. Так вот, я был уверен, что это мне не дано. Долго объяснять, почему… И у меня в самом деле никогда не было майтэ. Да и то, что сейчас о мной… с нами происходит — это другое. Оно проявлялось постепенно, разворачивалось, как вариация из коротенькой темы… Не знаю, как и почему это случилось, но я…впервые чувствую, что на свете есть существо, которому я не могу причинить зло даже случайно. Не знаю, понимаешь ли ты, что это значит… не думаю, что понимаешь, но… наверное, это можно назвать чудом. Я впервые верю, что чудеса случаются…

Айрис и правда не понимала, он впервые говорил так сумбурно, его голос подрагивал и прерывался. Но она видела его глаза и его лицо, которое тоже будто начинало светиться изнутри, и ей не нужно было вдумываться в слова. Повинуясь непреодолимому желанию, она протянула руку и коснулась его щеки. И это было словно легкий электрический удар, от которого внутри стало восхитительно легко и пусто. Должно быть, он почувствовал то же самое, потому что глубоко и прерывисто вздохнул, поставил на пол бокал, привстал на колени, потянулся к узлу ее платка на груди и развязал его, медленно и бережно. Она соскользнула с кровати в его руки, бокал выпал и откатился, но она даже не заметила этого. Сильные, но такие нежные пальцы скользили по ее волосам, шее, плечам. Она хотела расстегнуть верхние пуговки блузки, но он улыбкой покачал головой:

— Не надо, это не мешает…

Айрис прижалась губами к его губам. Вкус был необычным, чуть горьковатым, и запах его кожи был непривычным, наверное, нечеловеческим, но это не отталкивало, а только сильнее волновало. Целоваться он не умел совершенно и это тоже было… правильно. Тем временем его руки скользили по ее телу, изучая каждый сантиметр, словно он был слепым скульптором, который собирался изваять ее статую. И от этих чутких прикосновений в ее теле вспыхивали и взрывались маленькие фейерверки блаженства, постепенно сливаясь в сплошную огненную симфонию. Она казалась себе инструментом, на котором играет виртуоз, и была счастлива им быть. И во всем этом не было ничего, что пошляки называют «интимом», а романтики «любовью», это было нечто вообще неназываемое, небывалое слияние двоих в одно существо. Ей казалось, что за эти минуты она узнала о нем больше, чем за часы разговоров и теперь в ней смешивались и удивление, и восхищение, и сострадание.

Невероятная симфония чувств стремительно восходила к апофеозу и достигла его. Весь ее мир словно бы сжался в ослепительную точку, а потом расширился до бесконечности, это был ее собственный Большой Взрыв… нет, их Большой Взрыв, один на двоих, нулевая черта, где все кончается и все начинается…

Когда она снова обрела способность видеть, слышать и соображать она увидела напротив его совершенно потрясенное лицо и поняла, что он, должно быть, чувствовал то же, что и она.

— Что это… было? — еле слышно прошептала Айрис.

— Да… что это было? — эхом отозвался он. Выглядел он… наверное, так выглядят осужденные на казнь, получившие помилование, мелькнула у нее странная мысль. Ничего уже не будет по-прежнему, остро ощутила она, — ни для нее, ни для него… для них обоих.

Персонажи Оптимус Прайм и Рэк-Гар из мира Кайэтэннэ, где те, кого счтали джанкионами спасли цивилизацию трансформеров от гибели

— Я давно хотел спросить тебя, Рэйгерт… — Атеннэс Таймэ казался немного смущенным. — Не думай, это не просьба, я умею понимать твердое «нет». Просто, я так до сих пор не понял, почему тех, кто погибает сейчас, после войны, от разных нечастных случаев и… по собственной глупости, вы отказываетесь возвращать? У вас не хватит на это энергии или есть еще какая-то причина?

Красно-рыжий таймэриннэ помолчал, глядя на экран, на котором виднелась поверхность планеты, утыканная причудливыми скалами, составленными из космического мусора и похожими на гигантские ржавые деревья. Потом хмыкнул.

— Ты же знаешь, мы тут любим земную культуру… и отнюдь не только плохое кино! Так вот, мне как-то попалась одна земная притча… про бурную реку. Ты в курсе, конечно, что люди не могут просто так расхаживать по дну… И вот есть глубокая и бурная река, есть те, кто то и дело подходит к берегу, желая попасть на ту сторону, и есть человек, живущий на другом берегу. Если этот житель другого берега злой, он может крикнуть, чтобы незадачливый путешественник взял камень, веревку, да и утопился, чтобы не портить собой пейзаж. Если он добрый, то будет следить, не отчается ли кто-нибудь и не сунется ли переплывать реку, чтобы вовремя выйти на лодке и бросить ему спасательный круг. А если он умный, то возьмет, да и выстроит мост, а сам займется своими делами и не будет больше торчать у реки, наблюдая за всякими не умеющими плавать бездельниками. И если кто-то захочет прыгнуть с этого моста с камнем на шее или столкнуть кого-нибудь, то это будет уже не его, местного жителя, дело — он свое сделал уже, построил мост. И даже несколько кругов на нем развесил. Представляешь картинку?

— Кажется, да, — Атеннэс слегка нахмурился. — Но при чем тут…

— Эх, значит, не дошло! — звонко хлопнул себя ладонями по бедрам таймэриннэ. — Мы построили вам мост — через эту вашу войну. Хотя могли бы просто позволить вам прикончить друг друга — и иногда очень хотелось, поверь. Мы даже возвращаем постепенно тех, кто погиб почти в самом конце — это помогает укрепить мост, если ты понимаешь, о чем я. Но мы не можем больше ловить каждого, кто решит прыгнуть с моста — это вредно для вас же самих. Возможность потерять жизнь заставляет ее ценить, понимаешь? Иначе вы будете жить… понарошку. И так никогда и не поумнеете, а я думаю, что вам давно пора…

Перонажи — Рэтчет и Дрифт. МТМТЕ

— Ты же не веришь ни в каких Рыцарей Кибертрона, честно признайся. Зачем тогда полетел?

— Честно признаться? А что, разве я притворялся, что верю? Я верить вообще не умею, ты мне факты покажи! А у вас с Роддерсом одни сказки, а не факты. Зачем полетел? А… достало все. Вроде как война кончилась, все должны радоваться. А какая там к шаркам радость? Все живут по инерции, все разваливается, да я и сам разваливаться начал. Рыцарей этих ваших не найдем, так может, что другое найдем. Хоть какую-то надежду…

— Ну, а если все же найдем Рыцарей, ты что скажешь?

— «Привет, — скажу, — Ну, как, хорошо повеселились, поганцы?»

— Ты это о чем?

— Знаешь, Дрифт… Я тут как-то думал и решил, что если эти пресловутые Рыцари вопреки здравому смыслу и науке все же существуют, то… с чего бы им нам помогать? Всю эту пропасть миллионов лет, всю эту войну проклятую, даже носа не показали и даже пальцем не шевельнули! Или все же шевелили? Фишки двигали, кубики кидали…

— Какие кубики? Ты что-то заговариваешься совсем, заработался что ли? Вроде в медблоке тихо…

— Да такие, шлак, кубики, которые вон у Сверва иногда кидают. Очередная земная зараза. «Настолка» там или «дэнжен» или еще что-то — из Сверва эти словечки так и сыпятся. Я как-то посмотрел — фигурки каких-то персонажей, монстров и просто фишки, типа армии. Бездельники их двигают, воюют ими, кидают кубики с точками — столько точек выпало — ты убил, а столько — тебя убили… И вот я подумал — а вдруг для этих самых Рыцарей или богов, или кого там еще могущественного выше меры мы — вот такие фигурки или фишки? Играют они нами под энджэкс, весело им. Несколько тысяч фишек смахнули со стола — и ладно, фигуру потеряли — грустно, да не очень. А сейчас, может быть, им игра совсем надоела, доска на полке валяется. А фигурки внутри суетятся, на что-то надеются…

— Рэтчет… У меня, кажется, только один вопрос остался. Как ты вообще живешь — с такими мыслями?

— Нужен вам, дуракам — вот и живу. Мысли — чепуха, как пришли так сами и уйдут, в отличие от ваших болячек… Ты-то с чем пришел, Дрифт? Опять что ли на тренировке палец сломал? Что-то часто в последнее время…

— Ничего я не ломал. Просто поговорить захотелось. А теперь, наверное, правда тренироваться пойду — после таких разговоров то ли убиться, то ли убить кого-то хочется. Мало медитирую, должно быть…

— Ну, иди… Мечом маши, медитируй… Только не порть себе ничего — ко мне можно и просто так заходить, когда я не занят, не только приползать, истекая энергоном… Да иди ты уже…

Персонаж — бывший Тарн. Постканонная AU.

Они стояли перед дверями в камеру Вектора Сигмы — полукруглыми, словно люк какого-то шаттла. Ничего помпезного, но и с тем самым люком не спутаешь — изящная строгая классика. Эта дверь — и они пятеро, те, кто получил «приглашение». Все остальное и все остальные остались там, за тремя защитными периметрами, которые пропустили их компанию так же просто, как хозяина — двери собственного дома.

Теперь они стояли и смотрели на последнюю дверь. Уверенности, что она откроется, не было. По крайней мере, у него не было. Остальные были похожи на отличников перед выпускным испытанием — немного мандража, но в целом скорее предвкушение и любопытство, чем страх. Все автоботы — кроме него. В самом деле, чего им бояться? Хотя он знавал не так уж мало носивших Алый знак, которые смогли удивить даже его, вроде бы измерившего самые темные глубины…

А бояться им все же стоит, подумал он. Дверь-то, конечно, откроется, иначе это была бы очень странная шутка пусть и тоже очень странной, но не замеченной в розыгрышах силы. А вот что, если никто из них не останется прежним? Удивительно, но первым эту мысль выразил Родимус — в своей манере, конечно. «Что же это получается — я буду делать Матрицы и плакать фотонными кристаллами? А что с моим альтмодом — он не изменится? Я не хочу превращаться в какую-то палку, даже красивую!»

Альтмод… Это последнее, о чем следовало волноваться. Ему было не в новинку меняться до неузнаваемости. А вот сохранится ли память, личность? Или то новое, что войдет в него, просто наденет его корпус, как броню, а его искра забудет себя? Ему очень не хотелось забывать — даже после пережитой пытки воспоминаниями, по сравнению с которой видения в зарядной капсуле на Мессатине казались легким развлекательным фильмом. Нет, он ни в чем не каялся — считал это бессмысленным занятием. Просто составил для себя еще один список — глупостей, ошибок, заблуждений, ненужных жестокостей… Забыть все это было бы… несправедливо. Были и светлые моменты, он даже удивлялся, как их оказалось много. А потом стало еще больше, хотя он был уверен, что не заслужил этого. А еще оставались те, кто был ему по-прежнему — или по-новому — дорог… Они ждали его снаружи. Неужели он скользнет по ним равнодушным взглядом или как-то благословит свысока…

Странно, но раньше он никогда не дорожил своей индивидуальностью… Привык считать себя пустой оболочкой, которую кто-то должен чем-то наполнить. У него и имени-то настоящего никогда не было, его искра просто не смогла назвать себя и кузнецы, должно быть, в шутку, придумали ему имя сами. Дамус — «даем тебе». И ему почти всегда кто-то что-то давал — какой-то смысл, позволявший жить дальше, новые умения, новый корпус, новые важные задания, новую жизнь. Даже когда он вроде бы делал выбор сам, это на поверку оказывалось частью чужого плана. А вот теперь, совсем недавно, что-то вроде бы начало меняться. И вот опять, кажется, все решили за него…

Когда дверь, наконец, начала медленно открываться и изнутри хлынул поток золотого света, он решил, что постарается сохранить как можно больше из того, что научился чувствовать и понимать за последнее время. Все, что мог наконец-то назвать настоящим. Не как коллекционер или скряга. Не ради себя. А там… как получится.