Часовой механизм (гет)

В девять часов вечера дом на Брэттл-стрит замер в ожидании, как он делал каждый вечер. Напольные часы в холле только что закончили свой мягкий, авторитетный звон, и последние звуки их колокольчиков затихали в штукатурке и полированном дереве. Эдвин Джарвис двигался по комнатам на первом этаже с тихой, размеренной сдержанностью человека, готовящего судно к долгому и мирному путешествию.

Он проверил замок на входной двери не потому, что сомневался в нем, а потому что сам ритуал проверки был своего рода молитвой. Подтверждением. Он перешел на кухню, где на плите стоял пустой и прохладный синий эмалированный чайник, а чашки отдыхали на блюдцах, словно две маленькие, терпеливые луны. Он отщипнул засохший стебель от аспидистры на подоконнике. Ее широкие темно-зеленые листья на ощупь напоминало вощеную ткань. Растение процветало. Это, подумал он, было их с Аной очередной маленькой победой.

Он поднялся по лестнице, скользя рукой по перилам, отполированным десятилетиями прикосновений чужих рук, думая о десятой ступеньке, той, что скрипела, и переступил через нее со старой, привычной грацией. Наверху, на лестничной площадке дверь в их спальню была приоткрыта, и мягкий янтарный свет лился в коридор.

Ана уже сидела в постели, откинувшись на подушки с открытой книгой на коленях. Она не читала. Ее рыжие волосы мягко колыхались на белом льняном полотне наволочки пока взгляд был устремлен на него — теплый и загадочный.

— Дом в порядке? — спросила она тихо, с едва уловимым акцентом в голосе, пережившим войну, эмиграцию и путешествие через океан.

— В полном порядке, — ответил Эдвин, развязывая галстук. — Заверил меня, что он не будет совершать никаких ночных прогулок.

Ана улыбнулась понимающей улыбкой. — Это хорошо. Он у нас с характером.

Она наблюдала, как он аккуратно, почти литургически, складывает галстук.

— Усерден как всегда, да, дорогой?

— Любовь моя, — сказал он, садясь на край кровати, чтобы снять обувь, — усердие — это единственная магия, известная мне. Оно удерживает мой мир на своем месте.

Когда за окном темнело, его магия была нужна ему сильнее всего как защита от чувства, что это лишь сон. Он до сих пор так и не смог поверить в свою невероятную, захватывающую дух удачу, и неверие ощущалось почти как физическое головокружение. Твердый пол начинал уходить из под ног, превращаясь в качающуюся палубу корабля, запах страха и дизельного топлива. Он сделал это. Он, Эдвин Джарвис, человек, чьей суть была приверженность протоколу и надлежащему порядку вещей, нарушил все законы, бросил вызов всем властям и поставил на кон свою душу, рискуя почти неминуемой смертью, которая его ожидала, и все это ради того, чтобы вытащить Ану из жерла войны в Венгрии, чтобы спасти ее от страшной судьбы ее народа. И это было, в странной, безжалостной арифметике любви, справедливой ценой. Мир без неё был бы бухгалтерской книгой, уравновешенной до нуля. Он не стоил ничего.

Он скользнул в постель рядом с ней на прохладные простыни, пахнущин лавандой и чистым бельем. Ана положила книгу на тумбочку и повернулась к нему лицом. С полузакрытыми глазами она вдруг показалась ему удивительно похожа на кошку. Она чувствовала где самое теплое место, и она чувствовала в нем тот хаос, который он так тщательно сдерживал.

— Ты снова об этом думаешь, — пробормотала она, и это не было вопросом.

— Иногда… мне трудно не думать, — признался он и протянул руку, откидывая упавшую прядь волос с ее щеки. — О самой… дерзости нашего существования. Большую часть времени я не могу поверить, что это реально. Что мне посчастливилось оказаться здесь. Что ты здесь.

— От меня очень трудно избавиться, — сказала она со смешком. — Спроси войну.

— Я бы предпочел этого не делать, — сказал он, притворно вздрогнув. — Она далеко и она закончилась.

Она посмотрела ему в глаза. — Иногда мне кажется, что она просто спит. Внутри нас. Внутри других людей. И её когти все еще с ней.

Эдвин почувствовал знакомый холодок. Это была единственная тень в идеальной, залитой солнцем комнате его жизни. Страх, что все это — хрупкая иллюзия, шаткий пузырь покоя, который некая невидимая сила неизбежно когда-нибудь разобьет.

— Мистер Старк сегодня сравнил меня с Золушкой, — сказал он чтобы заставить себя улынуться. Говорит, женатым мужчинам обычно свойственно убегать из дома, а не домой. И спросил, как я могу не чувствовать себя в ловушке, когда мой дом похож на швейцарские часы.

Ана рассмеялась, звонко и музыкально.

— Скорее, это он в ловушке, пленник собственного гения. Он думает то же самое о своей работе, понимаешь? Он в ужасе от неё и не может от неё оторваться.

Она подвинулась ближе, её рука нашла его под одеялом. Её пальцы были тёплыми. — Но ты ему не сказал.

— Что не сказал?

— Что тиканье часов — это знак исправного механизма. Быть его частью это не ловушка. Это свобода.

Эдвин помолчал немного, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Она так часто оказывалась совершенно права. Говард видел структуру и представлял себе клетку. Эдвин же видел в ней оплот. Крепость, тщательно выстроенную против бесформенной, ужасающей тьмы. Той самой тьмы, которую он помнил. Той тьмы, которая чуть не поглотила их обоих.

— У меня такое чувство, будто мы живём в долг, — прошептал он и голосу стало тесно у него в горле. — Я боюсь, что-то страшное придёт за нами однажды.

Ана приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. Ее лицо вдруг стало серьезным, в темных глазах отразился золотистый свет.

— Нет, мой дорогой. Это не долг, который нужно выплатить. Это борьба, в которой нужно победить. И мы боремся. Не оружием а нашей кухней. Нашими цветами. Нашим домом. Они говорят тьме, что мы ещё живы.

Она неопределенно указала на окно, на ряд растений в горшках, стоящих словно зеленые стражи в темноте.

Она все понимала. Конечно, она понимала.

Он выключил лампу на своей стороне. Комната погрузилась в темноту, освещенную лишь слабым серебристым светом луны, проникающим сквозь окно. Он устроился поудобнее, и Ана сделала то же самое, свернувшись калачиком на своем обычном месте рядом с ним. Ее голова покоилась на сгибе его руки, ее дыхание мягко обволакивало его плечо. Она была живым теплом, защищающим его от холода его воспоминаний. Он чувствовал её дыхание на своей коже и знал с ужасающей и глубокой уверенностью, что весь смысл его жизни заключается в этой хрупкой радости.

Он закрыл глаза. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тихим вздохом радиатора. Они победили. Завтра они проснутся и снова победят. И в безопасной, теплой темноте Эдвин Джарвис позволил себе на мгновение поверить, что это все по-настоящему.